Василий Иванович и чайка⁠⁠

Река Урал не была рекой в том смысле, в каком её понимают картографы. Это был поток. Поток сансары, если смотреть из одного окна, и поток сточных вод — если из другого. Василий Иванович плыл по нему, раненый в правую руку. Левой он грёб. Это было не героическое решение, а простое следствие того, что правой он не мог.

Кровь уходила в воду. Вода принимала. Никакой драмы в этом не было — просто обмен веществ между иллюзией и пустотой.

Над ним кружила чайка. Если бы кто-то спросил у Василия Ивановича, что это за чайка, он бы, наверное, ответил что-нибудь про вечность или про карму. Но он не отвечал, потому что грёб. А чайка всё кружила. Потом села. На голову. Не на плечо, не на воду рядом — именно на голову. Это был жест, который в буддийской иконографии обычно означает что-то важное, но здесь означал только то, что чайке было удобно.

Она заглянула ему в глаза. Глаза у Василия Ивановича были мутные — то ли от боли, то ли от понимания того, что берег — это тоже иллюзия.

— А почему ты, Василий Иванович, одной рукой гребешь? — спросила чайка.

Голос у неё был не птичий. Голос был как у радиоведущего из девяностых — вкрадчивый, с лёгкой хрипотцой, с ощущением, что он знает о тебе больше, чем ты сам.

Василий Иванович не ответил. Он сделал гребок. Потом ещё один. Каждый гребок был как попытка вспомнить что-то важное, но забыть не получалось, а вспомнить не выходило.

— Раненый я, — сказал он наконец. — В руку. Вот так и плыву.

Он не сказал «не доплыву уже наверное», потому что в его системе координат «доплыть» и «не доплыть» были одинаково бессмысленными категориями. Река всё равно несла.

Чайка склонила голову набок. В этом движении было что-то от психоаналитика, что-то от следователя, и что-то от той самой пустоты, которая смотрит на тебя из зеркала, когда ты чистишь зубы.

— А может, ты дрочишь? — спросила она.

Вот здесь и начинается настоящая притча. Потому что вопрос был не про руку. Вопрос был про мотивацию. Про то, что в мире, где всё уже случилось и ничего ещё не началось, любое движение можно интерпретировать как угодно. Гребок одной рукой — это страдание. Или удовольствие. Или привычка. Или карма. Или просто гребок.

Чайка ждала ответа. У неё были крылья, которые могли поднять её над рекой. У неё был голос, который мог долететь до берега. У неё была возможность сделать хоть что-нибудь. Но она выбрала вопрос. Потому что вопрос — это способ остаться в стороне. Способ не участвовать. Способ сохранить чистые крылья.

Василий Иванович посмотрел на неё. В его взгляде не было обиды. Только усталость человека, который понял, что спасение — это тоже концепция, а концепции не плавают.

— Слушай, — сказал он. — Ты или помоги, или лети отсюда. А то сидишь на голове, спрашиваешь всякое. Мне же грести надо.

Чайка взлетела. Не потому, что ей стало стыдно. Стыд — это тоже концепция. Просто ей стало скучно. Она полетела искать кого-нибудь ещё — может, того, кто плывёт двумя руками, но тоже нуждается в интерпретации.

Василий Иванович остался один. Он грёб. Река несла. Берег приближался или удалялся — это зависело от точки зрения. С точки зрения чайки, он утонул. С точки зрения реки, он просто стал её частью. С его собственной точки зрения, ничего не произошло, потому что «он» — это тоже была концепция.

А чайка потом рассказывала другим чайкам, что видела человека, который тонул, но не признавался. И что она задала ему правильный вопрос. И что он не ответил. И что в этом была его вина.

Вот такая притча. Не про то, что чайка не помогла. А про то, что чайка помогла — но только себе. Своей карме. Своему ощущению, что она всё поняла. А человек утонул. Но это уже детали.