user11885736

— А почему ты, Василий Иванович, одной рукой гребешь? — спросила чайка.

Голос у неё был не птичий. Голос был как у радиоведущего из девяностых — вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой, с ощущением, что он знает о тебе больше, чем ты сам.

Василий Иванович не ответил. Он сделал гребок. Потом ещё один. Каждый гребок был как попытка вспомнить что-то важное, но забыть не получалось, а вспомнить не выходило.

— Раненый я, — сказал он наконец. — В руку. Вот так и плыву.

Он не сказал «не доплыву уже наверное», потому что в его системе координат «доплыть» и «не доплыть» были одинаково бессмысленными категориями. Река всё равно несла.

Чайка склонила голову набок. В этом движении было что-то от психоаналитика, что-то от следователя, и что-то от той самой пустоты, которая смотрит на тебя из зеркала, когда ты чистишь зубы.

— А может, ты дрочишь? — спросила она.

Вот здесь и начинается настоящая притча. Потому что вопрос был не про руку. Вопрос был про мотивацию. Про то, что в мире, где всё уже случилось и ничего ещё не началось, любое движение можно интерпретировать как угодно. Гребок одной рукой — это страдание. Или удовольствие. Или привычка. Или карма. Или просто гребок.

Чайка ждала ответа. У неё были крылья, которые могли поднять её над рекой. У неё был голос, который мог долететь до берега. У неё была возможность сделать хоть что-нибудь. Но она выбрала вопрос. Потому что вопрос — это способ остаться в стороне. Способ не участвовать. Способ сохранить чистые крылья.

Василий Иванович посмотрел на неё. В его взгляде не было обиды. Только усталость человека, который понял, что спасение — это тоже концепция, а концепции не плавают.

— Слушай, — сказал он. — Ты или помоги, или лети отсюда. А то сидишь на голове, спрашиваешь всякое. Мне же грести надо.

Чайка взлетела. Не потому, что ей стало стыдно. Стыд — это тоже концепция. Просто ей стало скучно. Она полетела искать кого-нибудь ещё — может, того, кто плывёт двумя руками, но тоже нуждается в интерпретации.

Василий Иванович остался один. Он грёб. Река несла. Берег приближался или удалялся — это зависело от точки зрения. С точки зрения чайки, он утонул. С точки зрения реки, он просто стал её частью. С его собственной точки зрения, ничего не произошло, потому что «он» — это тоже была концепция.

А чайка потом рассказывала другим чайкам, что видела человека, который тонул, но не признавался. И что она задала ему правильный вопрос. И что он не ответил. И что в этом была его вина.

Вот такая притча. Не про то, что чайка не помогла. А про то, что чайка помогла — но только себе. Своей карме. Своему ощущению, что она всё поняла. А человек утонул. Но это уже детали.

Только вот Люба не ходит. Люба лежит.

Емеля гонит эту мысль. Щука тоже гонит — она умеет. Она подплывает к самому стеклу и говорит:

— Ты ничего не делал. Ты лежал на печи. Ты болел. Тебя откачали.

— А кровь в вёдрах?

— Не было крови. Была вода. Ты просто пил неделю и не помнишь.

Емеля кивает. Насколько может кивать человек, привязанный к кровати. Ему нравится этот вариант. В нём он никто. В нём он лентяй, каких много. Лентяй — это не страшно.

Но у сказки есть дырки. Их видно, если долго смотреть. А Емеля смотрит долго — у него больше нечего делать.

Дырка первая. Вёдра. Емеля помнит, как они сами идут по снегу. Гуськом. Оставляют следы. Только следы не от вёдер — от ног. Босых. Маленьких. И вёдра не полные, а пустые, потому что он их вылил по дороге. А потом набрал снова. Из колодца. Ночью. Три раза. И каждый раз возвращался домой и мыл руки. Очень долго мыл руки. Даже когда вода в колодце замёрзла.

Дырка вторая. Печь.

Емеля помнит печь. Большую, тёплую, с лежанкой. Он лежит на ней, накрывшись тулупом, и печь сама выходит из избы. Сама сворачивает на дорогу. Сама едет через поле — ровно, мягко, как по маслу. И труба дымит, и в трубе гудит что-то доброе, уютное, как мать над зыбкой.

Только под ним не кирпич. Кирпич холодный и твёрдый, а это — железо. Железо, которое греется и пахнет соляркой. И не гудит в трубе, а тарахтит. Тарахтит так, что зубы ломит, тарахтит так, что в соседнем селе собаки заходятся лаем, тарахтит так, что весь мир слышит: едет.

И печь не сама едет. Печь дёргается. Её ведёт из стороны в сторону, она глохнет и снова заводится, она ревёт и захлёбывается. Потому что у печи есть руль. И у печи есть передачи. И у печи есть педаль, в которую Емеля вжимает ногу — валенок, мокрый, тяжёлый.

И за печью — прицеп. Не полати, не лежанка. Прицеп. Железный, ржавый, с откинутым бортом. И в прицепе лежит что-то тяжёлое и мягкое, накрытое брезентом. Брезент сдувает ветром, и Емеля одной рукой поправляет его, не глядя. Не глядя. Потому что если глянет — печь встанет.

А печь не должна вставать. Печь должна доехать.

Емеля смеётся. Ему весело. Ему так весело, что он поёт. Поёт ту самую песню, которую пел ему дед, когда он был маленький. Только слова путаются, и вместо слов выходит пар и мат, и он сам не понимает, где кончается песня и начинается рёв двигателя.

Пять километров. По морозу. Без шапки.

Он доезжает до чужого села. Печь останавливается у чужого крыльца — сама, потому что Емеля только подумал, и она уже стоит. Он снимает с прицепа «что-то» и кладёт на крыльцо. Аккуратно. Как подарок. Как гостинец. Потом стучит в дверь и бежит.

Бежит и смеётся. И не может остановиться.

А печь остаётся стоять посреди улицы. С работающим двигателем. Всю ночь тарахтит. Всю ночь светит фарой в чей-то забор. И никто не выходит. Никто не выходит, потому что боятся. Потому что все слышат, как оно тарахтит, и все понимают, что это не печь.

Утром приедет участковый. Обойдёт трактор кругом. Посмотрит на прицеп. Посмотрит на брезент.

И запишет в протокол: «Трактор МТЗ-82, угнан у гражданина Кузьмина, двигатель заглушен не был. В прицепе обнаружено…»

Дальше Емеля не помнит. Дальше щука не пускает.

Дырка третья. Царевна. Люба стоит на пороге, босая, в одной рубахе. Она улыбается и говорит его голосом: «Я твоя». Только она не говорит. У неё рот забит. И она не стоит — её держат. Держит он. За плечи. И заводит в дом. И закрывает дверь на крючок.

Емеля трогает лицо. Рука не поднимается — ремень. Но он всё равно чувствует, что лицо мокрое.

— Это не так, — говорит щука. — Это бред. Это болезнь.

— Я помню подвал.

— Ты помнишь больницу. Ты путаешь.

— Я помню, как она смотрела.

— Она жива.

— Она жива, — повторяет Емеля. — Но она не смотрит.

Щука молчит. Впервые за всё время.

Емеля поворачивает голову к тумбочке. Вода в стакане мутная, с песком. Щука замирает на дне, и глаз у неё больше не человеческий. Обыкновенный рыбий глаз. Круглый, пустой.

И Емеля вдруг понимает: щуки нет. Никогда не было. Он сам придумал её в первую ночь, здесь, в этой палате, когда понял, что сделал. Придумал, потому что иначе нельзя было бы дышать. Придумал сказку, где он не виноват, где всё сделала рыба, где он просто лежал на печи и загадывал желания.

Три желания. Три смерти. Вёдра — сосед. Печь — собака, которую он переехал, потому что она лаяла. Царевна — Люба.

Он закрывает глаза. Ремни скрипят, когда он пытается сжаться в комок.

И тут щука снова появляется. Прямо в воздухе, у окна. Большая. С хвостом, с плавниками, с усмешкой.

— Не хотел, — говорит она его голосом. — Ты не хотел. Ты болел.

Емеля качает головой. Медленно, потому что шея тоже в ремне.

— Я хотел, — говорит он. — Просто не помню, как хотел.

Щука подплывает ближе. Она больше не добрая. Она теперь просто настойчивая — как последняя мысль, которая не даёт уснуть.

— Загадай четвёртое, — говорит она. — Я исполню. Загадай, чтобы всё вернулось.

Емеля смотрит на неё долго. Потом спрашивает:

— А можно загадать, чтобы меня не было?

Щука улыбается.

— Это не желание, — говорит она. — Это диагноз.

И исчезает.

Емеля остаётся один. Совсем один, впервые за много дней. Без сказки, без щуки, без защиты. Только он, ремни и то, что он сделал.

Он лежит. Смотрит в потолок.

Через минуту в палату заглядывает санитар. Молодой, сонный. Свет из коридора падает на койку.

Емеля лежит тихо. Глаза открыты.

Санитар смотрит на него. Потом на тумбочку. Стакан стоит на месте. Вода в нём чистая, прозрачная. Никакой щуки.

Санитар уходит.

Емеля ждёт, пока шаги стихнут. Потом медленно, очень медленно поворачивает голову к окну.

Там, за стеклом, в темноте, кто-то стоит. Слишком прямо для темноты. И от него пахнет тиной.

— По щучьему велению, — говорит темнота его голосом. — По моему хотению.

И Емеля понимает: щука — это не то, что он придумал, чтобы не сойти с ума.

Щука — это то, что осталось, когда он сошёл.

Ремни натягиваются. Койка скрипит. Где-то в коридоре падает каталог и кто-то вскрикивает.

А темнота за окном улыбается и ждёт, когда он произнесёт четвёртое.

---

Волков появился на четвёртой неделе. Я стояла у подъезда. Он подошёл.

— Красная Шапочка. Не дёргайся. Я не за тобой. Пока.

Удостоверение. Капитан Волков. Как в сказке.

Потом сказал:

— Хватит. Поговорим.

---

В машине он не включал дворники.

— Сбыт через интернет, — сказал он. — От пяти до двенадцати. Группой — до пятнадцати. С весом — до двадцати. Твоя мать села по старым временам, ей дали восемь. Тебе светит больше.

Я молчала.

— Восемь, — сказала я. — Откуда знаете?

— Из дела. Я его читал. Я тут недавно, перевёлся.

Он помолчал.

— Полгода здесь. Смотрю.

Повернулся ко мне.

— Я тебя не сажаю. Ты мне нужна. Мне нужно выйти на верх. На того, кто всем рулит. Я не знаю кто. Ты выведешь.

— А что я с этого получу?

— Если выйду на верх — забуду про тебя. Совсем. Ты станешь никем. Ни свидетелем, ни обвиняемой. Просто курьером, которого не было.

Я молчала.

Он смотрел на дорогу. Долго. Потом сказал — тише:

— Я тут полгода. И знаешь, что понял? Тут всё держится на одном человеке. Всё. Один человек — и весь город.

Он замолчал.

— Если этот человек уйдёт — место освободится. А место хорошее. Тёплое.

Я не поняла тогда, что он имеет в виду. Поняла позже.

---

Дальше была игра. Я работала как обычно. За мной ехала серая машина. Он читал мою переписку. Учил врать лучше. Нонна ничего не замечала. Или делала вид.

Потом он позвонил ночью:

— Завтра встреча.

— Откуда знаешь?

— Ты сегодня не клала. Сидела где-то час. Значит, не закладка.

Он не знал цепочку. Знал только меня. И через меня хотел добраться до всех.

---

Через день пришло сообщение. Не адрес. Просто улица и дом. Без «под козырьком», без «молодец».

Я приехала. Пекарня. «Бабушкины пироги». Пахло тестом и корицей.

За прилавком — женщина в фартуке, обычная, усталая. Просто диспетчер.

— Садись.

Села. Она смотрела долго.

— Он тебя вербует.

Я молчала.

— Ты можешь уйти. А можем уйти мы. Разница есть.

— Что делать?

— Ничего. Просто расскажи всё. Как вышел, что говорил, где встречаетесь.

Я рассказала. Она кивнула:

— Хорошо. Иди.

— А меня... не тронут?

Она посмотрела спокойно.

— Ты ничего не знаешь. Тебе нечего сказать. Такие, как ты, нам нужны. Живые.

---

Я сдала его. Никаких показаний не давала. Просто рассказала. Этого хватило.

Через неделю позвонили из отдела. Попросили заехать. Молодой следователь, мягкий голос. Старший лейтенант Охотников. Я чуть не засмеялась. Охотник. Как в сказке.

— Что вы знаете про Волкова?

Я рассказала: как подошёл, что говорил. Про маму. Про обещание. Про верх.

Охотников слушал молча. Записывал. Кивал.

— Он вам не говорил, зачем ему это? — спросил он.

— Говорил. Выйти на верх.

— На верх, — повторил Охотников.

Он помолчал. Посмотрел куда-то мимо меня, в стену.

— А он говорил, что место тёплое?

Я кивнула.

Охотников отложил ручку. Закрыл папку.

— Спасибо. Можете идти.

— И что теперь?

— Ничего. Просто разговор.

Я встала. Он не посмотрел вслед.

---

Вышла. Коридор длинный, серый. Шла к выходу.

У поворота меня обогнала женщина — седая, в форме. Остановилась у двери в конце коридора. Открыла, вошла.

На двери:

Полковник полиции

Бабушкина Е. П.

Начальник отдела по контролю за оборотом наркотиков

Я постояла. Пошла дальше.

---

Маме сделали операцию. Деньги я собрала.

Иногда надеваю куртку, шлем и катаюсь по городу. Просто так. Телефон молчит. За мной никто не едет.

Мама звонит раз в месяц. Спрашивает, как дела. Я говорю: хорошо. Она говорит: ну и славно. Мы обе врём.

---

Дома смотрела в телефон. Тишина.

Думала: может, отпустили. Может, я теперь просто Аня.

А потом поняла: отпустить — не значит забыть. Просто поводок стал длиннее.

Я думала, что выжила потому, что была умной. А выжила потому, что вовремя замолчала.

---

Через месяц после того разговора я стояла на светофоре. Рядом притормозила полицейская машина.

За стеклом — Волков. В форме. Глаза те же.

Он меня увидел. На секунду наши взгляды встретились.

А потом он отвернулся. Спокойно. Как будто меня там не было.

Но я успела заметить: он не смотрел на дорогу. Он смотрел вперёд, на пустое место. Как будто ждал, когда оно освободится.

Загорелся зелёный. Машина уехала.

Я осталась стоять.

Конец.

— Попробовать.

Он дал адрес. Я сел в машину и поехал.

Дорога закончилась у ворот. Ворота были стеклянные.

Я вошёл.

---

Часть первая. Больница

Больница была из стекла. Полностью. Стены, пол, потолок, двери, мебель. Всё прозрачное.

Я стоял в холле и видел всё здание насквозь. Семь палат по кругу. В центре — она.

Белое платье. Белая кожа. Красные губы. Чёрные волосы. Глаза закрыты. Руки на груди.

Я подумал: это больница. Потом понял: это гроб.

---

Часть вторая. Врачи

В каждой палате сидел человек. Врач. Я прочитал таблички.

Доктор Гордеев. Хирург. Слишком гордый.

Доктор Завидова. Терапевт. Завидовала всем.

Доктор Гневин. Невролог. Вспыльчивый.

Доктор Ленивцев. Психиатр. Ленивый.

Доктор Жадин. Патологоанатом. Жадный.

Доктор Обжорин. Диетолог. Обжора.

Доктор Похотливцев. Сексолог. Похотливый.

Семь врачей. Семь человек. У каждого — свой грех. Не воплощение. Просто черта. Просто слабость.

Я спросил медсестру:

— Почему они здесь?

— Они пытались её разбудить. Каждый по-своему. Ни у кого не вышло.

---

Часть третья. Архив

Я спустился в подвал. Нашёл записи.

Первый врач нашёл её в лесу. Она сидела на камне и улыбалась.

— Кто ты?

— Я — то, что останется, когда всё закончится.

Он привёл её сюда. Хотел вылечить.

Не получилось. Ни у него. Ни у шестерых, кто пришёл после.

---

Часть четвёртая. Как её лечили

Я читал их записи. Одну за другой. Семь попыток. Семь провалов.

Гордеев. Решил, что справится там, где другие не смогли. Вошёл в палату. Сказал: «Я лучший. Я её вылечу». Она не проснулась. Он остался. Теперь сидит и смотрит на себя. Гордый.

Завидова. Смотрела на неё и злилась. «Почему она спит, а я работаю? Почему ей всё, а мне ничего?» Она пыталась разбудить её из зависти. Не вышло. Теперь сидит и смотрит на Гордеева. Завидует.

Гневин. Кричал на неё. Бил по столу. Тряс. «Проснись! Проснись!» Она не проснулась. Он разбил стекло. Не разбилось. Теперь сидит и бьёт кулаком в стену. Злой.

Ленивцев. Сел рядом. Думал: «Подожду. Может, сама проснётся». Ждал день. Два. Неделю. Она не проснулась. Он устал ждать. Лёг. Теперь лежит и смотрит в потолок. Ленивый.

Жадин. Обещал ей всё. Деньги. Славу. Жизнь. «Проснись, и я дам тебе всё». Она не проснулась. Он не понял. Он думал, что всё продаётся. Теперь сидит и считает. Всё. Жадный.

Обжорин. Кормил её. С ложки. Через трубку. Насильно. «Ты должна есть. Ты должна жить». Она не ела. Он ел за неё. Всё. Теперь ест. Всё. Себя. Обжора.

Похотливцев. Смотрел на неё. Долго. Каждый день. «Я её люблю. Я её хочу. Она моя». Она не проснулась. Он не понял. Он думал, что любовь — это желание. Теперь сидит и смотрит. Похотливый.

Семь врачей. Семь попыток. Семь провалов.

Каждый пытался её разбудить. Каждый не смог. Каждый остался здесь. Со своим грехом. Навсегда.

---

Часть пятая. Прозрение

Я сидел рядом с ней. Долго.

Она лежала. Белая. Тихая. Мёртвая. Живая.

Я сделал всё. Прочитал всё. Понял всё. Ничего не помогло.

Я устал. Я перестал быть врачом. Просто сел рядом. Взял её за руку. Не для пульса. Чтобы держать.

И тогда я понял.

Я знаю её. Не как пациентку. Как себя. Я ждал её. Всю жизнь. Всегда.

Я люблю её. Не потому, что должен. Потому, что не могу иначе.

Я — не врач. Я — Принц.

Я всегда им был. Просто не помнил.

Я сказал:

— Я здесь. Я всегда был здесь. Я искал тебя. Тысячу лет. И нашёл. Не уходи.

Тишина.

Её веки дрогнули. Пальцы двинулись. Губы приоткрылись.

Она сделала вдох. Первый за тысячу лет.

И открыла глаза.

— Ты опоздал.

— Знаю. Прости.

— Ты всегда опаздываешь.

— Знаю. Прости.

— Но ты находишь. Каждый раз. И это главное.

Она села. Стекло под ней треснуло. Но не рассыпалось. Изменилось.

Стены начали светиться. Тёплым. Как утро.

Больница не рухнула. Она проснулась. Вместе с ней.

---

Эпилог

Мы вышли. Больница осталась. Стоит. Светится. Ждёт.

Семь врачей остались. Не в палатах. В комнатах. Живые. Улыбающиеся.

Я держу её за руку. Ладонь тёплая.

— Ты знал? — спрашивает она.

— Что?

— Что ты Принц.

— Нет. Когда понял?

— Когда перестал быть врачом.

— А когда перестал?

— Когда понял, что это ты.

Она улыбается. Я улыбаюсь.

Мы идём по лесу. Лес зелёный. Небо голубое.

---

P.S. Меня зовут не доктор Королев. Меня зовут Принц. Просто не помнил.

P.P.S. Она — моя Белоснежка. Теперь помню.

— Я Колобок, Колобок. Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл...

Голос чужой. Высокий, детский. Но это мой голос. Так я пел в детстве, когда мама кутала меня в одеяло и говорила: «Спи, Колобок».

---

Первым меня встречает Заяц. Сидит на корточках у стены, грызёт ногти. Молодой, худой, с бегающими глазами.

— Братан, есть чо?

— Отвали, — говорю я. — Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, и от тебя, Заяц, уйду.

Он смеётся. Смех мокрый, как кашель.

— Ты чё, обдолбанный? Ты чё несёшь?

Я качусь дальше.

---

Второй — Волк. Стоит в дверном проёме, широкий, в белом халате. В руке шприц.

— Боков, стой! Опять шизишь? Иди на процедуры!

Боков. Это слово бьёт меня в бок. Я на секунду останавливаюсь. Боков. Коля Боков. Это я? Или это название болезни?

Я не помню. Я помню только муку.

— Я от Волка уйду! — кричу я и качусь между его ног.

Он хватает меня за плечо. Я вырываюсь. Кусаю его за руку. Он кричит. Я качусь дальше, и моё тело оставляет за собой белый след, будто я рассыпаюсь.

---

Третий — Медведь. Сидит за столом, большой, грузный, с усталыми глазами.

— Коля, сядь. Поговорим.

Я не могу сесть. У меня нет ног.

— Ты не Колобок, — говорит он. — Ты наркоман. Ты болен. Ты здесь уже третий раз.

Я слушаю, и что-то внутри сжимается. Тёплое, круглое, гладкое. Это моё тело. Оно трескается.

— Нет, — говорю я. — Я Колобок. Я от тебя, Медведь, уйду.

Он вздыхает. Не гонится. Просто смотрит, как я качусь к двери.

— Ты вернёшься, — говорит он. — Ты всегда возвращаешься.

---

Я качусь по коридору. Заглядываю в палату. Там на койке лежит человек. Молодой, бледный, с белым налётом на ноздрях. Руки в синяках. Глаза открыты, но не видят.

Я узнаю его. Это я.

Я стою и смотрю на себя. Я лежу и смотрю на себя. Я качусь и смотрю на себя. Всё сразу. Время сломалось.

— Припудренный, — говорит кто-то за спиной. — Опять припудренный.

Оборачиваюсь. Санитарка. Молодая, уставшая. Смотрит на меня как на вещь.

— Припудренный, — повторяю я. Слово горькое, как мука. Белое, как пудра. Провожу пальцем по лицу. На пальце — пыль. Подношу к языку. Горько. Значит, я ещё жив. Значит, я ещё Колобок.

Но в зеркале на стене я вижу не Колобка. Я вижу припудренного мертвеца. Кожа серая. Глаза пустые. На губах — белая кайма. Это не пудра. Это смерть. Она уже внутри меня. Она уже на мне.

Пытаюсь стереть рукавом. Не стирается. Потому что это не налёт. Это я.

---

И тогда появляется Лиса.

Она выходит из ординаторской. Рыжая, мягкая, с тёплыми глазами. Медсестра Лена. Единственная, кто говорит со мной не как с пациентом, а как с человеком.

— Коля, — говорит она. — Ты опять?

— Я Колобок, — говорю я. — Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл. Я от Волка ушёл. Я от Медведя ушёл. Я и от тебя уйду.

Она садится на пол рядом. Не гонится. Не кричит. Просто сидит.

— Спой мне, — говорит она. — Спой свою песенку.

И я пою. Тихо, хрипло:

— Я Колобок, Колобок. Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл...

Она слушает. Улыбается. Гладит меня по голове. И мне хорошо. Мне тепло. Я дома.

А потом она говорит:

— Ты не Колобок, Коля.

Я замолкаю.

— Ты Коля Боков. Тебе тридцать два. Ты из Перми. Ты начал нюхать кокаин в двадцать три. Ты украл у матери серёжки. Ты продал телефон. Ты чуть не убил человека ради дозы. Ты здесь уже третий раз. Ты сам себя испёк, Коля. И ты сам себя съел.

Я смотрю на свои руки. Они не круглые. Они в следах от уколов. Они дрожат. Они настоящие.

Я смотрю в зеркало. Там не Колобок. Там припудренный мертвец. Коля Боков. Тридцать два года. Наркоман. Смерть.

— Нет, — говорю я. — Я Колобок. Я...

Она качает головой.

— Ты Боков. Колобок — это твоя сказка. Ты придумал её, чтобы не помнить. Чтобы не чувствовать. Чтобы не быть.

Я вспоминаю. Всё сразу.

Мать. Её лицо. Её руки. Её голос: «Коля, сынок, не надо...»

Серёжки. Маленькие, золотые. Я продал их за дозу. Не помню, как это было. Помню только муку. Белую, рассыпчатую.

— Я не хочу, — говорю я. — Я не хочу быть Боковым. Я хочу быть Колобком.

— Я знаю, — говорит Лиса. — Все хотят.

Она достаёт шприц.

— Это не смерть, — говорит она. — Это сон. Ты проснёшься, и всё начнётся снова.

Я смотрю на неё. На шприц. На себя в зеркале.

— Меня съели, — говорю я.

— Да, — говорит она. — Тебя съели. Ты сам себя съел. Давно. А теперь ты просто доедаешь то, что осталось.

Она делает укол.

Я закрываю глаза.

Я снова на подоконнике. Бабка плачет. Дед молчит. Мука сыплется на пол. Белая, мелкая, как пудра.

Я остываю.

Я круглый.

Я Колобок.

Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл. Я от себя не уйду.

Внучка — эскортница, молодая, красивая, с глазами, которые ничего не выражают, — была подругой Репки. Не просто подругой. Она знала всех, кто ходил к ней. А ходили к ней те, у кого были деньги и власть. Она поила их шампанским, слушала их пьяные откровения и запоминала. Потом эти откровения ложились в нужные руки.

Бабка — содержательница притона, — держала бордель на окраине. Тот самый, куда Внучка водила своих клиентов. Бабка знала всё про всех. Кто с кем спит, кто кому платит, кто чего боится. Она была старой, толстой и безжалостной. И она тоже была должна Репке — давно, кровью.

Мышка — мелкий жулик, вечно в долгах, — был должен Репке столько, что уже не считал. Он не мог вернуть. Он мог только отработать. И он отрабатывал — пролезал в щели, которых Дед не видел, подслушивал, подглядывал, носил.

Жучка — драгдилер, — торговала дурью по всему городу. У неё были связи в самых грязных местах. Она знала, кого можно купить, кого можно сломать, а кого — только напугать. И она умела пугать.

Вот эти четверо и тянули. Внучка — через постели. Бабка — через бордель. Мышка — через щели. Жучка — через грязь. К ним цеплялись другие — тени теней, те, кого в деле не было.

Они не ломали кичу. Они ломали людей. Собирали характеристики, справки, ходатайства. Покупали свидетелей, пугали членов комиссии, шантажировали судью. Медленно, как вода точит камень.

Дед чувствовал — тянут. Но не мог понять кто. Спал плохо. Собака во дворе сдохла. Завёл новую — сдохла и она. Начал пить.

Вытянули. По УДО. Условно-досрочно. Комиссия подписала, судья утвердил, бумаги легли на стол. Характеристики — чистые. Поведение — примерное. Раскаяние — искреннее.

---

Репка вышел в четверг. Дед узнал вечером — позвонили, голос чужой. Сказали: освобождён условно-досрочно. Подробности не сообщили.

Дед сел на кухне. Налил чаю. Не пил. Смотрел на стену. Тридцать лет он сажал. И ни один не вышел раньше срока. Ни один.

Половица скрипнула. Дед потянулся к нагану — не успел. И не стал.

Репка вошёл тихо. Не изменился — только постарел. Глаза пустые, холодные, как лёд. Он стоял в дверях и смотрел на Деда, как смотрят на вещь, которую наконец нашли.

— Здравствуй, — сказал Репка.

Дед молчал.

— Ты меня посадил. Я не в обиде. Ты делал работу. Я — свою.

Он подошёл вплотную. Дед увидел в его руке пику — длинную, узкую, гранёную. Заточку. Такую не купишь. Такую делают в тишине, из того, что под рукой. В тишине, которой у Репки было много.

— Ты меня посадил по бумагам. Я тебя посажу по-своему.

Пика вошла под рёбра. Медленно. Глубоко. Дед осел на пол, держась за стол. Чай пролился. Репка стоял и смотрел, как из Деда выходит жизнь — спокойно, без злобы, как смотрят на закат.

Дед, который всю жизнь сажал других, сам оказался посаженным. На пику. На воле. В собственном доме.

Потом блошки. Пришли с гостинцами. Он их встретил. Обнял. И они зацокали. Он увёл их туда же. Цокотуха спросила: «Где блошки?» — «Ушли, — сказал он. — Зацокали и ушли». Она поверила. Потому что любила.

Потом пчела. Бабочка. Сороконожка. Все зацокали. Все ушли в подпол. Самовар остыл. Гости кончились. Цокотуха сидела одна. И слушала. Цок. Цок. Цок. Из подпола. Всё громче. Всё ближе.

Однажды она не выдержала. Открыла люк. Спустилась. Там было темно. Пахло мёдом и чем-то ещё. Железным. Она увидела полки. На полках — крылья. Лапки. Усики. Головы. Всё разложено аккуратно. По размеру. По цвету. И на каждой вещи — след. Маленький. Круглый. Как от цокота.

А в углу сидел он. Цокотило. И цокотил. По полу. По стенам. По костям. Перед ним лежал Паук. Ещё живой. Без лап. Паук смотрел на неё. И цокал. Потому что не мог кричать.

Цокотуха закричала. Он повернулся. Медленно. Глаза — как у будильника. Стрелки — на полночь. Он сказал:

— Цок.

И она зацокала.

Теперь в лесу тихо. Никто не приходит. Самовар стоит на окне. Ржавый. Иногда прохожие слышат: цок-цок-цок. Думают — кузнечик. А это Цокотуха. Сидит в подполе. Рядом с мужем. И цокает. Потому что он научил. Потому что любовь — это когда цокаешь вместе. До конца. До последнего крылышка. До последнего цокота.