Белая щука⁠⁠

Палата в психушке. Емеля лежит привязанный к кровати. Ремни на запястьях, ремни на щиколотках. Он не дёргается — уже давно не дёргается. Просто смотрит в потолок.

Рядом на тумбочке — стакан воды. В стакане плавает щука.

Маленькая, с палец. Но глаз у неё человеческий.

— Ты не настоящая, — говорит Емеля.

— Конечно, не настоящая, — соглашается щука. — Зато я добрая.

Она всегда так говорит. Она вообще всегда говорит одно и то же, и это Емелю успокаивает. С щукой не страшно. Со щукой всё понятно: он поймал её в проруби, отпустил, загадал три желания, и она их исполнила. Вёдра сами ходили. Печь сама ехала. Царевна сама полюбила.

Только вот Люба не ходит. Люба лежит.

Емеля гонит эту мысль. Щука тоже гонит — она умеет. Она подплывает к самому стеклу и говорит:

— Ты ничего не делал. Ты лежал на печи. Ты болел. Тебя откачали.

— А кровь в вёдрах?

— Не было крови. Была вода. Ты просто пил неделю и не помнишь.

Емеля кивает. Насколько может кивать человек, привязанный к кровати. Ему нравится этот вариант. В нём он никто. В нём он лентяй, каких много. Лентяй — это не страшно.

Но у сказки есть дырки. Их видно, если долго смотреть. А Емеля смотрит долго — у него больше нечего делать.

Дырка первая. Вёдра. Емеля помнит, как они сами идут по снегу. Гуськом. Оставляют следы. Только следы не от вёдер — от ног. Босых. Маленьких. И вёдра не полные, а пустые, потому что он их вылил по дороге. А потом набрал снова. Из колодца. Ночью. Три раза. И каждый раз возвращался домой и мыл руки. Очень долго мыл руки. Даже когда вода в колодце замёрзла.

Дырка вторая. Печь.

Емеля помнит печь. Большую, тёплую, с лежанкой. Он лежит на ней, накрывшись тулупом, и печь сама выходит из избы. Сама сворачивает на дорогу. Сама едет через поле — ровно, мягко, как по маслу. И труба дымит, и в трубе гудит что-то доброе, уютное, как мать над зыбкой.

Только под ним не кирпич. Кирпич холодный и твёрдый, а это — железо. Железо, которое греется и пахнет соляркой. И не гудит в трубе, а тарахтит. Тарахтит так, что зубы ломит, тарахтит так, что в соседнем селе собаки заходятся лаем, тарахтит так, что весь мир слышит: едет.

И печь не сама едет. Печь дёргается. Её ведёт из стороны в сторону, она глохнет и снова заводится, она ревёт и захлёбывается. Потому что у печи есть руль. И у печи есть передачи. И у печи есть педаль, в которую Емеля вжимает ногу — валенок, мокрый, тяжёлый.

И за печью — прицеп. Не полати, не лежанка. Прицеп. Железный, ржавый, с откинутым бортом. И в прицепе лежит что-то тяжёлое и мягкое, накрытое брезентом. Брезент сдувает ветром, и Емеля одной рукой поправляет его, не глядя. Не глядя. Потому что если глянет — печь встанет.

А печь не должна вставать. Печь должна доехать.

Емеля смеётся. Ему весело. Ему так весело, что он поёт. Поёт ту самую песню, которую пел ему дед, когда он был маленький. Только слова путаются, и вместо слов выходит пар и мат, и он сам не понимает, где кончается песня и начинается рёв двигателя.

Пять километров. По морозу. Без шапки.

Он доезжает до чужого села. Печь останавливается у чужого крыльца — сама, потому что Емеля только подумал, и она уже стоит. Он снимает с прицепа «что-то» и кладёт на крыльцо. Аккуратно. Как подарок. Как гостинец. Потом стучит в дверь и бежит.

Бежит и смеётся. И не может остановиться.

А печь остаётся стоять посреди улицы. С работающим двигателем. Всю ночь тарахтит. Всю ночь светит фарой в чей-то забор. И никто не выходит. Никто не выходит, потому что боятся. Потому что все слышат, как оно тарахтит, и все понимают, что это не печь.

Утром приедет участковый. Обойдёт трактор кругом. Посмотрит на прицеп. Посмотрит на брезент.

И запишет в протокол: «Трактор МТЗ-82, угнан у гражданина Кузьмина, двигатель заглушен не был. В прицепе обнаружено…»

Дальше Емеля не помнит. Дальше щука не пускает.

Дырка третья. Царевна. Люба стоит на пороге, босая, в одной рубахе. Она улыбается и говорит его голосом: «Я твоя». Только она не говорит. У неё рот забит. И она не стоит — её держат. Держит он. За плечи. И заводит в дом. И закрывает дверь на крючок.

Емеля трогает лицо. Рука не поднимается — ремень. Но он всё равно чувствует, что лицо мокрое.

— Это не так, — говорит щука. — Это бред. Это болезнь.

— Я помню подвал.

— Ты помнишь больницу. Ты путаешь.

— Я помню, как она смотрела.

— Она жива.

— Она жива, — повторяет Емеля. — Но она не смотрит.

Щука молчит. Впервые за всё время.

Емеля поворачивает голову к тумбочке. Вода в стакане мутная, с песком. Щука замирает на дне, и глаз у неё больше не человеческий. Обыкновенный рыбий глаз. Круглый, пустой.

И Емеля вдруг понимает: щуки нет. Никогда не было. Он сам придумал её в первую ночь, здесь, в этой палате, когда понял, что сделал. Придумал, потому что иначе нельзя было бы дышать. Придумал сказку, где он не виноват, где всё сделала рыба, где он просто лежал на печи и загадывал желания.

Три желания. Три смерти. Вёдра — сосед. Печь — собака, которую он переехал, потому что она лаяла. Царевна — Люба.

Он закрывает глаза. Ремни скрипят, когда он пытается сжаться в комок.

И тут щука снова появляется. Прямо в воздухе, у окна. Большая. С хвостом, с плавниками, с усмешкой.

— Не хотел, — говорит она его голосом. — Ты не хотел. Ты болел.

Емеля качает головой. Медленно, потому что шея тоже в ремне.

— Я хотел, — говорит он. — Просто не помню, как хотел.

Щука подплывает ближе. Она больше не добрая. Она теперь просто настойчивая — как последняя мысль, которая не даёт уснуть.

— Загадай четвёртое, — говорит она. — Я исполню. Загадай, чтобы всё вернулось.

Емеля смотрит на неё долго. Потом спрашивает:

— А можно загадать, чтобы меня не было?

Щука улыбается.

— Это не желание, — говорит она. — Это диагноз.

И исчезает.

Емеля остаётся один. Совсем один, впервые за много дней. Без сказки, без щуки, без защиты. Только он, ремни и то, что он сделал.

Он лежит. Смотрит в потолок.

Через минуту в палату заглядывает санитар. Молодой, сонный. Свет из коридора падает на койку.

Емеля лежит тихо. Глаза открыты.

Санитар смотрит на него. Потом на тумбочку. Стакан стоит на месте. Вода в нём чистая, прозрачная. Никакой щуки.

Санитар уходит.

Емеля ждёт, пока шаги стихнут. Потом медленно, очень медленно поворачивает голову к окну.

Там, за стеклом, в темноте, кто-то стоит. Слишком прямо для темноты. И от него пахнет тиной.

— По щучьему велению, — говорит темнота его голосом. — По моему хотению.

И Емеля понимает: щука — это не то, что он придумал, чтобы не сойти с ума.

Щука — это то, что осталось, когда он сошёл.

Ремни натягиваются. Койка скрипит. Где-то в коридоре падает каталог и кто-то вскрикивает.

А темнота за окном улыбается и ждёт, когда он произнесёт четвёртое.