Ответ на пост «Кумбарос»⁠⁠7

Мне нужно было утилизировать активную форму кислорода.

Я обмолвился об этом рибосоме. Она спросила:
— А у тебя есть пероксисома?

У меня не было пероксисомы.

Она посмотрела на меня всей своей большой субъединицей — знаете, этот взгляд, когда 60S поворачивается медленно, как линкор, и ты понимаешь, что сейчас тебя осудят на молекулярном уровне.

— Как это нет пероксисомы? — прогрохотала она. — Ты вообще как дышишь?

Я сказал, что дышу как все — через диффузию.
— Диффузия, — фыркнула рибосома. — Диффузия — это не транспорт, это надежда на авось.

Я спросил, где берут пероксисому. Её же не было в моём наборе органелл при дифференцировке. Мне выдали ядро, митохондрии, ЭПР и сказали: «Дальше сам».

— Да она просто есть, — сказала рибосома. — Ты оглянись.

Это был пятый раз, когда мне так отвечали в цитоплазме.

У всех есть пероксисома.
У всех есть «та митохондрия, которая помнит кислородную катастрофу».
У всех есть «везикула от Гольджи, с которой я вместе проходил через пору».
И у всех есть пероксисома.

Рибосома сказала:
— Поговори с лизосомой. Она знает.

Я вообще хз, кто такая лизосома. То есть я знал, что она есть, но мы не были представлены. У неё репутация. Про неё говорят, что у неё pH пять, и она переваривает всё подряд, включая старые знакомства.

Рибосома произнесла «лизосома» так, словно это не органелла, а должность. Типа начальника отдела внутриклеточной безопасности.

Вы не поверите, но через полчаса я познакомился с лизосомой.

Лизосома не утилизирует пероксиды. У неё вообще другая специализация.
Но у неё есть мембранный потенциал.

Не просто потенциал. А такой, знаете, внушительный. Минус семьдесят милливольт, с протонной АТФазой, которая качает ионы, как шлюз на Панамском канале.

Я, когда это увидел, подумал: ЭТО НЕ МЕМБРАННЫЙ ПОТЕНЦИАЛ. ЭТО ВАЛЮТНЫЙ РЕЗЕРВ КЛЕТКИ.

Лизосома приплыла в пятницу утром и привела с собой митохондрию.

Пероксисому я просил, а вот митохондрию — совершенно точно нет.

Митохондрию звали Мт-7. Она была из старой линии, ещё тех, что помнят эндосимбиоз лично. У неё была собственная ДНК, кольцевая, и она на неё страшно гордилась.

— Сынок, — сказала Мт-7 (она всех называла «сынок», потому что по материнской линии все мы от неё), — у тебя тут активный кислород гуляет, а ты сидишь. Хочешь апоптоз? Это так апоптоз и начинается. Сидит один такой, без пероксисомы, а потом каспазы активируются, и всё — привет, протеасома.

Мне стало не по себе.

Лизосома тем временем уже достала каталазу.
Я не знал, откуда она её достала. Каталаза не её фермент. Каталаза вообще пероксисомный белок. Но у лизосомы был такой вид, будто она может достать что угодно, включая РНК-полимеразу с чужого промотора.

Мт-7 взяла каталазу, повертела её, дунула три раза (углекислым газом, я чуть не задохнулся) и вставила прямо в пероксисому, которой у меня не было.

— Погоди, — сказал я. — У меня нет пероксисомы.

— Теперь есть, — сказала лизосома.

Я посмотрел. Действительно. Пероксисома. Маленькая, одномембранная, но уже с матриксом и гордая до невозможности.

— Как?! — спросил я.

— Почковалась от ЭПР, пока ты спрашивал, — пояснила Мт-7. — Они быстро.

Я предложил им АТФ.

Они засмеялись.
Так смеются две органеллы, которые видели, как зарождалась эукариотическая жизнь.

— АТФ, — фыркнула лизосома. — У меня гидролаз полный люмен, куда мне твою АТФ. Ты мне лучше глюкозу.

Я сказал, что тогда хотя бы глюкоза с меня.

— Э, нет, СЫНОК, — сказала Мт-7. — Мы идём к аппарату Гольджи. У него цистерна с фосфолипидами, нам как раз надо мембрану доделать.

Я хз, что там за цистерна, но понадеялся, что это не та, где гликозилирование идёт. У меня от гликозилирования всегда мигрень и шапероны нервничают.

Я не планировал оказаться на везикулярной вечеринке в пятницу утром.

Тем не менее.

Цистерна Гольджи оказалась крохотным компартментом в цис-области. Четыре мембранных складки, один транс-пузырёк на отшибе и низкий рН, от которого у меня сворачивались белки, но никто этого не замечал, потому что у всех были шапероны.

Мы сели. Вернее, мы диффундировали в приблизительном направлении друг друга.

Через две минуты рядом уже были ещё три органеллы.
Я вообще пропустил, как они подплыли. В цитоплазме это нормально: броуновское движение, и ты уже в компании.

Каждая знала остальных.
Никто не представлялся.

Разговор начался с градиента ионов натрия.

Через пять минут обсуждали, кто лучше умеет окислительное фосфорилирование.
Ещё через пять — чей симбионт древнее (Мт-7 сказала: «У меня риккетсии в родне», и все замолчали, потому что риккетсии — это уже не шутки, это внутриклеточные паразиты, и кто знает, вдруг она серьёзно).

Через десять минут выяснилось, что лизосома когда-то работала с эндосомой, которая знала рецептор, который когда-то связывался с сигнальной молекулой, которая была синтезирована рибосомой, которая сидит на моём ЭПР.

В клетке степень знакомства измеряется максимум тремя сигнальными каскадами.
Больше трёх просто не бывает, потому что кто-то обязательно окажется из того же метаболического пути.

Когда мы уплывали, Гольджи сунул мне везикулу с липидами.

Он подмигнул (у него нет глаз, но он подмигнул, я точно видел) и сказал:
— Это из транс-сети. Только никому.

Вид у него был такой, что это совершенно точно была НЕ ЕГО транс-сеть, а плазматическая мембрана соседней клетки.

Через неделю лизосома прислала мне сигнал через вторичный мессенджер (цАМФ, если вам интересно, но цАМФ был явно просроченный, потому что пах фосфодиэстеразой):

— БРАТ, что делаешь в телофазу?

Я ответил:
— Да вроде ничего, а что?

— Надо одной клетке цитоскелет пересобрать.

Она не объяснила, что за клетка.
Не объяснила, почему она позвала именно меня.
Она просто сообщила о существовании цитоскелета.

Я подумал: ЭТО ЯВНО ПРОКАЧКА МЕЖКЛЕТОЧНОЙ РЕПУТАЦИИ. А Я ДАЖЕ НЕ ЗНАЛ, ЧТО МОЯ ДИФФУЗИЯ УЧИТЫВАЕТСЯ В СИСТЕМЕ.

Я пока всё ещё без собственной АТФазы, поэтому попросил Мт-7 подкачать мне протонов на дорогу.

Мы прибыли.
Кроме нас там было ещё пять белковых комплексов.

Один уже стоял с актиновыми филаментами.
Один командовал, параллельно гидролизуя ГТФ.
Один фосфорилировал киназу просто потому, что мог, и киназа уже была дважды фосфорилирована, а это, как известно, приводит к конформационным изменениям и неконтролируемой активации.

Двое обсуждали, правильно ли свернулась эта молекула, или пора вызывать убиквитин.

Мне понадобилось НЕКОТОРОЕ ВРЕМЯ и три молекулы глюкозы, чтобы понять, что цитоскелет уже, в общем-то, пересобран.

Мы просто собрались подиффундировать, пожевать мальтозу, делая вид, что мы ОЧЕНЬ ЗАНЯТЫ ПОЛИМЕРИЗАЦИЕЙ.

И вот вчера мой соседний рибосомальный комплекс, только что собранный в ядрышке, спросил меня тихо:

— Слушай, а ты случайно не знаешь органеллу с мембранным потенциалом? Мне тут надо активный транспорт через мембрану, а Na⁺/K⁺-АТФаза занята.

Я ответил:
— БЛИН, ТЫ НЕ ПОВЕРИШЬ. Есть тут одна.

У меня теперь есть лизосома с потенциалом.
То есть, пероксисома, конечно, простите за вольность.

И выходит, я уже и сам чья-то пероксисома.

Мт-7 уже рассказала обо мне аппарату Гольджи.
Гольджи рассказал эндосоме.
И теперь меня описывают как «тот комплекс, который держит каталазу ровно, пока Мт-7 дует углекислым газом».

Я ещё никогда в клеточном цикле так не гордился ни одной характеристикой.

Если что — обращайтесь. У меня теперь есть человек.
Ну, то есть органелла.
Ну, вы поняли.
Диффундируйте как-нибудь.