Знаете, девочки и мальчики, какой кайф зайти в натопленный дом, опрокинуть рюмочку студёной водочки, отломить сосульки соплей от усов и бороды, кинуть их в раковину. Со звоном. Потом, перекрестяь в красный угол, накатить рюмку ядрёнейшей перцовочки, что клюшница делала. Такой, что продирает аж до позвоночника, до затылку, до печёнки, до жопы. Занюхать перцовочку малосольными огурчиками прямо из кадки. И немедленно опрокинуть следующую рюмочку. Потом, отогнав кухарку от плиты, обжигая губы, жадно хватать со сковороды шкворчащее мясо. Оттерев жир с бороды и усов, налить стакан заморского рому. медленно выпить его, крякнуть, и уткнуться лицом в оторванный от буханки кусок хлеба Гатчинского. Такого, из детства, когда его с хрустящей ароматной горбушкой и душистым мягким мякишем давал мне гувернёр перед содомитством. И упав у печи, в пьяной карусели видеть себя с книжкой, под пледом у камина. И расслабиться. В штаны. И кругом тишина такая, умиротворение, будто уже уволокли меня в чулан и, не раздевая, оставили до утра. Благодать. Это было в воскресенье.

Знаете, девочки и мальчики, какой кайф зайти в натопленный дом, отломить сосульки от усов и бороды, кинуть их в раковину. Со звоном. Потом накатить рюмку перцовки собственного приготовления. Такой, что продирает аж до позвоночника. Закусить солёным огурчиком, который, кстати, тоже сам солил. Потом шкворчащее мясо со сковороды на тарелку, к нему кусок хлеба Гатчинского. Такого, из детства, где хрустящая ароматная горбушка и душистый мягкий мякиш. И ещё под это дело рюмашку. А потом перед печкой с книжкой сесть и расслабиться. И тишина такая, умиротворение, все чистенькое, беленькое, гладенькое. Благодать. Это было в воскресенье.