Серия «Быт и нравы дореволюционной России»

В. Е. Маковский "Беспризорные дети"

Остаться сиротой - ситуация, печальная во все времена, а пару столетий назад детям без попечения родителей жилось тем более непросто. Службы соцопеки в современном нам понимании еще не существовало. Надо заметить, что проблема эта была не только в дореволюционной России. Оливерам Твистам, например, в Англии тоже было не сладко.

Круглые сироты могли попасть в приют, в некоторых случаях им назначали опекунов, а в некоторых, увы, они оказывались предоставленными самим себе. В деревнях заботиться о сиротах должна была крестьянская община, и для этого назначался опекун. Чаще всего дети оказывались в доме родственников. В некоторых случаях родители, зная о своей скорой кончине, указывали имена будущих опекунов в завещании. Чем старше дети, тем охотнее их брали в расчёте на лишние рабочие руки. К сожалению, часто желание стать опекуном было продиктовано не желанием помочь, а планами прибрать к рукам имущество покойных родителей. Перед передачей собственности на «ответственное хранение» делали опись вещей. Но на практике их можно было подменить на более дешёвые или вовсе продать, чтобы якобы пустить деньги на содержание опекаемого. Случалось, что такие «благодетели» вели подробный список того, сколько потрачено на ребёнка до его совершеннолетия, вплоть до выставления счетов за молоко или яйца из собственного курятника. То, что всё это время опекуны безвозмездно пользовались имуществом и имели в хозяйстве лишние рабочие руки, они «забывали». Некоторые специально отправляли подростков в город на заработки или в ученики к мастеровым, как тогда говорили, «в люди», надеясь, что те позже не захотят вернуться в родное село. Иногда жертве подобных опекунов после совершеннолетия удавалось отобрать назад свою избу или земельный надел, а скот или иное имущество намного реже.

В. Г. Перов "Дети-сироты на кладбище"

Шокирующие примеры подобного отношения к сиротам описал новгородский корреспондент этнографического бюро князя Тенишева В. А. Антипов. «В д. Миндюкине Колодинской волости лет семь тому назад померли вскоре один за другим мать и отец четверых малолетних детей. Имущества осталось после них: изба, двор, амбар, овин и кое-что из других незначительных построек. Из скота – лошадь, две коровы и несколько штук овец, кое-что из одежды, земледельческих орудий и другого хозяйственного скарбу. Ближайшими родственниками у сирот были: дядя по отцу, две замужние тётки по матери и двоюродный брат. Эти четверо родственников и согласились быть опекунами над малолетними и их имуществом. Завещание у родителей оставлено не было, поэтому родственники и вошли между собою в соглашение. Они собрали сход, и заявили, что берут к себе сирот, а имущества их для сбережения они тоже сами по себе разделят. Старшего мальчика 13-ти лет принял дядя, а на долю сироты из общего имущества дядя взял лошадь со сбруей и всей упряжью, а также и иные принадлежности лошади: сани, телегу, земледельческие орудия и проч. Одна тётка взяла другого мальчика 10-ти лет и остальной скот. Девочку взяла другая тётка. Двухлетнего мальчика принял двоюродный бездетный брат; а из имущества ему поступила остальная постройка. <…> Старшего сироту дядя зимой заставлял работать в кузнице, а летом нанял в овечьи пастухи. Мальчик избаловался, стал пошаливать и покрадовать. Дядя принялся учить его руганью и колотушками. Однажды мальчик будто бы украл у них два яйца из гнезда, и его прогнали с глаз долой. Сирота с год поболтался кое-где, а потом ушёл в Питер. Другого сироту через год же отправили по миру и тем заставили его снискивать себе пропитание. Девочка живёт у тётки, потому что она нужна, как нянька, но жизнь её очень плохая: и недоедает и не досыпает, ходит в лохмотьях. Одному младшему живётся хорошо у бездетного двоюродного брата». Работа в кузнице считалась тяжёлой, а пастуха – в сельской местности самой неблагодарной и неуважаемой. Односельчане опекунов осуждали, но вмешиваться не пытались, также как и помочь этим сиротам.

Приводит корреспондент и другой мрачный пример. «Ни близкие (впрочем, ближе двоюродных не было), ни дальние родственники не согласились быть опекунами сирот, потому что опека эта ничего завидного из себя не представляла: сирот пять человек, а имущества – плохая изба, старый дворишко, амбар, лошадёнка и кое-какая сбруя. Порассуждали крестьяне на сходе и решили: старшего отдать в пастухи в с. Улому коров пасти, двое других пусть тоже сами себе сами хлеб промышляют Христовым именем. Двоих младших согласилась принять, пока сами на ноги не поднимутся, т.е. не будут в состоянии ходить по миру и просить милостыню, бобылка из чужой деревни. За это ей отдали всё имущество сирот, кроме избы». В итоге старший сын пасёт коров, четверо остальных детей собирают подаяния по окрестным деревням. Иногда некоторые люди пускают их помыться или помогают постирать бельё, но не безвозмездно. Разумеется, были и порядочные опекуны, которые действительно заботились о своих подопечных и возвращали всё имущество в целости и сохранности. Многое зависело от нравов конкретной деревни, позиции сельского старосты, местной администрации. Случалось, что в случае отсутствия желающих взять в дом сироту, сход решал содержать его всем вместе, поочередно пуская переночевать, давая продукты и обноски, чтобы было в чём ходить. Если претендентов наоборот оказывалось несколько, и к согласию прийти не удалось, окончательное решение принимало волостное руководство. Если умирала только мать, то отец обычно пытался как можно скорее повторно жениться, и жизнь детей от первого брака во многом зависела от характера мачехи. Если умирал отец, опекуном становилась мать иногда единолично, а иногда для контроля за сохранностью собственности детей назначали дополнительных опекунов, например, братьев покойного.

В случае, если сирота относится к купеческому сословию, опекуна ему назначали из купеческой среды. В этом случае речь шла в первую очередь об ответственности за сохранность имущества и соблюдения прав ребенка. Назначить могли как родственника, так и просто другого члена гильдии, который почившего "коллегу" мог даже не знать. Опекуном быть большинство купцов не хотело, слишком уж это было хлопотно, поэтому если выпадала такая "честь", предпочитали откупаться от чиновников.

Н. А. Касаткин "Осиротели"

Если сирота – дворянин, опекунов назначали также из числа дворян. Они занимались в том числе управлением финансами несовершеннолетних, а за это могли получать свою долю с доходов, например, от имений или процентов по вкладам, если таковые имелись. Многое также зависело от порядочности назначенных лиц. Частую ситуацию описывает Д. Д. Благово в «Рассказах бабушки». Умер богатый помещик Мамонов, затем его жена, и «опекунами над его детьми по его желанию были назначены Анна Николаевна и мой муж, с которым Мамонов был дружен. Из-за этой опеки вышла большая неприятность у Дмитрия Александровича с Неклюдовой: Мамоновы барышни имели прекрасные бриллиантовые вещи, которые Неклюдова задумала продать безо всякой нужды. Мой муж стал ей доказывать, что барышни уже на возрасте и вещи, проданные задёшево, придется опять заказывать и покупать дорого, и не согласился на продажу, и запер ларчик с этими вещами, и взял ключ к себе. Нет, не унялась Неклюдова: отпёрла своим ключом не сказав моему мужу и не спросив разрешения опеки, взяла и всё продала. Муж мой очень был недоволен и, несмотря на всю свою доброту, очень рассердился на Анну Николаевну и заставил её все вещи опять выкупить, чтобы не быть в ответственности пред опекой.

— Опека и не узнает, что вещи проданы, — говорила она ему, — а в-отчете мы этого не покажем.

— Нет, Анна Николаевна, на такой обман я не соглашусь <…> и отчета не подпишу.

Она ужасно расходилась, выбранила его, и после того они долгое время друг на друга дулись и не видались». Анна Николаевна приходилась обворованным девочкам тётей. Официально опека длилась до совершеннолетия, которое формально наступало в 21 год.

Правила усыновления постоянно менялись. В начале 19 века эта процедура была относительно простой, при Николае I процесс стал сложным, на практике почти невозможным, при Александре II усыновителям и усыновлённым снова пошли на встречу. В Российской империи не было тайны усыновления и процедуры лишения родительских прав в нашем современном понимании. То есть усыновление приёмными родителями не отменяло прав и обязанностей его родных. Это теоретически позволяло усыновлять родственника для передачи ему фамилии и титула (на практике это было долго, сложно, но возможно), получить наследство и от приёмных, и от родных родителей и т.д. Усыновить ребёнка мог человек не моложе 30 лет и старше усыновляемого минимум на 18, не имеющий других родных или приёмных детей. Если речь шла о своих незаконнорожденных отпрысках, то с разрешения остальных законных. Так как биологические родители своих прав тоже не лишались, у нового члена семьи мог быть «двойной комплект». Такие ситуации обычно не создавали проблем. Дети и так знали, что они усыновлены, биологические родители радовались, что их чада растут в хороших условиях, а усыновители не возражали против не слишком частых визитов родни. Помимо официально усыновлённых детей были так называемые приёмыши. Эти дети, взятые в семью, но официально в ней не зарегистрированные, поэтому не имевшие прав на наследство. Среди «благородий» таких детей называли воспитанниками. Иногда ими становились бедные родственники, иногда – собственные внебрачные отпрыски, например, от прислуги.

С. И. Грибков "У дверей приюта"

В некоторых случаях дети попадали в приюты, в некоторых, если, находились состоятельные родственники или благотворители, в частные пансионы. Такая «удача», если это слово уместно вообще, улыбнулась детям Катерины Ивановны из «Преступления и наказания». Затеянный ей уличный скандал и предсмертная агония произвели такое впечатление на случайного прохожего, что тот, имея средства, оплатил осиротевшим детям пансион и внёс деньги на их дальнейшее содержание. Приютами и иными богоугодными заведениями в городах обычно ведал Опекунский совет. Характерной особенностью его работы было то, что значительная часть финансирования была либо за счёт меценатов, либо за счёт средств, заработанных самостоятельно. Самым популярным способом для этого было ростовщичество, поэтому совет был одной из самых крупных кредитных организаций того времени, дававшей ссуды многим помещикам под залог имений. Создавать приюты начали при императрице Екатерине II. Как пишет Д. Д. Благово, «много было суждений насчёт Воспитательного дома: кто осуждал, а кто и одобрял, и последних было более. Одни говорили, что не следует делать приюта для незаконных детей, что это значит покрывать беззаконие и покровительствовать разврату, а другие смотрели на это иначе и превозносили милосердие императрицы, что она давала приют для воспитания несчастных младенцев, невиновных в грехе родителей, которые, устыдившись своего увлечения, чтобы скрыть свой позор, может статься, прибегли бы к преступлению и лишили бы жизни невинных младенцев, не имея возможности ни устроить их, ни утаить их, ни воспитать. И в сам деле, до учреждения Воспитательного дома такие ужасные несчастные случаи повторялись очень нередко. Потому хваливших императрицу было более, чем осуждавших».

Ф. С. Журавлев "Дети-нищие"

Правила приёма были разные, и чем старше ребёнок, тем неохотнее его брали. Сами родители (чаще всего матери-одиночки) могли без юридических проволочек отдать малыша младше двух лет. Где-то детей сразу воспитывали в приюте, где-то передавали в раннем детстве в патронатные семьи, а позже забирали назад для обучения, где-то из-за нехватки кормилиц оставляли матерям «на ответственное хранение» и кормление и забирали чуть позже. При этом иногда детям надевли на шею нечто вроде обруча, который невозможно было снять. Делалось это затем, чтобы патронатные семьи не подменили ребенка, если тот, например, умрет или сбежит. Смертность в приютах была намного выше среднего, поэтому иногда их даже называли «фабриками ангелов».

Из книги Д. А. Засосова и В. И. Пызина «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов»: «Часто бывали случаи, когда младенцев «подкидывали» — тайком оставляли в подъездах, перед дверьми квартир, в которых проживали бездетные супруги, в вагонах, на вокзалах и пр. Бывали случаи, когда совершенно посторонние люди брали таких младенцев на воспитание, усыновляли их. Но чаще всего младенцев относили в полицию, а оттуда отправляли в воспитательный дом. Ввиду малого числа кормилиц и распространения инфекционных болезней в воспитательных домах смертность младенцев была ужасающая.

Ввиду переполненности воспитательных домов их администрация отдавала младенцев крестьянкам близлежащих деревень за плату 3-4 рубля в месяц. Бедной крестьянской семье это был небольшой доход, но младенцам там жилось в большинстве случаев несладко. Самое ужасное было в тех случаях, когда подкидыш попадая в руки аферисток, разного жулья, которые посредством этого ребенка выпрашивали деньги....

Неудивительно поэтому, что в Петербурге было много сиротских домов, учрежденных еще Екатериной II. Обычно они находились при сиротских институтах, например при Николаевском сиротском институте. Был дом призрения для детей нижних почтовых служащих и пр. Часто можно было видеть, как по Фонтанке вели бледненьких девочек, шедших чинно за руки парами, в белошвейную мастерскую, — их готовили в белошвейки или кружевницы. Их облик резко отличался от благополучных детей прежде всего тем, что они были коротко стрижены, что не было принято модой. Все одинаково одеты в серые платьица на вырост и с какими-то необычными чепчиками на головах. В окно первого этажа мастерской можно было видеть их склоненные над коклюшками головы, что тогда было модно, — в мещанских домах повсюду на комодах и столиках лежали салфеточки, связанные на коклюшках. Мальчиков мы не встречали, но, наверно, и их обучали какому-нибудь мастерству».

В. Е. Маковский "Две матери. Мать приемная и родная"

Но были и свои плюсы в виде содержания за государственный счёт и бесплатного образования. Всё это привело к тому, что в приюты стали попадать не только сироты и внебрачные дети, но и законные, которых родители не могли или не хотели содержать. В некоторых случаях речь шла о реальном жесте отчаяния из-за голода и нищеты, но часто о банальной хитрости. Маленький ребёнок воспринимался не слишком сентиментальными крестьянами и бедными горожанами как лишний рот. Тратить на него еду и внимание надо, а пользы в хозяйстве никакой. Лет в 5-6 детей уже начинали привлекать к труду, а лет в 10 это уже был полноценный работник и полезный член семьи. Подобные родители сдавали «бесполезных» малышей, а уже подросших забирали назад. Интересную коллизию можно увидеть на картине В. Е. Маковского «Две матери. Мать приёмная и родная» (1906). Благополучная семья усыновила малыша из приюта, но идиллию разрушила явившаяся в дом биологическая мать. Ребёнка она сдала, вероятно, чтобы не кормить в деревне лишний рот, а когда сын подрос и мог стать полезен в хозяйстве, вернулась за ним. Из-за юридических особенностей права имеют и те, и другие. Если крестьянке удастся забрать мальчика, другого ребёнка семье уже не усыновить. Остается либо судиться, либо попытаться откупиться.

А. И. Корзухин "Возвращение из города" (1870)

Крестьянские дома в разных губерниях могли заметно отличаться, но все же были у них и общие черты. Об этом и будет сегодняшний пост, а в качестве иллюстраций - замечательные картины русских художников.

Большая часть дореволюционных сельских построек представляла собой срубы – здания, стены которых собраны из бревен. Срубы были разных видов. Самая простая изба, где жили в прямом смысле в четырех стенах, потому что внутри было только одно общее помещение, называлась клетью. Более удобный вариант – так называемая пятистенка, в которой дополнительная стена делила внутреннее пространство на две неравные части. В небольших сенях, своего рода предбаннике, могли хранить инвентарь, а в теплое время и жить. Второе – основное помещение – было жилым. Реже встречались избы-шестистенки, где помещение делили уже две параллельные стены натрое. В избе крестовике основное помещение делилось двумя перпендикулярно расположенными стенами, образуя четыре помещения. Обычно в таких домах жили большие семьи с несколькими женатыми сыновьями. Иногда к основному строению делали дополнительные пристройки. Например, к пятистенке пристраивали новое помещение, выполнявшее функцию сеней, а прежние сени делали жилыми. Или другой распространенный вариант – строились две избы-клети, и соединялись общими сенями. Иногда под основным помещением находилось еще одно, обычно используемое для хозяйственных нужд, для содержания скотины. Оно называлось подклетом. Подклеты делались в хозяйственных постройках. На втором этаже в этом случае чаще всего находился сенник. Чердак использовался для хозяйственных нужд. Там могли положить старые или редко используемые вещи и даже хранить некоторые продукты. Также в избе был погреб, в котором на летнее время заранее обустраивали ледник. Иногда ледник мог быть вынесен в качестве отдельного помещения. В некоторых местностях жилой дом и хозяйственные постройки были соединены в единый комплекс под общей крышей и образовывали закрытый двор, а в некоторых здания стояли разрозненно.

Иногда семьи строили избы своими силами, иногда нанимали кого-то из односельчан. Встречались и своего рода дома-«конструкторы». Известный этнограф А. В. Терещенко описывал их в книге «Быт русского народа» (1848): «За всем тем доселе в обыкновении делать хижины из срубов. Это подало повод многим иностранцам, бывшим у нас из любопытства или по делам службы, с XVI по XIX в. писать и разглашать нелепости, что на торгах продают подвижные и перевозные дома, не рассудив о невозможности и не вникнув в сущность самого дела. Читавшие таковые описания, разумеется, верили и, быть может, еще думали, что у нас продают на рынках готовые палаты и дворцы! Делание изб из срубов происходит в лесных и приречных местах в промежутке земледельческих работ. Составляют четвероугольник из четырех бревен и связывают их в концах зарубками, называемыми венцом. Таковых венцов складывают в несколько рядов, плотно друг на друга, пока вышина будет соответствовать требуемой ширине и сбору материала для постройки. Сложенный с венцами костер называется срубом, который сплавляют потом на плотах в безлесные места и продают. По перемеченным венцам разбирают сруб и перевозят куда надобно для постройки; его могут поставить четыре человека в неделю; из него делают, кроме изб, хлева, амбары, овины и клети». Щели конопатили паклей, а крышу часто крыли соломой, иногда тесом. Полы обычно были дощатые, но не были редкостью и земляные. Это было возможно в том числе потому, что избы не имели фундамента в современном понимании. Опоры размещались по углам зданий, и только в крупных строениях были дополнительные опоры под стенами. Под потолком располагались полати, напоминавшие нары. Согласно словарю В. И. Даля, «полати (от половина) — вообще, помост или подмост, настилка, поднятая выше пола и головы; затем: помост в крестьянской избе, от печи до противной стены (над дверьми, и к койнику, либо по другую сторону, к кути); три угла полатей примыкают к стенам, четвёртый к голбцу, или палатному столбу, а настилка лежит, в одну сторону от столба, на палатном брусе, в другую же — на воронце; это род полуэтажа, антресолей, полезных, ради тесноты в избе и для тепла; общая спальня. Встарь полати бывали и в боярских хоромах». На них часто спали дети и подростки. Даже в 18 веке вместо стекол иногда использовали слюду или бычий пузырь. По мере того, как стекла становились дешевле и доступнее, окна стали именно стеклить, да и сами размеры оконных проемов становились больше.

Г. Л. Чайников "На полотях" (1989)

Начало строительства избы часто сопровождалась различными ритуалами. Когда уже было уложено два первых венца будущего дома, устраивали праздник. В восточном углу (а в некоторых местностях в каждом углу) венца делали небольшую выемку и помещали в нее коробочку с монетами или иными символами благополучия. Для молебна приглашали церковнослужителей. В. И. Пызин и Д. А. Засосов в книге «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов» вспоминают данное ответственное мероприятие так: «Начинался молебен с водосвятием. Священник при пении молитв погружал крест в миску с водой, вода становилась «святой». Молились о “ниспослании благодати и благоденствия дому сему”, дьякон зычным голосом провозглашал “многолетие” хозяину и его потомству. Затем все подходили целовать крест, при этом священник кропил каждого “святой” водой. Десятник вставлял в гнездо свинцовую коробочку и наливал в нее вареного постного (обычно так называемого деревянного) масла. Потом все подходили к гнезду: сначала священник, который кропил «святой» водой эту коробочку, затем хозяин, его близкие и гости, причем каждый клал в коробочку монету чеканки того года, в который производилась закладка. Затем края коробочки загибались наглухо и сразу же над коробочкой укладывалось два-три ряда кирпичей, а в деревянных домах гнездо с коробочкой забивалось деревянной пробкой. Тотчас вслед за этим укладывался заранее заготовленный следующий венец. Далее с песнопениями молитв обходили всю постройку, причем священник все время кропил, а дьякон кадил. По окончании этого ритуала хозяин приглашал всех “откушать хлеба-соли”». Следующим важным этапом строительства была установка матки – балки, расположенной поперек сруба, которая поддерживала потолок. Матка имела для крестьян сакральное значение.

В. И. Максимов "Русская изба" (1869)

Избы могли топиться по-белому, когда в доме был дымоход. Но значительная часть сельских домов топилась по-черному, и дым выходил не через трубу, а через небольшие окошки. Считалось, что таким образом легче сохранять тепло и меньше расход топлива. Изба, топившаяся по-черному, называлась курной. Печной угол считался женским. Иногда его отгораживали занавесом. Мужской угол располагался ближе ко входу и красному углу. Красный угол традиционно находился о диагонали от печи и считался важнейшей частью дома. В нем помещалась божница. Среди икон непременно были изображения Иисуса и Богородицы. Часто встречались также иконы Николая Чудотворца, Сергия Радонежского, Серафима Саровского, Георгия Победоносца, а также именные иконы. Там же непременно горела лампада. В качестве освещения в темное время суток иногда использовались масляные лампы, сальные свечи, но довольно часто все ограничивалось лучинами, которые помещались в  светцы. Вдоль стен стояли лавки, которые были также спальными местами. Платяных шкафов в избах не было, а большую часть одежды хранили в сундуках. То, в чем ходили постоянно, могли просто вешать на крючки. При этом некоторыми предметами гардероба могли пользоваться сразу несколько членов семьи. Посуду и хозяйственную утварь хранили на полках, иногда в печи, но встречались и небольшие посудные шкафчики.

Говоря о крестьянском быте, важно учитывать, что уровень жизни крестьян зависел от многих факторов. От региона (были губернии более благополучные и, наоборот, в том числе из-за климата и наличия тех или иных промыслов), от работы всего местного руководства (от самого губернатора до сельского старосты), от позиции помещиков (что прекрасно показано, например, в «Мертвых душах» Н. В. Гоголя), трудолюбия и рачительности конкретной семьи. И даже в одной деревне могли соседствовать нищета и благополучие. К тому же многие современники отмечали, что у крестьян признаками достатка в первую очередь были не изба, а развитие хозяйства в целом, наличие большого количества скотины, земли, урожая и т.д. В быту же многие люди были непритязательны и о личных удобствах заботились меньше. Разным могло быть и отношение к гигиене. Где-то за чистотой следили бдительно, регулярно делали уборку, а на полу стелили аккуратные половички. А где-то могли мыть пол несколько раз в год и даже в мороз запускать в избу скотину.

И. Л. Горохов "В избе" (1895)

Митрополит Вениамин Федченков (1880 – 1961), рассказывая о детстве, так вспоминает суровый быт своих бедных односельчан: «А хаты их - небольшие, зимой обваливали стены и окошки почти до верха навозом и соломой, чтобы теплее было. Но зато в избе стоял такой тяжелый воздух, что и дышать трудно. А тут еще, как известно, то телка нужно взять в избу от отелившейся коровы, то кур на яйцах посадить под лавку. Да еще и печь нужно закрыть, заглушить пораньше, чтобы не вытянуло всего тепла: от этого угары. И наша семья так привыкла к ним, даже не допускала мысли, что были где дома без угаров. Не верится, а правда». Сходную картину можно увидеть в воспоминаниях священника А. И Розанова. «Первая деревня, куда мы заехали отогреться и покормить лошадей, была деревня мордовская. Мы выбрали получше избу и заехали. Но оказалось, что изба устроена была, как называется у них, “по черному”, и в это время топилась. Избы, которые топятся “по черному”, строятся не у одних мордвов, но и у многих русских, в захолустьях. Избы эти устраиваются: из глины сбивается огромная печь, но без дымовой трубы, а потому весь дым, при топке, идет в избу. Не смотря на то, что дверь на это время отворяют, изба наполняется дымом до того, что чистого местечка остается всего четверти на две от полу. В это время ни стоять, ни сидеть и ни прилечь негде, - нет дыму только у самого пола, но так как дверь отворяется, то прилечь нельзя и там от холода из отворенной двери. От ежедневной копоти, с потолка, полатей и полок висят сосульки, как сталактиты. Падающие капли копоти образуют внизу всюду сталагмиты. Побывать в такой избе и не выпачкаться донельзя нет никакой возможности. Полов и лавок крестьяне эти не моют никогда и только раз 5-10 в год подчищают скребками; самые даже столы грязны до невозможности. Сквозь густой дым людей едва видно, но между тем ребятишки лежат себе на полатях, свесив головы, и - ничего. Тут же под столом лежало несколько собак, а в углу теленок и свинья с поросятами». Вспоминает Розанов и еще одно жилище, ставшее для его семьи временным пристанищем. «У этого крестьянина было две избы,- одна в улицу, другая во двор, с общими сенями и под одной соломенною крышей. В семье были: старик, старуха, три сына женатых и с дюжину ребятишек всех родов и сортов. Нам отвели переднюю. Вся семья перебралась в заднюю, но старик и старуха остались с нами. Изба эта лучше сторожки была немногим, но за то сухая. В ней кругом были лавки, а вверху полати; топилась "по белому"; пол дырявый и грязный-прегрязный, с двумя оконцами в улицу и одним во двор. Я спрашиваю: “Моете ли вы когда-нибудь пол?” - Как же, моем каждый год, к Пасхе!» 

Медик Г. И. Попов в исследовании «Русская народно-бытовая медицина» отмечал, что «обыкновенно даже в лесистых губерниях семья в 10–15 человек, имея две избы, зимнюю и летнюю, ютится зимой только в одной. Если изба хорошо «держит тепло», температура здесь бывает нередко положительно банная и лишь разбавляется струями холодного воздуха, врывающимися через постоянно открываемую дверь. Неблагоприятное влияние такой естественной вентиляции, в смысле возможности простуды, усиливается тем, что при русских избах обыкновенно устраиваются только холодные сени и часто нет никаких, а изба состоит из одной сплошной комнаты, пол которой, кроме печи и полатей, является и кроватью жильцов. Там, где лесу мало, а изба уже поизносилась, в ней холодно, она промерзает и обитатели ее часто хронически дрогнут. Если в первой избе температура достигает 20–26° и выше по Р°, то здесь бывает ниже 10°, а ночью спускается иногда до того, что замерзает вода. Правда, в таких избах, сидя на печи, в шубах, и экономя тепло, иногда стараются закрыть трубу пораньше и “захватить дух”, но за это платятся угаром. Не говоря о тех крестьянских избах, которые топятся еще до сих пор по-черному, многие из них часто содержат воздух удушливый и спертый, а. нередко и зловонный, так как, кроме взрослых членов семьи и маленьких ребят, здесь довольно часто обитают коровы, молодые телята и ягнята, живут курицы и ночуют собаки и кошки.

И. Л. Горохов "Девочка с котятами" (1895)

Совсем другую картину можно увидеть в отчете новгородского корреспондента Этнографического бюро Тенишева. «Художественный вкус крестьян нашей местности не особенно развит. Внутри дома еще любят украшать стены портретами, картинами и картинками, а украшений собственного производства снаружи очень мало. Фигуры и рисунки однообразны и бедны по содержанию. На гребне крыши вырезают грубого конька или петушка. Зажиточные на потолке под крышей иногда устраивают светелки с итальянским окном. Косяки окон некоторые украшают резьбой и красят. Любимые цвета белый, синий, красный, желтый. Зажиточные крестьяне обшивают свои дома тесом, по которому вырезают разные геометрические фигуры, иногда и целые, довольно сложные сочетания из этих фигур. Над крыльцом не редко устраивают крыши, бока сбивают тесом и украшают резьбой. Вот и есть наружные украшения. В последнее время замечается стремление крестьян около своих домов, под передними окнами, устраивать палисадники. Богатые делают эти палисадники тесовые фигурчатые, а бедные из жердей и частокола. В палисадах сажают березки, рябинки — любимые у всех деревья, — маки, подсолнухи. Первое украшение внутри дома — божница, куда ставят «образа» — иконы, иногда покрытые дешевой позолотой. Чаще всего встречаются иконы Спасителя, Божией Матери, Иоанна Крестителя, Георгия Победоносца, Николая Чудотворца и местных престольных праздников. На божницах некоторые хранят венчальные свечи, украшенные цветными бантиками, пучки вербы. К лампадке привешивают сахарное или фарфоровое яйцо, а иногда какую-нибудь фигурку, сделанную из соломы: яйцо, крестик, треугольник, кубик ит. п. Стены в домах зажиточные оклеивают обоями, а бедные — газетной бумагой, разными картинами из иллюстрированных и модных журналов, даже бумажки от конфет и то идут в дело. Как-то жена одной девочке из соседней деревни дала несколько картинок из модного журнала. Вечером того же дня приходят три девочки и один мальчик просить “баской бумажки” (“бас” — украшение). На другой день детей пришло уже целый десяток, а сзади за ними довольно пожилой мужик. А тебе то зачем картинки? — спросила жена. — Да у меня, матушка, уже целая стена оклеена картинками, другую начал». Мужик был очень доволен, когда и на его долю досталось несколько листов моды. В каждой избе можно встретить по нескольку картин. У зажиточных эти картины литографические и хромолитографические, у бедных простые лубочные. Поближе к божнице прибиты картины религиозного содержания, за ними идут портреты Государя, Государыни и других лиц царствующего дома, отца Иоанна Кронштадтского, популярных военных генералов, сказочных богатырей и других лиц. Если в семье есть кончивший курс сельской и другой школы, то его свидетельство всегда висит на видном месте, часто в рамках и за стеклом. На стене встретишь маленькое или большое зеркало, на которое в праздники вешают расшитое полотенце. К потолку иногда привешивают разные фигуры, вырезанные из бумаги или сделанные из соломы. Из фигур, чаще всего встречающихся на украшениях снаружи дома, это коньки или одна голова лошади и петушка. Большинство крестьян предпочитают эти фигуры бессознательно, один глядя на другого. Но один старик объяснил мне и смысл этих фигур. Лошадь самое любимое животное дедушки домового, которому нравятся и изображения этого животного. Дедушка домовой, видя со стороны хозяина к себе внимание, выражающееся в том, что для него делают фигурки животного, благосклоннее относится ко всему дому, в котором он имеет свое местопребывание. Петух — враг всех злых духов. Ведь известно, что черт всякие каверзы может делать только до тех пор, пока петух не пропоет. Столы окрашивают в какую-нибудь краску и вырисовывают на нем разные фигуры, чаще всего круги. Крестьянин, у которого есть самовар, чайную посуду хранит в нарочно сделанном шкафчике со стеклянными дверцами. Внутренние стены чайного шкафчика всегда почти оклеены куском обоев или разными картинками. Стенные часы служат не последним украшением. У богатых с громким боем. В тех домах, где есть девушки, на окнах изредка можно встретить горшочки с геранью; стручковым перцем; петушьим гребешком, иногда вместо цветов в горшочки воткнуты прутики от веника на веточках которых красуются вырезанные фигурами полоски белой или цветной бумаги». Описание относится к концу 19 – началу 20 века.

Пожалуй, одни из самых интересных и документально точных картин, посвященных крестьянскому быту, принадлежат кисти художника-передвижника В. И. Максимова, который сам родился и вырос в деревне.

"Больной муж" (1881)

Мужчина лежит в красном углу

"Кто там?" (1879)

«Красный угол в избе», 1869

«Бабушкины сказки» (1867)

На этой картине можно увидеть лучину.

«Единственный учитель», конец 1890-х годов

«Будущий кормилец» 1869

«Слепой хозяин» (1884)

«Мальчик-механик» (1871)

«Бедный ужин» (1869)

А эта картина поначалу вызвала критику современников. Как так, в названии слово "ужин", а стол пустой. Как ни вспомнишь поговорку "сытый голодного не разумеет".

«Сборы на гулянье» (1869)

А этот сюжет актуален и сейчас. Девушки собираются на гулянья, принарядились и рассчитывают весело провести время. А вот молодой женщине с ребенком придется остаться дома, уже так не погуляешь.

Часть информации взята тут

Засосов Д. А., Пызин В. И. «Из жизни Петербурга 1890-1910-х годов»

Попов Г. И. «Русская народно-бытовая медицина» (1903)

Розанов А. И. «Записки сельского священника. Быт и нужды православного духовенства» (1882)

Терещенко А. В. «Быт русского народа» (1848)

Митрополит Вениамин Федченков "На рубеже двух эпох"

Мои очерки о дореволюционном быте можно прочитать тут

https://author.today/work/145624

В конце этого поста есть навигация по предыдущим постам

М. Зичи "Представление в Большом театре"

У меня уже был пост о том, что представлял собой дореволюционный театр. Теперь речь пойдет о том, какие курьезные ситуации иногда случались на сцене и за кулисами.  Театральная жизнь до революции била ключом, ведь хлеба и зрелищ людям хотелось всегда. Пьес ставили много, что иногда сказывалось на их качестве, поэтому непредвиденные ситуации возникали постоянно.

Важнейшим навыком артиста было умение выходить из непредвиденных ситуаций, а они случались довольно часто. В 1819 году Жильбер-Пиксекур написал малопримечательную псевдоисторическую пьесу в трёх актах, сюжетом которой послужила средневековая легенда о рыцарях Обри де Мондидье и Ришаре де Макере. Макер позавидовал более успешному товарищу, убил его во время охоты, а тело спрятал в лесу. Борзая, ставшая единственной свидетельницей преступления, помогла отыскать труп хозяина, а при встрече с убийцей на улице каждый раз бросалась на того с громким лаем. Поведение собаки привлекло внимание короля, было проведено расследование, и злодей был изобличён. В Петербурге пьесу с успехам играла немецкая труппа. Найти дрессированную борзую не удалось. Пришлось согласиться на предложенного одним жившим в столице немцем дрессированного пуделя, и гонорар четырёхлапого артиста был выше, чем у многих людей. Актёр Толченов решил использовать пьесу для своего бенефиса. В русском переводе её назвали «Обриева Собака». С позволения хозяина Толченов взял пуделя по кличке Тромпет в свою квартиру и довольно долго репетировал, однако одна сцена не получалась: Тромпет не бросался с лаем на убийцу. Находчивый немец предложил приманить пуделя колбасой, и тот действительно начал бросаться на руку с приготовленным угощением. Однако актёр Брянский, игравший убитого рыцаря, решил подшутить. Он также запасся колбасой и в финальной сцене высунул руку из-за кулис. Колбаса шутника располагалась ближе к полу, поэтому достать её было легче, и Томпет направился в совершенно другую сторону. Когда растерянный Толченов кричал «Отбейте от меня эту собаку, она меня растерзает!» в след убегающему пуделю, публика начала смеяться, и драма превратилась в комедию. Бенефис обернулся фиаско. После этого пьесу показывали ещё несколько раз с большим успехом, и за кулисами дежурил сам хозяин Томпета во избежание новых происшествий.

В зрительном зале страсти могли бурлить даже сильнее, чем на сцене. Из воспоминаний В. А. Теляковского, последнего управляющего императорскими театрами: «Один купец, окончив свои дела, вероятно, не без посещения ресторана “Эрмитаж” или Большого Московского трактира, купил билет на балет “Дон Кихот”. В то время Шаляпин пел в Москве оперу Массне того же названия. Купец был уверен, что услышит “Дон Кихота” с Шаляпиным. Просидев первое действие балета в первом ряду и немного отрезвясь, он стал беспокоиться, что всё Шаляпин не появляется. Тогда он сначала строго запросил капельдинера, а потом пошёл делать скандал у кассы, что его надули. Дело это пришлось разбирать полицмейстеру театров Переяславцеву, ибо купец ссылался на кассиршу, которая будто бы сказала ему, что Шаляпин поёт. Оказалось, что билет у него куплен был не в кассе, а у барышника, который, вероятно, учёл его ненормальное состояние и на вопрос, поёт ли в балете Шаляпин, ответил, что, конечно, поёт и получил баснословные деньги за кресло... В Петербурге вообще мало принято было ездить в театр выпивши, а в Москве – состояние это в подобном случае не считалось неприличным: таковы уж были издавна обычаи в первопрестольной. Вообще в этих столицах на многое вкусы были различные.

В Москве публика и аплодирует своеобразно, особенно если поёт “милашка тенор” или танцует излюбленная балерина. Махали не только платками, но и простынями и дамскими накидками в верхних ярусах, <…> один из студентов Московского университета в Большом театре, увлекшись аплодисментами и маханием дамской кофтой балерине Рославлевой, упал из ложи второго яруса в партер, причём сломал по дороге бронзовое бра и кресло. <…> Когда прибежали взволнованные полицмейстер и доктор, то, к удивлению своему, констатировали только факт разрушения казённого имущества; что касается студента, то он, отделавшись сравнительно лёгкими ушибами, хладнокровно заявил о своём желании снова вернуться наверх, на своё место, дабы продолжать смотреть следующий акт балета, обещая быть в дальнейшем более осторожным с казённой бронзой и мебелью.»

К. Сомов "Русский балет"

Если спектакль или игра актёров публике не нравились, в зале могли «шикать». Случались и более эмоциональные способы выражения неудовольствия. Когда управлявший императорскими театрами С. А. Гедеонов начал отдавать лучшие балетные партии своей любовнице, танцовщице весьма посредственной, из зрительного зала часто доносился недовольный гул. Многих злило то, что действительно талантливым артисткам фактически не давали выступать, чтобы на их фоне «звезда» не смотрелась слишком уж бледно. Так бы могло продолжаться ещё долго, если бы известная немецкая балерина Фанни Эльслер не захотела выступить в России. Сначала она из-за границы прислала в дирекцию императорских театров предложение ангажировать ее на несколько представлений, но, так и не получив ответа, решила приехать в Петербург без приглашения. Гедеонов при личной встрече отказался от услуг европейской знаменитости, однако узнавший о приезде Эльслер император Николай I потребовал не только разрешить ей выступить, но и подписать с ней контракт на три года. На это время отечественную «звезду» решено было перевести в Москву. Московская публика отнеслась к балерине ещё менее доброжелательно. На неё не только шикали. Однажды во время представления в неё бросили дохлую кошку! История вызвала скандал, но метателя по горячим следам поймать не удалось. Много лет спустя в этой проделке признался П. А. Булгаков. После отъезда талантливой немки балерина вернулась в столицу, а затем уехала в Париж.

Случались и мрачные происшествия. Известная столичная артистка Катерина Семенова приехала в Москву с гастролями. Первым спектаклем с её участием должна была стать трагедия «Семирамида». Все билеты разлетелись, как горячие пирожки. Однако накануне спектакля московский актёр Кондаков, который играл одну из важных ролей, заболел. Хотя на репетицию он прийти смог, но режиссёра попросил заменить его или отменить спектакль. Режиссёр сообщил об этом директору императорских театров Майкову, но тот не хотел об этом даже слышать. Билеты проданы, публика в нетерпении. На всякий случай пригласили врача, который бегло осмотрел актёра и сказал, что к вечеру тот поправится, и причин для беспокойства нет.

Но врач ошибся. Из воспоминаний актёра П. А. Каратыгина: «Майков, с своей стороны, пугнул беднягу и дал ему заметить, что если из-за его ничтожной болезни спектакль не состоится, то за это не поздоровится ему во всю его жизнь; даже грозился отставить его от службы. Нечего делать! Бедный Кондаков был человек пожилой, семьянин, запуганный, скромный по природе, хотя и изображал на сцене классических злодеев; он покорился необходимости: кое-как окончил репетицию, вечером явился в театр, облачился в мишурную хламиду и, как гладиатор, пошёл на смертную арену, по приказанию начальства. Первый акт прошёл благополучно, но во втором акте, в сцене с Семирамидой, он должен стать перед нею на колени… он стал… и упал мёртвый к ее ногам! Завесу опустили; публика поднялась… из-за кулис все бросились к нему… но… он уже покончил свою жизненную драму!.. апоплексический удар был следствием его болезни. Можно себе представить, какой потрясающий эффект произвела в театре эта роковая катастрофа. Мертвеца отнесли в уборную и совлекли с него мишурное облачение. Тот же эскулап, который поутру не предвидел ничего опасного в болезни, пустил ему кровь, но никакие медицинские меры не могли возвратить жизни бедному труженику. Публика более четверти часа оставалась в недоумении; наконец пришли ей возвестить, что спектакль, по внезапной болезни актёра Кондакова, не может быть окончен». Чтобы избежать скандала и не напугать семью покойного, решено было о смерти сообщить утром. Покойника положили на стол, накрыли простыней и зажгли на другом столе лампадку. Однако на этом злоключения не закончились.

После «Семирамиды» в программе стоял балет. Один из танцовщиков по фамилии Лобанов должен был принять в нём участие. В театре во время трагедии он не присутствовал, так как давал в это время частные уроки, и об отмене дальнейших выступлений не знал. «Вот, часов около 10-ти, отправляется он спокойно на извозчичьей кляче в театр, но вдруг издали замечает, что вокруг театра фонари погашены. <…> С ужасом он представляет себе, какая страшная гроза стряслась над его головой! Наконец, он подъезжает к театру, кругом всё пусто: ни будочников, ни жандармов; нет даже ни одной театральной кареты у подъезда. Опрометью взбегает он наверх. Повсюду тьма, ни одной живой души: не у кого спросить. Кое-как ощупью добрался он до своей уборной (именно той, где был положен покойник), отворил дверь; видит лежит кто-то на столе, закрытый простынею. Полагая, что это должен быть сторож (который, как на грех, в это время вышел куда-то), он тормошит покойника и кричит ему:

— Фадеев, Фадеев! проснись! вставай поскорее! Давно ли кончился спектакль?

Сдёргивает простыню и видит посинелого мертвеца, с сложенными на крест руками, к которым прислонён маленький образок. Легко вообразить себе, что было с танцором в этот момент! С криком бросился он из уборной, сбежал вниз, за кулисами хватился лбом об стену, едва мог отыскать выходные двери и, как полупомешанный, выбежал на улицу. Квартира его находилась довольно далеко от театра, но он шагу не мог сделать: ноги у него подкашивались, он готов был упасть у самого подъезда. По счастию, извозчику, который привёз его, он, впопыхах, забыл отдать деньги, и тот ждал у подъезда его возвращения. Кинувшись в сани, он едва мог выговорить, куда его везти. После этого происшествия бедняк Лобанов недель шесть пролежал в горячке и чуть не отправился вслед за виновником своего смертельного испуга».

Актер Каратыгин сам не раз  попадал в забавные е ситуации. Так однажды в театре  Николай I спросил Каратыгина, мог ли он сыграть самого императора. Тот  сказал, что смог бы, и не только точно изобразил мимику Николая I, но и попросил его голосом выдать себе двойное жалование. Просьба была исполнена. В другой раз неожиданная проблема возникла при постановке написанной им же пьесы «Булочная, или Петербургский немец». Премьера, состоявшаяся в 1843 году, прошла успешно, однако после этого пьесу неожиданно запретили, а отпечатанные копии текста стали изымать. Оказалось, что пьеса была запрещена под давлением полиции. Формальным поводом стала жалоба  частного пристава с Васильевского острова, где и происходит действие. Пристава якобы возмутила фраза булочника «Сам частный пристав забирает здесь булки, хлеб и сухарей», потому что слово «забирает» можно трактовать как берет товар бесплатно. Вот если бы покупал - тогда другое дело. Пристав пожаловался самому министру внутренних дел. Позже запрет все же удалось снять, и пьеса вернулась в репертуар.

В конце этого поста ссылки на другие посты о быте и нравах до революции

Праздник к нам приходит. Новый год и Рождество до революции

К.Брюллов "Гадающая Светлана" (1836) Нижегородский государственный художественный музей

Суеверия и надежда на чудо жили в народе всегда. Пару столетий назад вера в приметы и гадания была совершенно естественной частью жизни. Гаданиями увлекались и малограмотные крестьяне, и люди просвещённые. Условно попытки узнать будущее и прикоснуться к непознанному можно разделить на два вида. К первому уместно отнести разного рода народные суеверия и забавы. Ко второму – деятельность гадалок, псевдоучёных и шарлатанов всех мастей, которые занимались своей сомнительной деятельностью профессионально, и это уже отдельная история.

Из воспоминаний Н. А. Дуровой: «Настали святки, начались игры, переодевания, гадания, подблюдные песни. В нашей стороне всё это сохранилось ещё во всей своей свежести; все мы, старые и молодые, очень протяжно припеваем: слава! и верим, как оракулу, что кому вынется, тому сбудется, не минуется; и я, как мои подруги, шептала на свое золотое кольцо и клала его под салфетку в блюдо; но как я моему кольцу говорила не то, что мои подруги говорили своим, то очень удивлялась, если мне, вместо саней, выходила кошурка! Если которая из подруг не была тут и спрашивала меня на другой день, что тебе вышло: “Да вот эта гадкая кошурка!!” – “Гадкая кошурка!.. Да ведь это лучшая песня из всех!.. Ну, а тебе какой бы хотелось?” Я не могла сказать, какой именно: это была глубокая тайна моя!.. Впрочем, по наружности я ни в чем не отставала от моих подруг и, увлекаемая силою примера и ветренностию моего возраста, делала всё то же, что и они.

В один вечер подруги мои собрались у меня. После всех возможных игр побежали все мы с зеркалом в руках наводить его на месяц; каждая кричала, что видит кого-то, и со страхом, настоящим или притворным, передавала зеркало в руки другой. Дошла очередь до меня; я навела зеркало на месяц и любовалась его ясным ликом... “Ну, что!.. Видишь ли что-нибудь?..” - спрашивали меня со всех сторон. “Постойте! ещё ничего покудова!..” Это я сказала громко и в ту же секунду услыхала, что снег захрустел от чьей-то тяжкой походки; подруги мои взвизгнули и побежали; я проворно оглянулась: это был мой Алкид! Он услыхал мой голос, оторвался и прибежал ко мне, чтоб положить свою голову на моё плечо. Ах, с каким восторгом обняла я крутую шею его!.. Подруги мои воротились, и громкий хохот их заставил доброго коня моего делать картинные прыжки, все, однако ж, вокруг меня; наконец я отвела его к дверям конюшни, и он очень послушно пошёл в своё стойло. <…> Воротясь в залу, подруги мои рассказывали молодым дамам, что мой Алкид и прыжками своими, и брыканием разогнал всех возможных суженых и что они не могли никого увидеть. <…> Решено заключить все роды гаданий бросанием башмака через ворота. <…> Все мы построились в шеренгу против ворот; я была в середине, итак, начинать было не мне; поочередно каждая снимала свой башмак, оборачивалась спиною к воротам и бросала башмак через голову и через ворота. Все мы бежали опрометью смотреть, как он лёг, в которую сторону носком; девица надевала его, и мы опять становились во фрунт. Дошла очередь до меня; я скинула свой атласный светло-голубой башмак, оборотилась спиною к воротам... В это время послышался скрып полозьев; но мимо дома нашего проезжали так же, как и мимо всякого другого, итак, этот скрып не помешал мне сказать моему башмаку, что куда я поеду, чтоб туда он упал носком. С последним словом я бросила его через голову за ворота. Башмаки моих подруг падали тотчас подле ворот; но я была сильнее их, итак, башмак мой полетел выше и далее. В то самое время, как он взвился на воздух из руки моей, какой-то экипаж быстро подкатился, остановился и восклицание: “что это!..” оледенило кровь мою; я окаменела от испуга: это была матушка!.. Она приехала, и башмак мой упал к ней в повозку».

В этом отрывке из мемуаров Дуровой перечислены самые популярные девичьи гадания конца 18 – 19 начала века. Бросить за ворота башмачок, и ждать сватов с той стороны, куда укажет его носок. Навести зеркало на месяц, потому что якобы вместе с небесным светилом могло отразиться и лицо будущего супруга. На «кошурке», как в старину ласково называли кошку, остановимся подробнее. Речь идёт об известном гадании с подблюдными песнями. Вариантов у него было множество, но принцип один. Девушки складывали в блюдо с водой свои кольца, накрывали скатертью или полотенцем, а затем пели подблюдные песни и, не глядя, доставали первое попавшееся украшение. Содержание песни должно было указывать на дальнейшую судьбу. Самая известная песня была такой:

Уж как кличет кот кошурку в печурку спать:

Ты поди, моя кошурка, в печурку спать.

У меня, у кота, есть скляница вина,

Есть скляница вина и конец пирога;

У меня, у кота, и постеля мягка.

Или другой вариант:

Кот кошурку

Звал спать в печурку:

«У печурке спать

Тепло, хорошо».

Диво ули ляду!

Кому спели,

Тому добро

С.Кожин "Святочное гадание"  2008

Кошурка символизировала скорое замужество. Упоминается это гадание и в «Евгении Онегине».

Татьяна любопытным взором

На воск потопленный глядит:

Он чудно вылитым узором

Ей что-то чудное гласит

Из блюда, полного водою,

Выходят кольцы чередою

И вынулось колечко ей

Под песенку старинных дней:

«Там мужички-то всё богаты,

Гребут лопатой серебро;

Кому поем, тому добро И слава!»

Но сулит утраты

Сей песни жалостный напев;

Милей кошурка сердцу дев.

Песня про богатых мужиков, гребущих золото лопатой, не сулила ничего хорошего и даже указывала на скорую смерть. «Кавалерист-девица» Надежда Дурова была не столь романтична, как Татьяна Ларина, и замуж не стремилась, а вот уехать была бы рада из-за непростых отношений с матерью. Правда, в своих мемуарах Дурова умолчала, что в 18 лет под давлением родителей все же вышла замуж, только брак продлился недолго.

В «Евгении Онегине» упомянуты и другие популярные способы узнать о будущем спутнике жизни. Самый простой – спросить на улице имя первого встречного, и жених должен быть его тёзкой. Вот только шутник, встреченный Татьяной, назвался Агафоном. Ещё один способ – гадание в бане – она опробовать так и не решилась из-за страха, навеянного балладой Жуковского. Главная героиня Светлана увидела вместо жениха покойника. Вариации у этого обряда были разные, но принцип один. В бане, которая считалась сакральным местом, в полночь накрывался стол на две персоны, и на сей романтичный ужин должен был явиться суженный, вернее, нечистая сила, принявшая образ такового. Иногда какой-нибудь деревенский шутник, зная об этой традиции, пробирался в баню либо с целью напугать девушку, либо убедить, что именно он – её судьба. Иногда лили в блюдо с водой растопленный воск и пытались найти скрытый смысл в получившихся фигурах. Если становилось страшно и хотелось закончить, говорили: «Чур меня!»

К. Маковский "Святочные гадания" (Около 1905) Государственный музей истории религии

В некоторых случаях все происходило в форме игры со многими участниками. Подобная сцена есть в «Лете господнем» Ивана Шмелева:

— На то и Святки. Вот я вам погадаю. Захватил листочек справедливый. Он уж не обманет , а скажет в самый раз. Сам царь Соломон Премудрый! Со старины так гадают. Нонче не грех гадать. И волхвы гадатели ко Христу были допущены. Так и установлено, чтобы один раз в году человеку судьба открывалась.

— Уж Михайла Панкратыч по церковному знает, что можно, - говорит Антипушка.

— Не воспрещается. Царь Саул гадал. А нонче Христос родился, и вся нечистая сила хвост поджала, крутится без, толку, повредить не может. Теперь даже которые отчаянные люди могут от его судьбу вызнать... в баню там ходят в полночь, но это грех. Он, понятно, голову потерял, ну и открывает судьбу. А мы, крещёные, на круг царя Соломона лучше пошвыряем, дело священное.

Он разглаживает на столе сероватый лист. Все его разглядывают. На листе, засиженной мухами, нарисован кружок, с лицом, как у месяца, а от кружка белые и серые лучики к краям; в конце каждого лучика стоят цифры. Горкин берет хлебца и скатывает шарик.

— А ну, чего скажет гадателю сам святой царь Соломон... загадывай кто чего?

— Погоди, Панкратыч, — говорит Антипушка, тыча в царя Соломона пальцем. — Это будет царь Соломон, чисто месяц?

— Самый он, священный. Мудрец из мудрецов.

— Православный, значит... русский будет? — А то как же... Самый православный, святой. Называется царь Соломон Премудрый. В церкви читают Соломонов чтение! Вроде как пророк. Ну, на кого швырять? На Матрёшу. Боишься? Крестись, - строго говорит Горкин, а сам поталкивает меня. - Ну-ка, чего-то нам про тебя царь Соломон выложит?.. Ну, швыряю...

Катышек прыгает по лицу царя Соломона и скатывается по лучику. Все наваливаются на стол.

— На пятерик упал. Сто-ой... Поглядим на задок, что написано.

Я вижу, как у глаза Горкина светятся лучинки-морщинки. Чувствую, как его рука дёргает меня за ногу. Зачем?

— А ну-ка, под пятым числом... ну-ка?.. - водит Горкин пальцем, и я, грамотный, вижу, как он читает... только почему-то не под 5: “Да не увлекает тебя негодница ресницами своими!” Ага-а... вот чего тебе... про ресницы, негодница. Про тебя сам Царь Соломон выложил. Не-хо-ро-шо-о...

И читает: “Благонравная жена приобретает славу!” Видишь? Замуж выйдешь, и будет тебе слава. Ну, кому ещё? Гриша желает...

Матрёша крестится и вся сияет. Должно быть, она счастлива, так и горят розы на щеках.

— А ну, рабу божию Григорию скажи, царь Соломон Премудрый...

Все взвизгивают даже, от нетерпения. Гришка посмеивается, и кажется мне, что он боится.

— Семерка показана, сто-ой... - говорит Горкин и водит по строчкам пальцем. Только я вижу, что не под семеркой напечатано: “Береги себя от жены другого, ибо стези ея... к мертвецам!” — Понял премудрость Соломонову? К мертвецам!

—В самую точку выкаталось, — говорит Гаврила. — Значит, смерть тебе скоро будет, за чужую жену!

Все смотрят на Гришку задумчиво: сам царь Соломон выкатал судьбу! Гришка притих и уже не гогочет. Просит тихо:

—Прокинь ещё, Михал Панкратыч... может, ещё чего будет, повеселей.

— Шутки с тобой царь Соломон шутит? Ну, прокину ещё... Думаешь царя Соломона обмануть? Это тебе не квартальный либо там хозяин. Ну, возьми, на... 23! Вот: “Язык глупого гибель для него!” Что я тебе говорил? Опять тебе все погибель.

— Насмех ты мне это... За что ж мне опять погибель? - уже не своим голосом просит Гришка. — Дай-ка, я сам швырну?..

— Царю Соломону не веришь? - смеется Горкин. — Швырни, швырни. Сколько выкаталось... 13? Читать-то не умеешь... прочитаем: “Не забывай етого!” Что?! Думал, перехитришь? А он тебе — “не забывай етого!”.

Гришка плюет на пол, а Горкни говорит строго:

— На святое слово плюешь?! Смотри, брат... Ага, с горя! Ну, Бог с тобой, последний разок прокину, чего тебе выйдет, ежели исправишься. Ну, десятка выкаталась: “Не уклоняйся ни направо, ни налево!” Вот дак... царь Соломон Премудрый!..

Все так и катаются со смеху, даже Гришка. И я начинаю понимать: про Гришкино пьянство это».

Н. Пимоненко "Святочные гадания о судьбе по теням" (1888)

К середине 19 века в моду вошли столоверчение, вызовы духов и иные занятия на стыке мистики и псевдонауки. Как пишет в своих воспоминаниях А. Ф. Кони, «под влиянием пришедших с Запада учений о спиритизме многие страстно увлеклись этим занятием, ставя на лист бумаги миниатюрный, нарочито изготовленный столик, с отверстием для карандаша, и клали на него руки тех, через кого невидимые духи любили письменно вещать “о тайнах счастия и гроба”. Иногда такими посредниками при этом выбирались дети, приучившиеся таким образом ко лжи и обману, в чём многие из них впоследствии трагически раскаивались».

В качестве одного из предвестников спиритизма называют теорию животного магнетизма немецкого врача и астролога Ф. А. Месмера. Сей учёный муж в 18 веке утверждал, что «все тела в той или иной мере способны проводить магнетический флюид так, как это делает природный магнит. Этот флюид наполняет всю материю. Этот флюид может быть аккумулирован и усилен так же, как электричество. Этот флюид можно передавать на расстоянии. В природе есть два вида тел: одни усиливают этот флюид, а другие его ослабляют». Благодаря данным невидимым флюидам якобы можно воздействовать на людей, передавать мысли телепатически и даже лечить. В медицинских целях Месмер проводил сеансы, названные «бакэ» (от фр. baquet — чан). Чан с водой на них действительно присутствовал, а из его крышки торчали металлические штыри. Во время группового «лечения» участники одновременно держались за штыри и друг за друга и пытались испускать целебные флюиды. Некоторым помогало, ведь чего только не сотворит воображение. Поклонники у Месмера были в Российской империи, и Екатерина II вынуждена была ввести прямой запрет на проведения подобных сеансов. Но до конца искоренить это явление не удалось, и упоминания о магнетизме встречаются в литературе первой половины 19 века: «Магнетизёр» А. Погорельского (1830), «Чёрная женщина», Н.И. Греча (1834), В.Ф. Одоевского «Косморама» (1840). Некоторые верили в него даже в 20 веке.

Считается, что спиритизм зародился в 1848 году в Нью-Йорке. Семья Фоксов стала слышать в своём доме подозрительные шумы и решила, что таким образом с ними общается дух давно почившего торговца. Сёстры Фокс из не примечательных ни чем девушек превратились в первых официальных медиумов. Почти безобидная история, ведь за полтора столетия до этого нескольким американским юным девам тоже что-то не то привиделось, а в итоге – процесс над салемскими ведьмами и несколько повешенных несчастных. Число медиумов росло, и новая мода из США пришла в Европу. Во Франции Алан Кардек (настоящее имя – Ипполит Ривай) в 1857 году написал псевдонаучную «Книгу духов», а затем «Книгу медиумов», в которой были разработаны ставшие классическими ритуалы. Довольно быстро данное сомнительное занятие стало популярно и в России.

.Н. Павлищев, сын сестры «солнца русской поэзии», в своих мемуарах вспоминал о матери: «Она (О.С. Павлищева) занималась одно время столоверчением, полагая что беседует с тенью брата Александра, который будто бы приказал сестре сжечь её “Семейную хронику”. <…> Случилось это при начале Восточной войны, когда многие были заражены идеями нового крестового похода против неверных, страхом о кончине мира и ужасами разного рода, предаваясь сомнамбулизму, столоверчениям, гаданиям в зеркалах. В это же время, осенью 1853 года <…> собрались в Москве у господ Нащокиных любители столокружения, чающие проникнуть в тайны духовного мира, друзья покойного Александра Сергеевича». Дух Пушкина (между прочим, верившего в идеи магнетизма) медиумы любили вызывать особенно часто.

Однако по-настоящему победное шествие спиритизма по России началось в 1870-х благодаря кружку энтузиастов во главе с А. Н. Аксаковым, и, как ни странно, профессорами Петербургского университета зоологом Н. П. Вагнером и химиком А. Н. Бутлеровым. Они приглашали на «гастроли» по петербургским гостиным известных европейских медиумов, вели дискуссии в прессе. Главным оппонентом их стал знаменитый химик Д.И. Менделеев, и по его инициативе в 1875 году Физическое общество при Санкт-Петербургском университете образовало «Комиссию для рассмотрения медиумических явлений». Комиссия изучала вопрос 10 месяцев и в 1876 году признала медиумов шарлатанами, однако критика в прессе только подстегнула интерес.

Ю. Сергеев. Ночные гадания. Святки

Из столичных салонов спиритические сеансы шагнули в народ и стали проводиться даже в деревнях, попав на благодатную почву местных суеверий и традиционных гаданий. Атрибутика деревенского столоверчения была схожей с городской, только вызывали чаще не дух Пушкина, а местных самоубийц, особенно висельников, чьё имя во время обряда часто выкрикивали в дымоход. В качестве кандидатов выбирали тех, чей дух по народным представлений должен остаться не упокоенным, а самоубийцы и закоренелые грешники идеально подходили на эту роль. Медиумов не приглашали, справлялись самостоятельно. В качестве главного инструмента использовали припасённый для этих целей стол, сделанный без использования гвоздей (считалось, что железо отпугивает нечисть). Во время обряда либо катали блюдце, которое двигалось к буквам и цифрам, либо стол должен был отвечать на вопросы стуком. В итоге подобные спиритические сеансы стали ещё одним популярным святочным гаданием.

Мои очерки о дореволюционном быте можно прочитать тут

https://author.today/work/145624

В конце этого поста есть навигация по предыдущим постам Праздник к нам приходит. Новый год и Рождество до революции