user11885736

— Попробовать.

Он дал адрес. Я сел в машину и поехал.

Дорога закончилась у ворот. Ворота были стеклянные.

Я вошёл.

---

Часть первая. Больница

Больница была из стекла. Полностью. Стены, пол, потолок, двери, мебель. Всё прозрачное.

Я стоял в холле и видел всё здание насквозь. Семь палат по кругу. В центре — она.

Белое платье. Белая кожа. Красные губы. Чёрные волосы. Глаза закрыты. Руки на груди.

Я подумал: это больница. Потом понял: это гроб.

---

Часть вторая. Врачи

В каждой палате сидел человек. Врач. Я прочитал таблички.

Доктор Гордеев. Хирург. Слишком гордый.

Доктор Завидова. Терапевт. Завидовала всем.

Доктор Гневин. Невролог. Вспыльчивый.

Доктор Ленивцев. Психиатр. Ленивый.

Доктор Жадин. Патологоанатом. Жадный.

Доктор Обжорин. Диетолог. Обжора.

Доктор Похотливцев. Сексолог. Похотливый.

Семь врачей. Семь человек. У каждого — свой грех. Не воплощение. Просто черта. Просто слабость.

Я спросил медсестру:

— Почему они здесь?

— Они пытались её разбудить. Каждый по-своему. Ни у кого не вышло.

---

Часть третья. Архив

Я спустился в подвал. Нашёл записи.

Первый врач нашёл её в лесу. Она сидела на камне и улыбалась.

— Кто ты?

— Я — то, что останется, когда всё закончится.

Он привёл её сюда. Хотел вылечить.

Не получилось. Ни у него. Ни у шестерых, кто пришёл после.

---

Часть четвёртая. Как её лечили

Я читал их записи. Одну за другой. Семь попыток. Семь провалов.

Гордеев. Решил, что справится там, где другие не смогли. Вошёл в палату. Сказал: «Я лучший. Я её вылечу». Она не проснулась. Он остался. Теперь сидит и смотрит на себя. Гордый.

Завидова. Смотрела на неё и злилась. «Почему она спит, а я работаю? Почему ей всё, а мне ничего?» Она пыталась разбудить её из зависти. Не вышло. Теперь сидит и смотрит на Гордеева. Завидует.

Гневин. Кричал на неё. Бил по столу. Тряс. «Проснись! Проснись!» Она не проснулась. Он разбил стекло. Не разбилось. Теперь сидит и бьёт кулаком в стену. Злой.

Ленивцев. Сел рядом. Думал: «Подожду. Может, сама проснётся». Ждал день. Два. Неделю. Она не проснулась. Он устал ждать. Лёг. Теперь лежит и смотрит в потолок. Ленивый.

Жадин. Обещал ей всё. Деньги. Славу. Жизнь. «Проснись, и я дам тебе всё». Она не проснулась. Он не понял. Он думал, что всё продаётся. Теперь сидит и считает. Всё. Жадный.

Обжорин. Кормил её. С ложки. Через трубку. Насильно. «Ты должна есть. Ты должна жить». Она не ела. Он ел за неё. Всё. Теперь ест. Всё. Себя. Обжора.

Похотливцев. Смотрел на неё. Долго. Каждый день. «Я её люблю. Я её хочу. Она моя». Она не проснулась. Он не понял. Он думал, что любовь — это желание. Теперь сидит и смотрит. Похотливый.

Семь врачей. Семь попыток. Семь провалов.

Каждый пытался её разбудить. Каждый не смог. Каждый остался здесь. Со своим грехом. Навсегда.

---

Часть пятая. Прозрение

Я сидел рядом с ней. Долго.

Она лежала. Белая. Тихая. Мёртвая. Живая.

Я сделал всё. Прочитал всё. Понял всё. Ничего не помогло.

Я устал. Я перестал быть врачом. Просто сел рядом. Взял её за руку. Не для пульса. Чтобы держать.

И тогда я понял.

Я знаю её. Не как пациентку. Как себя. Я ждал её. Всю жизнь. Всегда.

Я люблю её. Не потому, что должен. Потому, что не могу иначе.

Я — не врач. Я — Принц.

Я всегда им был. Просто не помнил.

Я сказал:

— Я здесь. Я всегда был здесь. Я искал тебя. Тысячу лет. И нашёл. Не уходи.

Тишина.

Её веки дрогнули. Пальцы двинулись. Губы приоткрылись.

Она сделала вдох. Первый за тысячу лет.

И открыла глаза.

— Ты опоздал.

— Знаю. Прости.

— Ты всегда опаздываешь.

— Знаю. Прости.

— Но ты находишь. Каждый раз. И это главное.

Она села. Стекло под ней треснуло. Но не рассыпалось. Изменилось.

Стены начали светиться. Тёплым. Как утро.

Больница не рухнула. Она проснулась. Вместе с ней.

---

Эпилог

Мы вышли. Больница осталась. Стоит. Светится. Ждёт.

Семь врачей остались. Не в палатах. В комнатах. Живые. Улыбающиеся.

Я держу её за руку. Ладонь тёплая.

— Ты знал? — спрашивает она.

— Что?

— Что ты Принц.

— Нет. Когда понял?

— Когда перестал быть врачом.

— А когда перестал?

— Когда понял, что это ты.

Она улыбается. Я улыбаюсь.

Мы идём по лесу. Лес зелёный. Небо голубое.

---

P.S. Меня зовут не доктор Королев. Меня зовут Принц. Просто не помнил.

P.P.S. Она — моя Белоснежка. Теперь помню.

— Я Колобок, Колобок. Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл...

Голос чужой. Высокий, детский. Но это мой голос. Так я пел в детстве, когда мама кутала меня в одеяло и говорила: «Спи, Колобок».

---

Первым меня встречает Заяц. Сидит на корточках у стены, грызёт ногти. Молодой, худой, с бегающими глазами.

— Братан, есть чо?

— Отвали, — говорю я. — Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, и от тебя, Заяц, уйду.

Он смеётся. Смех мокрый, как кашель.

— Ты чё, обдолбанный? Ты чё несёшь?

Я качусь дальше.

---

Второй — Волк. Стоит в дверном проёме, широкий, в белом халате. В руке шприц.

— Боков, стой! Опять шизишь? Иди на процедуры!

Боков. Это слово бьёт меня в бок. Я на секунду останавливаюсь. Боков. Коля Боков. Это я? Или это название болезни?

Я не помню. Я помню только муку.

— Я от Волка уйду! — кричу я и качусь между его ног.

Он хватает меня за плечо. Я вырываюсь. Кусаю его за руку. Он кричит. Я качусь дальше, и моё тело оставляет за собой белый след, будто я рассыпаюсь.

---

Третий — Медведь. Сидит за столом, большой, грузный, с усталыми глазами.

— Коля, сядь. Поговорим.

Я не могу сесть. У меня нет ног.

— Ты не Колобок, — говорит он. — Ты наркоман. Ты болен. Ты здесь уже третий раз.

Я слушаю, и что-то внутри сжимается. Тёплое, круглое, гладкое. Это моё тело. Оно трескается.

— Нет, — говорю я. — Я Колобок. Я от тебя, Медведь, уйду.

Он вздыхает. Не гонится. Просто смотрит, как я качусь к двери.

— Ты вернёшься, — говорит он. — Ты всегда возвращаешься.

---

Я качусь по коридору. Заглядываю в палату. Там на койке лежит человек. Молодой, бледный, с белым налётом на ноздрях. Руки в синяках. Глаза открыты, но не видят.

Я узнаю его. Это я.

Я стою и смотрю на себя. Я лежу и смотрю на себя. Я качусь и смотрю на себя. Всё сразу. Время сломалось.

— Припудренный, — говорит кто-то за спиной. — Опять припудренный.

Оборачиваюсь. Санитарка. Молодая, уставшая. Смотрит на меня как на вещь.

— Припудренный, — повторяю я. Слово горькое, как мука. Белое, как пудра. Провожу пальцем по лицу. На пальце — пыль. Подношу к языку. Горько. Значит, я ещё жив. Значит, я ещё Колобок.

Но в зеркале на стене я вижу не Колобка. Я вижу припудренного мертвеца. Кожа серая. Глаза пустые. На губах — белая кайма. Это не пудра. Это смерть. Она уже внутри меня. Она уже на мне.

Пытаюсь стереть рукавом. Не стирается. Потому что это не налёт. Это я.

---

И тогда появляется Лиса.

Она выходит из ординаторской. Рыжая, мягкая, с тёплыми глазами. Медсестра Лена. Единственная, кто говорит со мной не как с пациентом, а как с человеком.

— Коля, — говорит она. — Ты опять?

— Я Колобок, — говорю я. — Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл. Я от Волка ушёл. Я от Медведя ушёл. Я и от тебя уйду.

Она садится на пол рядом. Не гонится. Не кричит. Просто сидит.

— Спой мне, — говорит она. — Спой свою песенку.

И я пою. Тихо, хрипло:

— Я Колобок, Колобок. Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл...

Она слушает. Улыбается. Гладит меня по голове. И мне хорошо. Мне тепло. Я дома.

А потом она говорит:

— Ты не Колобок, Коля.

Я замолкаю.

— Ты Коля Боков. Тебе тридцать два. Ты из Перми. Ты начал нюхать кокаин в двадцать три. Ты украл у матери серёжки. Ты продал телефон. Ты чуть не убил человека ради дозы. Ты здесь уже третий раз. Ты сам себя испёк, Коля. И ты сам себя съел.

Я смотрю на свои руки. Они не круглые. Они в следах от уколов. Они дрожат. Они настоящие.

Я смотрю в зеркало. Там не Колобок. Там припудренный мертвец. Коля Боков. Тридцать два года. Наркоман. Смерть.

— Нет, — говорю я. — Я Колобок. Я...

Она качает головой.

— Ты Боков. Колобок — это твоя сказка. Ты придумал её, чтобы не помнить. Чтобы не чувствовать. Чтобы не быть.

Я вспоминаю. Всё сразу.

Мать. Её лицо. Её руки. Её голос: «Коля, сынок, не надо...»

Серёжки. Маленькие, золотые. Я продал их за дозу. Не помню, как это было. Помню только муку. Белую, рассыпчатую.

— Я не хочу, — говорю я. — Я не хочу быть Боковым. Я хочу быть Колобком.

— Я знаю, — говорит Лиса. — Все хотят.

Она достаёт шприц.

— Это не смерть, — говорит она. — Это сон. Ты проснёшься, и всё начнётся снова.

Я смотрю на неё. На шприц. На себя в зеркале.

— Меня съели, — говорю я.

— Да, — говорит она. — Тебя съели. Ты сам себя съел. Давно. А теперь ты просто доедаешь то, что осталось.

Она делает укол.

Я закрываю глаза.

Я снова на подоконнике. Бабка плачет. Дед молчит. Мука сыплется на пол. Белая, мелкая, как пудра.

Я остываю.

Я круглый.

Я Колобок.

Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл. Я от себя не уйду.

Внучка — эскортница, молодая, красивая, с глазами, которые ничего не выражают, — была подругой Репки. Не просто подругой. Она знала всех, кто ходил к ней. А ходили к ней те, у кого были деньги и власть. Она поила их шампанским, слушала их пьяные откровения и запоминала. Потом эти откровения ложились в нужные руки.

Бабка — содержательница притона, — держала бордель на окраине. Тот самый, куда Внучка водила своих клиентов. Бабка знала всё про всех. Кто с кем спит, кто кому платит, кто чего боится. Она была старой, толстой и безжалостной. И она тоже была должна Репке — давно, кровью.

Мышка — мелкий жулик, вечно в долгах, — был должен Репке столько, что уже не считал. Он не мог вернуть. Он мог только отработать. И он отрабатывал — пролезал в щели, которых Дед не видел, подслушивал, подглядывал, носил.

Жучка — драгдилер, — торговала дурью по всему городу. У неё были связи в самых грязных местах. Она знала, кого можно купить, кого можно сломать, а кого — только напугать. И она умела пугать.

Вот эти четверо и тянули. Внучка — через постели. Бабка — через бордель. Мышка — через щели. Жучка — через грязь. К ним цеплялись другие — тени теней, те, кого в деле не было.

Они не ломали кичу. Они ломали людей. Собирали характеристики, справки, ходатайства. Покупали свидетелей, пугали членов комиссии, шантажировали судью. Медленно, как вода точит камень.

Дед чувствовал — тянут. Но не мог понять кто. Спал плохо. Собака во дворе сдохла. Завёл новую — сдохла и она. Начал пить.

Вытянули. По УДО. Условно-досрочно. Комиссия подписала, судья утвердил, бумаги легли на стол. Характеристики — чистые. Поведение — примерное. Раскаяние — искреннее.

---

Репка вышел в четверг. Дед узнал вечером — позвонили, голос чужой. Сказали: освобождён условно-досрочно. Подробности не сообщили.

Дед сел на кухне. Налил чаю. Не пил. Смотрел на стену. Тридцать лет он сажал. И ни один не вышел раньше срока. Ни один.

Половица скрипнула. Дед потянулся к нагану — не успел. И не стал.

Репка вошёл тихо. Не изменился — только постарел. Глаза пустые, холодные, как лёд. Он стоял в дверях и смотрел на Деда, как смотрят на вещь, которую наконец нашли.

— Здравствуй, — сказал Репка.

Дед молчал.

— Ты меня посадил. Я не в обиде. Ты делал работу. Я — свою.

Он подошёл вплотную. Дед увидел в его руке пику — длинную, узкую, гранёную. Заточку. Такую не купишь. Такую делают в тишине, из того, что под рукой. В тишине, которой у Репки было много.

— Ты меня посадил по бумагам. Я тебя посажу по-своему.

Пика вошла под рёбра. Медленно. Глубоко. Дед осел на пол, держась за стол. Чай пролился. Репка стоял и смотрел, как из Деда выходит жизнь — спокойно, без злобы, как смотрят на закат.

Дед, который всю жизнь сажал других, сам оказался посаженным. На пику. На воле. В собственном доме.

Потом блошки. Пришли с гостинцами. Он их встретил. Обнял. И они зацокали. Он увёл их туда же. Цокотуха спросила: «Где блошки?» — «Ушли, — сказал он. — Зацокали и ушли». Она поверила. Потому что любила.

Потом пчела. Бабочка. Сороконожка. Все зацокали. Все ушли в подпол. Самовар остыл. Гости кончились. Цокотуха сидела одна. И слушала. Цок. Цок. Цок. Из подпола. Всё громче. Всё ближе.

Однажды она не выдержала. Открыла люк. Спустилась. Там было темно. Пахло мёдом и чем-то ещё. Железным. Она увидела полки. На полках — крылья. Лапки. Усики. Головы. Всё разложено аккуратно. По размеру. По цвету. И на каждой вещи — след. Маленький. Круглый. Как от цокота.

А в углу сидел он. Цокотило. И цокотил. По полу. По стенам. По костям. Перед ним лежал Паук. Ещё живой. Без лап. Паук смотрел на неё. И цокал. Потому что не мог кричать.

Цокотуха закричала. Он повернулся. Медленно. Глаза — как у будильника. Стрелки — на полночь. Он сказал:

— Цок.

И она зацокала.

Теперь в лесу тихо. Никто не приходит. Самовар стоит на окне. Ржавый. Иногда прохожие слышат: цок-цок-цок. Думают — кузнечик. А это Цокотуха. Сидит в подполе. Рядом с мужем. И цокает. Потому что он научил. Потому что любовь — это когда цокаешь вместе. До конца. До последнего крылышка. До последнего цокота.