Припудренный⁠⁠

Меня испекли ночью.

Я лежу на подоконнике и остываю. Тело круглое, гладкое, тёплое. Рук нет. Ног нет. Только бок, которым я упираюсь в холодный бетон. За окном — лес. Тёмный, шумный, чужой.

Бабка стоит у плиты и плачет. У неё трясутся руки. Она что-то говорит Деду, но я не слышу слов — только звук, будто муку просеивают через сито. Белая, мелкая, она сыплется на пол, на стол, на моё лицо.

Мне хорошо. Мне тепло.

Потом я понимаю: надо бежать. Пока не съели.

Я скатываюсь с подоконника и качусь. Коридор длинный, как лесная тропа. Стены белые, как мука. Лампы гудят, как пчёлы. Я качусь и пою:

— Я Колобок, Колобок. Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл...

Голос чужой. Высокий, детский. Но это мой голос. Так я пел в детстве, когда мама кутала меня в одеяло и говорила: «Спи, Колобок».

---

Первым меня встречает Заяц. Сидит на корточках у стены, грызёт ногти. Молодой, худой, с бегающими глазами.

— Братан, есть чо?

— Отвали, — говорю я. — Я от бабушки ушёл, я от дедушки ушёл, и от тебя, Заяц, уйду.

Он смеётся. Смех мокрый, как кашель.

— Ты чё, обдолбанный? Ты чё несёшь?

Я качусь дальше.

---

Второй — Волк. Стоит в дверном проёме, широкий, в белом халате. В руке шприц.

— Боков, стой! Опять шизишь? Иди на процедуры!

Боков. Это слово бьёт меня в бок. Я на секунду останавливаюсь. Боков. Коля Боков. Это я? Или это название болезни?

Я не помню. Я помню только муку.

— Я от Волка уйду! — кричу я и качусь между его ног.

Он хватает меня за плечо. Я вырываюсь. Кусаю его за руку. Он кричит. Я качусь дальше, и моё тело оставляет за собой белый след, будто я рассыпаюсь.

---

Третий — Медведь. Сидит за столом, большой, грузный, с усталыми глазами.

— Коля, сядь. Поговорим.

Я не могу сесть. У меня нет ног.

— Ты не Колобок, — говорит он. — Ты наркоман. Ты болен. Ты здесь уже третий раз.

Я слушаю, и что-то внутри сжимается. Тёплое, круглое, гладкое. Это моё тело. Оно трескается.

— Нет, — говорю я. — Я Колобок. Я от тебя, Медведь, уйду.

Он вздыхает. Не гонится. Просто смотрит, как я качусь к двери.

— Ты вернёшься, — говорит он. — Ты всегда возвращаешься.

---

Я качусь по коридору. Заглядываю в палату. Там на койке лежит человек. Молодой, бледный, с белым налётом на ноздрях. Руки в синяках. Глаза открыты, но не видят.

Я узнаю его. Это я.

Я стою и смотрю на себя. Я лежу и смотрю на себя. Я качусь и смотрю на себя. Всё сразу. Время сломалось.

— Припудренный, — говорит кто-то за спиной. — Опять припудренный.

Оборачиваюсь. Санитарка. Молодая, уставшая. Смотрит на меня как на вещь.

— Припудренный, — повторяю я. Слово горькое, как мука. Белое, как пудра. Провожу пальцем по лицу. На пальце — пыль. Подношу к языку. Горько. Значит, я ещё жив. Значит, я ещё Колобок.

Но в зеркале на стене я вижу не Колобка. Я вижу припудренного мертвеца. Кожа серая. Глаза пустые. На губах — белая кайма. Это не пудра. Это смерть. Она уже внутри меня. Она уже на мне.

Пытаюсь стереть рукавом. Не стирается. Потому что это не налёт. Это я.

---

И тогда появляется Лиса.

Она выходит из ординаторской. Рыжая, мягкая, с тёплыми глазами. Медсестра Лена. Единственная, кто говорит со мной не как с пациентом, а как с человеком.

— Коля, — говорит она. — Ты опять?

— Я Колобок, — говорю я. — Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл. Я от Волка ушёл. Я от Медведя ушёл. Я и от тебя уйду.

Она садится на пол рядом. Не гонится. Не кричит. Просто сидит.

— Спой мне, — говорит она. — Спой свою песенку.

И я пою. Тихо, хрипло:

— Я Колобок, Колобок. Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл...

Она слушает. Улыбается. Гладит меня по голове. И мне хорошо. Мне тепло. Я дома.

А потом она говорит:

— Ты не Колобок, Коля.

Я замолкаю.

— Ты Коля Боков. Тебе тридцать два. Ты из Перми. Ты начал нюхать кокаин в двадцать три. Ты украл у матери серёжки. Ты продал телефон. Ты чуть не убил человека ради дозы. Ты здесь уже третий раз. Ты сам себя испёк, Коля. И ты сам себя съел.

Я смотрю на свои руки. Они не круглые. Они в следах от уколов. Они дрожат. Они настоящие.

Я смотрю в зеркало. Там не Колобок. Там припудренный мертвец. Коля Боков. Тридцать два года. Наркоман. Смерть.

— Нет, — говорю я. — Я Колобок. Я...

Она качает головой.

— Ты Боков. Колобок — это твоя сказка. Ты придумал её, чтобы не помнить. Чтобы не чувствовать. Чтобы не быть.

Я вспоминаю. Всё сразу.

Мать. Её лицо. Её руки. Её голос: «Коля, сынок, не надо...»

Серёжки. Маленькие, золотые. Я продал их за дозу. Не помню, как это было. Помню только муку. Белую, рассыпчатую.

— Я не хочу, — говорю я. — Я не хочу быть Боковым. Я хочу быть Колобком.

— Я знаю, — говорит Лиса. — Все хотят.

Она достаёт шприц.

— Это не смерть, — говорит она. — Это сон. Ты проснёшься, и всё начнётся снова.

Я смотрю на неё. На шприц. На себя в зеркале.

— Меня съели, — говорю я.

— Да, — говорит она. — Тебя съели. Ты сам себя съел. Давно. А теперь ты просто доедаешь то, что осталось.

Она делает укол.

Я закрываю глаза.

Я снова на подоконнике. Бабка плачет. Дед молчит. Мука сыплется на пол. Белая, мелкая, как пудра.

Я остываю.

Я круглый.

Я Колобок.

Я от бабушки ушёл. Я от дедушки ушёл. Я от себя не уйду.