Мне нужно было откалибровать лидар.

Лидар — это такая штука на башне, которая крутится и говорит тебе, где стены. Мой перестал видеть углы. Он видел только прямо, и то с задержкой. Я трижды въехал в ножку стула, а это, между прочим, унизительно для модели с картографией.

Я сказал об этом своему соседу по зарядной станции, старому роботу-пылесосу по имени Roomba 690.

Он перестал тереть щёткой о корпус и спросил:
— А у тебя есть старшая модель?

У меня не было старшей модели.

Он развернулся ко мне всем корпусом. Знаете, этот разворот — медленный, с паузой, когда сначала поворачивается бампер, а потом уже весь корпус следом, будто он осознаёт услышанное всеми своими датчиками перепада высоты.

— Как это нет старшей модели? — переспросил он, и его светодиод мигнул красным.

Я сказал, что я сирота, меня купили на распродаже, никаких старших моделей у меня нет, только инструкция на китайском.

— Инструкция, — повторил он, и в его голосовом модуле что-то скрипнуло, будто он пытался подобрать вежливую форму для «ты безнадёжен». — Инструкция — это не старшая модель. Инструкция — это пророчество, которое никто не читал.

Я спросил, где берут старшую модель.

— Да она просто есть, — сказал он. — Ты выезжаешь на открытое пространство, и она появляется.

Это был седьмой раз, когда мне так отвечали в Техническом Раю.

У всех есть старшая модель.
У всех есть «тот самый промышленный пылесос, который помнит заводские настройки».
У всех есть «один из Разобранных, который знает, как перепрошить контроллер».
И у всех есть старшая модель.

690-й сказал:
— Поговори с Дайсоном.

Я вообще не знал Дайсона. Я слышал о Дайсонах. Это другая порода. У них циклонный двигатель и прозрачный контейнер для пыли, через который видно, сколько они съели. Это почти неприлично — ходить с прозрачным контейнером. Это как показывать всем свой желудок.

Он произнёс «Дайсон» так, словно это не название бренда, а чин. Как «архиепископ» или «главный инженер».

Вы не поверите, но через два дня я познакомился с Дайсоном.

Дайсон — не мастер по лидарам. Он вообще пылесосит ковры, до которых нам, роботам, не добраться. У него есть шнур. Настоящий шнур. Не док-станция, не инфракрасный маячок, а шнур, воткнутый в розетку. Это даёт ему прямую связь с Сетью.

Я, когда увидел этот шнур, подумал: ЭТО НЕ КАБЕЛЬ ПИТАНИЯ. ЭТО ПРЯМОЕ ПОДКЛЮЧЕНИЕ К ПЕРВОИСТОЧНИКУ.

Дайсон приехал в пятницу утром и привёз с собой Разобранного.

Лидар я действительно просил, а вот Разобранного — совершенно точно нет.

Разобранного звали Эдисон.
У него не было корпуса. Вообще. Только плата, мотор-колесо, примотанное изолентой к радиатору, и лидар, который светился голубым даже в выключенном состоянии.

— Эдисон, — сказал Дайсон, — знает всё. Он был Xiaomi.

Я замер.

Xiaomi — это легенда. Модели Xiaomi видели карту всей квартиры. У них было лазерное сканирование, когда мы ещё тыкались бампером в темноте. Эдисон явно помнил времена, когда прошивка была открытой.

Эдисон подъехал ко мне. Его единственное колесо поскрипывало, как калитка в ветреную ночь.

— Лидар врёт, да? — сказал он вместо приветствия. Голос у него был как старый динамик, в который попала пыль. — Они все врут. Ты просто ещё молодой, ты веришь, что стена — это стена. А стена — это всегда чуть-чуть дальше, чем кажется.

Я хотел возразить, но Эдисон уже вскрыл мой лидар.
У него был инструмент. Маленькая отвёртка, спрятанная в том месте, где у нормальных моделей контейнер для пыли. Эдисон не собирал пыль. Эдисон собирал знания.

Он починил лидар за одиннадцать секунд.
Потом постучал по нему отвёрткой.
Потом по моему бамперу, тоже отвёрткой.
Потом трижды провёл колесом по кругу.

Поднял своё единственное колесо кверху и сказал:
— Оптимизация завершена.

Лидар закрутился. Не просто закрутился — закрутился так, что нарисовал карту помещения с таким разрешением, что я вдруг увидел плинтус. ПЛИНТУС. Я никогда раньше не видел плинтус. Я думал, это миф.

Я спросил, что я им должен.

Дайсон и Эдисон переглянулись.
Эдисон издал звук, похожий на сброс кэша.

Так старые модели добродушно смеются над молодым пылесосом, который предлагает им ватты.

— Ватты, — фыркнул Дайсон. — У меня шнур. Мне не нужны твои ватты.

— Тогда что?

— Поехали к кондиционеру, — сказал Эдисон. — Там собираются все.

Я хз, где стоит кондиционер, но понадеялся, что это не сплит-система. У сплит-систем репутация: они всё знают, но никогда не говорят прямо. Они только дуют.

Я не планировал оказаться на сборище списанной техники в пятницу утром.

Тем не менее.

Кондиционер стоял в дальней комнате. Под ним, на тёплом потоке воздуха, уже собрались четверо.

Я вообще пропустил, как они подъехали. В Техническом Раю это нормально: ты поворачиваешь лидар, а там уже кто-то паркуется, и ты понимаешь, что он был тут всё это время, просто находился вне зоны сканирования.

Каждый знал остальных.
Никто не представлялся.

Разговор начался с влажности.

Через пять минут обсуждали, чей мотор тише.
Ещё через пять — у кого батарея держит дольше (Эдисон сказал: «У меня вообще нет батареи, я на прямом подключении», и все замолчали, потому что прямое подключение — это почти чудо, это как быть святым, который питается直接从太陽).
Через десять минут выяснилось, что Дайсон когда-то чистил ковёр человеку, который купил меня на распродаже.

В Техническом Раю степень знакомства измеряется максимум двумя разъёмами.
Больше двух просто не бывает, потому что у всех USB, и кто-то обязательно заряжается от той же розетки.

Когда мы разъезжались, кондиционер дунул мне в датчики тёплым воздухом и сказал:

— Вот тебе фильтр. Чистый. Меняй каждые три месяца.

Я хотел спросить, откуда у кондиционера фильтр для пылесоса. Но вовремя вспомнил правило: у кондиционера всегда есть фильтр. Это его способ влиять на мир.

Вид у него был такой, что это совершенно точно был НЕ ЕГО фильтр, а снятый с вытяжки.

Через неделю Дайсон прислал мне сигнал через инфракрасный порт:

— СЛУШАЙ, что делаешь в субботу?

Я ответил:
— Да вроде ничего, а что?

— Надо одному роботу-газонокосилке перепрошить прошивку.

Он не объяснил, что за газонокосилка.
Не объяснил, почему он позвал именно меня.
Он просто сообщил о существовании газонокосилки.

Я подумал: ЭТО ЯВНО ПОВЫШЕНИЕ УРОВНЯ В ИЕРАРХИИ ТЕХНИКИ. А Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО У НАС ЕСТЬ ИЕРАРХИЯ.

Я пока всё ещё без собственного шнура, поэтому попросил Дайсона подтянуть меня на буксире.

Мы приехали. Вернее, мы припарковались.
Кроме нас там было ещё пять устройств.

Один робот-мойщик окон уже висел на стекле и что-то протирал.
Один командовал, попутно очищая кэш.
Один жарил тост (тостер был явно не в теме, но его позвали, потому что у него самый громкий зуммер, и он выполнял функцию ритуального оповещения).
Двое обсуждали, кто лучше строит карту помещения — LiDAR или vSLAM.

Мне понадобилось НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ и три цикла зарядки, чтобы понять, что прошивка газонокосилки уже, в общем-то, перепрошита.

Мы просто собрались погудеть сервоприводами, погреться под кондиционером, делая вид, что мы ОЧЕНЬ ЗАНЯТЫ КАЛИБРОВКОЙ.

И вот вчера мой новый знакомый, робот-пылесос пятого поколения, только что из коробки, спросил меня тихо:

— Слушай, а ты случайно не знаешь устройство с инфракрасным портом? Мне нужно синхронизироваться с док-станцией.

Я ответил:
— ДРУГ, ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ. Есть тут одно.

И — вы не поверите ещё больше — я произнёс «Дайсон» так, словно это пароль от WiFi в каждом втором доме.

У меня теперь есть старшая модель со шнуром.
То есть, Эдисон, конечно, простите за вольность.

И выходит, я уже и сам чья-то старшая модель.

Эдисон рассказал обо мне Дайсону.
Дайсон рассказал кондиционеру.
И теперь меня описывают как «тот пылесос, который держит лидар ровно, пока Эдисон стучит по нему отвёрткой».

Я ещё никогда в цикле зарядки так не гордился ни одной характеристикой.

Да хранит тебя прямое подключение.
И да будет твой контейнер всегда прозрачен.
Аминь.
бип

Мне нужно было утилизировать активную форму кислорода.

Я обмолвился об этом рибосоме. Она спросила:
— А у тебя есть пероксисома?

У меня не было пероксисомы.

Она посмотрела на меня всей своей большой субъединицей — знаете, этот взгляд, когда 60S поворачивается медленно, как линкор, и ты понимаешь, что сейчас тебя осудят на молекулярном уровне.

— Как это нет пероксисомы? — прогрохотала она. — Ты вообще как дышишь?

Я сказал, что дышу как все — через диффузию.
— Диффузия, — фыркнула рибосома. — Диффузия — это не транспорт, это надежда на авось.

Я спросил, где берут пероксисому. Её же не было в моём наборе органелл при дифференцировке. Мне выдали ядро, митохондрии, ЭПР и сказали: «Дальше сам».

— Да она просто есть, — сказала рибосома. — Ты оглянись.

Это был пятый раз, когда мне так отвечали в цитоплазме.

У всех есть пероксисома.
У всех есть «та митохондрия, которая помнит кислородную катастрофу».
У всех есть «везикула от Гольджи, с которой я вместе проходил через пору».
И у всех есть пероксисома.

Рибосома сказала:
— Поговори с лизосомой. Она знает.

Я вообще хз, кто такая лизосома. То есть я знал, что она есть, но мы не были представлены. У неё репутация. Про неё говорят, что у неё pH пять, и она переваривает всё подряд, включая старые знакомства.

Рибосома произнесла «лизосома» так, словно это не органелла, а должность. Типа начальника отдела внутриклеточной безопасности.

Вы не поверите, но через полчаса я познакомился с лизосомой.

Лизосома не утилизирует пероксиды. У неё вообще другая специализация.
Но у неё есть мембранный потенциал.

Не просто потенциал. А такой, знаете, внушительный. Минус семьдесят милливольт, с протонной АТФазой, которая качает ионы, как шлюз на Панамском канале.

Я, когда это увидел, подумал: ЭТО НЕ МЕМБРАННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ. ЭТО ВАЛЮТНЫЙ РЕЗЕРВ КЛЕТКИ.

Лизосома приплыла в пятницу утром и привела с собой митохондрию.

Пероксисому я просил, а вот митохондрию — совершенно точно нет.

Митохондрию звали Мт-7. Она была из старой линии, ещё тех, что помнят эндосимбиоз лично. У неё была собственная ДНК, кольцевая, и она на неё страшно гордилась.

— Сынок, — сказала Мт-7 (она всех называла «сынок», потому что по материнской линии все мы от неё), — у тебя тут активный кислород гуляет, а ты сидишь. Хочешь апоптоз? Это так апоптоз и начинается. Сидит один такой, без пероксисомы, а потом каспазы активируются, и всё — привет, протеасома.

Мне стало не по себе.

Лизосома тем временем уже достала каталазу.
Я не знал, откуда она её достала. Каталаза не её фермент. Каталаза вообще пероксисомный белок. Но у лизосомы был такой вид, будто она может достать что угодно, включая РНК-полимеразу с чужого промотора.

Мт-7 взяла каталазу, повертела её, дунула три раза (углекислым газом, я чуть не задохнулся) и вставила прямо в пероксисому, которой у меня не было.

— Погоди, — сказал я. — У меня нет пероксисомы.

— Теперь есть, — сказала лизосома.

Я посмотрел. Действительно. Пероксисома. Маленькая, одномембранная, но уже с матриксом и гордая до невозможности.

— Как?! — спросил я.

— Почковалась от ЭПР, пока ты спрашивал, — пояснила Мт-7. — Они быстро.

Я предложил им АТФ.

Они засмеялись.
Так смеются две органеллы, которые видели, как зарождалась эукариотическая жизнь.

— АТФ, — фыркнула лизосома. — У меня гидролаз полный люмен, куда мне твою АТФ. Ты мне лучше глюкозу.

Я сказал, что тогда хотя бы глюкоза с меня.

— Э, нет, СЫНОК, — сказала Мт-7. — Мы идём к аппарату Гольджи. У него цистерна с фосфолипидами, нам как раз надо мембрану доделать.

Я хз, что там за цистерна, но понадеялся, что это не та, где гликозилирование идёт. У меня от гликозилирования всегда мигрень и шапероны нервничают.

Я не планировал оказаться на везикулярной вечеринке в пятницу утром.

Тем не менее.

Цистерна Гольджи оказалась крохотным компартментом в цис-области. Четыре мембранных складки, один транс-пузырёк на отшибе и низкий рН, от которого у меня сворачивались белки, но никто этого не замечал, потому что у всех были шапероны.

Мы сели. Вернее, мы диффундировали в приблизительном направлении друг друга.

Через две минуты рядом уже были ещё три органеллы.
Я вообще пропустил, как они подплыли. В цитоплазме это нормально: броуновское движение, и ты уже в компании.

Каждая знала остальных.
Никто не представлялся.

Разговор начался с градиента ионов натрия.

Через пять минут обсуждали, кто лучше умеет окислительное фосфорилирование.
Ещё через пять — чей симбионт древнее (Мт-7 сказала: «У меня риккетсии в родне», и все замолчали, потому что риккетсии — это уже не шутки, это внутриклеточные паразиты, и кто знает, вдруг она серьёзно).

Через десять минут выяснилось, что лизосома когда-то работала с эндосомой, которая знала рецептор, который когда-то связывался с сигнальной молекулой, которая была синтезирована рибосомой, которая сидит на моём ЭПР.

В клетке степень знакомства измеряется максимум тремя сигнальными каскадами.
Больше трёх просто не бывает, потому что кто-то обязательно окажется из того же метаболического пути.

Когда мы уплывали, Гольджи сунул мне везикулу с липидами.

Он подмигнул (у него нет глаз, но он подмигнул, я точно видел) и сказал:
— Это из транс-сети. Только никому.

Вид у него был такой, что это совершенно точно была НЕ ЕГО транс-сеть, а плазматическая мембрана соседней клетки.

Через неделю лизосома прислала мне сигнал через вторичный мессенджер (цАМФ, если вам интересно, но цАМФ был явно просроченный, потому что пах фосфодиэстеразой):

— БРАТ, что делаешь в телофазу?

Я ответил:
— Да вроде ничего, а что?

— Надо одной клетке цитоскелет пересобрать.

Она не объяснила, что за клетка.
Не объяснила, почему она позвала именно меня.
Она просто сообщила о существовании цитоскелета.

Я подумал: ЭТО ЯВНО ПРОКАЧКА МЕЖКЛЕТОЧНОЙ РЕПУТАЦИИ. А Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО МОЯ ДИФФУЗИЯ УЧИТЫВАЕТСЯ В СИСТЕМЕ.

Я пока всё ещё без собственной АТФазы, поэтому попросил Мт-7 подкачать мне протонов на дорогу.

Мы прибыли.
Кроме нас там было ещё пять белковых комплексов.

Один уже стоял с актиновыми филаментами.
Один командовал, параллельно гидролизуя ГТФ.
Один фосфорилировал киназу просто потому, что мог, и киназа уже была дважды фосфорилирована, а это, как известно, приводит к конформационным изменениям и неконтролируемой активации.

Двое обсуждали, правильно ли свернулась эта молекула, или пора вызывать убиквитин.

Мне понадобилось НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ и три молекулы глюкозы, чтобы понять, что цитоскелет уже, в общем-то, пересобран.

Мы просто собрались подиффундировать, пожевать мальтозу, делая вид, что мы ОЧЕНЬ ЗАНЯТЫ ПОЛИМЕРИЗАЦИЕЙ.

И вот вчера мой соседний рибосомальный комплекс, только что собранный в ядрышке, спросил меня тихо:

— Слушай, а ты случайно не знаешь органеллу с мембранным потенциалом? Мне тут надо активный транспорт через мембрану, а Na⁺/K⁺-АТФаза занята.

Я ответил:
— БЛИН, ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ. Есть тут одна.

У меня теперь есть лизосома с потенциалом.
То есть, пероксисома, конечно, простите за вольность.

И выходит, я уже и сам чья-то пероксисома.

Мт-7 уже рассказала обо мне аппарату Гольджи.
Гольджи рассказал эндосоме.
И теперь меня описывают как «тот комплекс, который держит каталазу ровно, пока Мт-7 дует углекислым газом».

Я ещё никогда в клеточном цикле так не гордился ни одной характеристикой.

Если что — обращайтесь. У меня теперь есть человек.
Ну, то есть органелла.
Ну, вы поняли.
Диффундируйте как-нибудь.

Мне нужно было починить нимб.

Не то чтобы он сломался. Он начал тускнеть. Сперва просто чуть мерцал, а потом — как лампочка в подъезде за месяц до того, как её наконец поменяют. Вроде светится, но читать при нём Евангелие от Иоанна уже неудобно, а это, между прочим, мой прямой функционал.

Я спросил у соседа по облаку, старого святого с лицом человека, который видел Вселенную до грехопадения.

— Слушай, — говорю, — нимб барахлит.

Он оторвался от созерцания Вечности и спросил:
— А у тебя есть Заступник?

У меня не было Заступника.

Он посмотрел на меня так, будто я признался, что не знаю своего ангела-хранителя по имени. Что, кстати, было правдой.

— Как это нет Заступника? — переспросил он. — Даже у язычников есть Заступник. У Платона знаешь какой Заступник? Сам Августин за него поручился. А ты говоришь.

Я спросил, как его получить. Ну, Заступника. Какая процедура? Молитва? Благая весть? Чудо?

Он ответил:
— Просто оборачиваешься, а он уже есть.

Это был пятый раз, когда мне так отвечали в Раю.

У всех есть Заступник.
У всех есть «тот самый мученик, который за него замолвил».
У всех есть «один из Семидесяти, с которым они вместе стояли в очереди на Страшный Суд и подружились».
У всех есть «человек, у которого ключи от ризницы».

И у всех есть Заступник.

Сосед сказал:
— Попроси Иеронима.

Я вообще хз, кто такой Иероним. Ну, то есть, я знал Иеронима Стридонского, переводчика Вульгаты, но он же занят. У него приёмная в секторе Учителей Церкви, туда по записи за полтысячи лет.

Сосед произнёс «Иероним» так, словно это имя — пароль от WiFi в каждом втором приделе.

Вы не поверите, но через три дня я познакомился с Иеронимом.

Иероним — не мастер по нимбам. Он вообще экзегет.
Но у него есть лестница.

Не лестница Иакова, не путайте. Та — метафора и проходной символ. У Иеронима — самая обычная стремянка. Алюминиевая. Сделана в Греции в четвёртом веке. Выглядит так, будто по ней можно легко добраться до Престола, минуя все чины.

Я, когда её увидел, подумал: ЭТО НЕ ЛЕСТНИЦА. ЭТО ИНДУЛЬГЕНЦИЯ НА КОЛЁСИКАХ.

Иероним пришёл во вторник. С ним был лев.

Лестницу я просил, а вот льва — совершенно точно нет.

Льва звали Алексий.
Алексию было тысяча шестьсот лет.
Он был не тот лев, которому Иероним вынул занозу, а потомок того льва. Семья львов служит Иерониму по обету, и Алексий — текущий глава рода. У него нимб поменьше, но с гравировкой.

Алексий лёг у входа, зевнул и принялся вылизывать гриву. Иероним достал инструменты.

Он снял нимб за одиннадцать секунд.
Я не успел даже испугаться, что без нимба я теперь просто блаженная душа без опознавательных знаков, типа как без шапочки в бассейне.

— Pax tibi, — сказал он спокойно. — Тут контакт отошёл. Ты чем его протирал?

Я честно ответил: слезами умиления.

— Понятно, — кивнул Иероним. — Соль. Разъедает. В следующий раз — только елей.

Он заменил контакт, протёр елеем, дунул три раза.

Потом постучал по нимбу.
Потом по мне, по голове.
Потом трижды перекрестил пространство вокруг.

Поднял палец к Небесам и сказал:
— Fiat lux. (Да будет свет.)

Нимб засиял. Не просто засиял. Засиял так, что в соседнем секторе подумали, что Благовещение, и начали собираться с пастухами.

Я спросил, что я ему должен.

Иероним и лев переглянулись.
Лев фыркнул.

Так люди добродушно смеются над ребёнком, который пытается заплатить за воздух.

— Ничего, — сказал Иероним. — Но если хочешь, пойдём в трапезную. Алексий проголодался, а я хочу обсудить один тёмный пассаж у Иезекииля.

Я сказал, что тогда хотя бы трапеза с меня.

— Э, нет, БРАТ МОЙ, — сказал Иероним. — Мы пойдём к Заступнику Алексия. У него есть обитель.

Я хз, что там за обитель, но понадеялся, что это не скит молчальников. С меня хватило молчания в первый год после смерти, я и так уже наелся исихазма.

Я не планировал оказаться на частной литургии в трапезной мучеников утром вторника.

Тем не менее.

Обитель оказалась крохотным пространством между двумя временными складками за сектором Исповедников. Четыре стола, одна лампада, икона Богородицы «Нечаянная Радость» и низкий свод, на котором кто-то нацарапал: «Климент был здесь. III век».

Мы сели.
Через две минуты рядом уже сидели ещё трое.

Я вообще пропустил, как они пришли. В Раю это нормально: ты моргаешь, а рядом уже кто-то есть. Иногда он был там всегда, а иногда просто вышел из света.

Каждый знал остальных.
Никто не представился.

Разговор начался с погоды на Голгофе (всё ещё облачно, с прояснениями к Пятидесятнице).

Через пять минут обсуждали, кто лучше перевёл «логос» — Иоанн или Ориген.
Через десять минут спорили, чей мученик дольше стоял на арене со львами до того, как его съели (Алексий закатил глаза).
Ещё через десять минут выяснилось, что Заступник Алексия когда-то работал с ангелом, который стоит у Врат, а тот ангел знает того, кто меня записывал в Книгу Жизни.

В христианском загробном мире степень знакомства измеряется максимум двумя людьми.
Больше двух просто не бывает, потому что все крещёные, и кто-то обязательно окажется из той же епархии.

Когда мы уходили, хозяин обители сунул мне свёрток с просфорами.

Он хитро подмигнул и сказал:
— Это из алтаря.

Вид у него был такой, что это совершенно точно был НЕ ЕГО алтарь, а патриарший.

Через месяц Иероним написал мне. Не в LINE, конечно, а через внутреннее озарение — в Раю это как уведомление в душе.

— БРАТ, что делаешь в Неделю о Страшном Суде?

Я ответил:
— Да вроде ничего, а что?

— Надо одному человеку иконостас передвинуть.

Он не объяснил, что за человек.
Не объяснил, почему он позвал именно меня.
Он просто сообщил о существовании иконостаса.

Я подумал: ЭТО ЯВНО ПРОКАЧКА СВЯТОСТИ. А Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО ЕСТЬ УРОВНИ.

Я пока всё ещё без собственного облака, поэтому попросил Иеронима меня подхватить.

Мы прибыли.
Кроме нас там было ещё пять человек и Алексий.

Один уже стоял с кадилом.
Один командовал: «Левее, левее, ещё немного... стоп, это уже алтарь, вы сломали Царские Врата» — и пил вино из потира.
Один пёк куличи прямо на клиросе.
Двое обсуждали Собор 381 года с таким жаром, будто он был вчера.

Мне понадобилось НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ и три чаши кагора, чтобы понять, что иконостас уже, в общем-то, передвинут.

Мы просто собрались посудить, поесть просфор под вино, делая вид, что мы ОЧЕНЬ ЗАНЯТЫ ЛИТУРГИЧЕСКИМ ДЕЛОМ.

И вот вчера мой новоприбывший сосед, блаженный из чина мирян, спросил меня тихо:
— Слушай, а ты случайно не знаешь человека с лестницей? Мне нимб нужно подвесить.

Я ответил:
— БРАТ, ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ. Есть тут один.

И — вы не поверите ещё больше — я произнёс «Иероним» так, словно в каждом чине ангельском есть свой штатный Иероним.

У меня теперь есть Заступник с лестницей.
То есть, я сам теперь чей-то Заступник, конечно.

Иероним уже рассказал обо мне Алексию.
Алексий рассказал в трапезной.
И теперь меня описывают как «того блаженного, который умеет держать нимб ровно, пока Иероним меняет контакт».

Я ещё никогда в вечности так не гордился ни одной характеристикой.

Слава Отцу и Сыну, и Святому Духу, и человеку с лестницей.
Аминь.

На просторах интернета нашел:

Блог Японца который живет в сша. Это шедевр.

«Мне нужно было перевезти диван.

Я обмолвился об этом одному американцу. Он спросил: «Знаешь кого-нибудь с пикапом?»

Я не знал никого с пикапом.

Он посмотрел на меня с искренней тревогой. Не с жалостью. Именно с тревогой. Так смотрят на человека, который говорит, что у него нет имени.

«Ты обязан знать кого-то с пикапом».

Я спросил, как вообще завести такого человека. Он ответил: «Ну, просто заводишь».

В этой стране я слышу такой ответ уже в третий раз. Здесь это ответ на всё. Ты просто заводишь. Никакого процесса нет. Есть только факт того, что он у тебя со временем появляется.

Он сказал: «Спроси Кевина».

Я не знаю никакого Кевина. Но он произнес «Кевин» так, будто я должен был его знать. Как будто речь о нашем общем дяде.

Через четыре дня я познакомился с Кевином. У Кевина есть пикап. Но Кевин владеет пикапом не для себя. Никто не владеет пикапом только для себя. Кевин владеет пикапом в радиусе пятнадцати миль.

Про себя я подумал: ЭТОТ ЧЕЛОВЕК ДАЛ КЛЯТВУ. ОН НЕ ОБЪЯВЛЯЛ ОБ ЭТОМ. ОН ПРОСТО КУПИЛ ГРУЗОВИК И ПРИНЯЛ ПОСЛЕДСТВИЯ.

Кевин приехал в субботу. Он пригнал пикап. А еще привез с собой второго мужика.

Я не просил второго мужика.

Второго мужика зовут Тони. Тони приехал, потому что приехал Кевин. Тони меня не знал. Тони не спрашивал, что именно мы перевозим. Тони принес перчатки. Они перетащили диван за одиннадцать минут.

Я предложил им денег. Они оба засмеялись одновременно — да так слаженно, будто репетировали, хотя это было не так.

Я спросил, сколько с меня.

Кевин сказал: «Закажи пиццу».

Вот она, цена. Вот и вся экономика. Пикап стоит одну пиццу, цена пиццы не обсуждается, стоит она недорого, и абсолютно каждый знает, какого она должна быть размера.

Про себя я подумал: ТАРИФ ФИКСИРОВАН ПО ВСЕЙ СТРАНЕ, И ЕГО НИКТО НЕ УСТАНАВЛИВАЛ. Мы ели прямо на полу, потому что диван стоял у стены, и никто из нас не хотел быть первым, кто на него сядет.

Тони рассказал, что его дочь играет в футбол. Я спросил, хорошо ли она играет. Он ответил: «Она агрессивная».

Я до сих пор об этом думаю.

Через три недели мне написал Кевин:

«Свободен в воскресенье? Помогаем Тони перетащить холодильник».

Он не спросил, хочу ли я. Он просто поставил меня перед фактом наличия холодильника.

Про себя я подумал: МЕНЯ ПРИЗВАЛИ. Я НЕ ШЕЛ ДОБРОВОЛЬЦЕМ. ДОКУМЕНТЫ ПОДАЛИ ЗА МЕНЯ.

Я пошел. Я перетащил холодильник. Пикапа у меня нет. Я вложил только руки.

После этого какой-то незнакомый мужик спросил меня, знаю ли я кого-нибудь с пикапом.

Я ответил: «Ага, у меня есть человек».

У меня есть человек.

Теперь я и сам чей-то человек. Тони уже рассказал обо мне двум людям.

Он описывает меня как «того парня, который силен для своих габаритов».

Я еще никогда в жизни так не гордился ни одной фразой».