День рождения Кати-художницы( Из жизни курсанта )
День рождения Кати-художницы мы гуляли прямо в ее комнате-мастерской, в знаменитом общаге на Ткачей. Место это было легендой: бывшая фабрика, отданная под студенческие берлоги будущих гениев. Высоченные потолки, вечно заляпанные краской полы, а в воздухе — вечный коктейль из запахов скипидара, кофе, пыли и бесконечных споров о концептуальном искусстве.
Мы с другом пронесли в этот вертеп два главных сокровища: бутылку шипучки «Мьо» и еще теплый, кустарный, но бесконечно душевный яблочный пирог. Пили из банок из-под гуаши, тщательно отмытых, заедали, спорили о Ван Гоге и слушали, как Катя рассказывала о своем новом проекте — инсталляции из найденных на свалке деталей.
К полуночи в бутылке догорали последние пузырьки, а пирог напоминал живописные руины. И тут на меня снизошло озарение пьяного мессианства. «Надо нести свет искусства в массы!» — провозгласил я, отрезал здоровенный ломоть, водрузил его на обложку старого учебника по цветоведению и вышел в коридор.
Коридор был темным, длинным и похожим на галерею абсурда: из-за дверей доносился хриплый джаз, пахло лаком и жженым пластиком. Я постучал в первую попавшуюся, расписанную граффити дверь. Открыл парень. Весь он — от растянутых штанов до волос и рук — был в синих разводах. Не в смысле настроения, а в самом что ни на есть буквальном: ультрамарин, лазурь, индиго. Это был Синий. Местный алхимик, колдовавший над какими-то пигментами. Он молча уставился на меня.
— Дипломная работа, — важно сказал я, протягивая ему пирог. — Съешь. Оценишь фактуру и послевкусие.
Он хмыкнул, взял «полотно», кивнул и растворился в синей тьме своей комнаты. Я вернулся, чувствуя себя прометеем, принесшим в мир не огонь, а выпечку.
А в пять утра огнем пылала моя голова. Резкий скрежет будильника — как ножом по стеклу. Я вскочил с матраса, и тут из глубин подсознания, из того самого угла, где жили воспоминания о школьных военных сборах и соседнем здании Морской академии (оно было видно из нашего окна), вырвался дикий, нечеловеческий вопль:
— РОТА! ПОДЪЁ-Ё-ЁМ!
Крик грохнулся о кирпичные стены бывшей фабрики и покатился по этажу. На секунду воцарилась тишина. Потом кто-то за стеной прохрипел: «Вольно-о-о...», кто-то засмеялся, а из дальней комнаты донеслось одобрительное: «А-а-а-а! Перфоманс, бл*ть! Круто!» Общага художников приняла мою военную экзальтацию как арт-высказывание.
Когда адреналин схлынул, наступила стадия осмысления утра и поиска носков. Я их снял и аккуратно положил на спинку стула. Стул был пуст. Я заглянул под мольберт, в папку с эскизами, в пустую банку из-под «Мьо». Ничего. Они исчезли. Пропали в пространстве этой комнаты, где граница между реальным и абсурдным была стерта. Может, их утащил домовой-абстракционист? Или они сами решили стать частью инсталляции?
Так и побрел я утром в морскую академию — с гулом в голове, с пирожным послевкусием вчерашнего, с ощущением правильно прожитой ночи. Без носков. Эта потеря была малой платой за ту щедрую, сумасбродную красоту, что царила вокруг. А куда они делись — пусть останется вечной загадкой этого дома, где даже носки могли стать произведением искусства.