reedsolgret

Я стал другим. Я научился улыбаться коллегам, планировал будущее. На душе было легко и ясно. Я мог бы назвать себя счастливым. Если это можно назвать счастьем — отсутствие всяких чувств вообще.

А однажды я посмотрел в зеркало и не узнал себя. В глазах не было ничего — ни горя, ни радости, лишь плоское, стеклянное отражение. Я был чистым листом.

И тогда я понял, что отдал. Книга не забирала боль. Она забирала меня, мою любовь, моё горе, мою человечность. Всё, что делало меня мной.

Теперь книга лежит закрытой. Иногда я слышу её шёпот: «Открой. Забудь. Будь счастлив».

Но у меня осталась надежда. Надежда, что однажды я снова научусь чувствовать боль. Потому что это будет значить, что я снова живой.

Другие книги автора в жанре ужасы и мистика

Мортимер только закатил глаза, и они снова уставились на небо с мрачной решимостью. Прошло несколько часов.

— Сто двадцать семь… сто двадцать восемь… — бормотал Мортимер, тыкая длинным пальцем в небо. — Чёрт, кажется, я забыл, с какой начинал.

— Я предлагаю новую систему! — воскликнул Дрегот. — Давай делить небо на части! Как мозаику!

— Ты и в прошлый раз предложил делить его на квадраты, и мы в итоге подрались из-за того, кто заберёт себе Полярную звезду!

— Она была в моём квадрате!

— Ты рисовал линии мелом на облаках! Они развеялись!

Внезапно Мортимер ахнул.

— Смотри! Падающая звезда! Загадывай желание!

Оба вампира зажмурились и замерли.

— Я хочу, чтобы у меня появилась новая пара носков, — прошептал Дрегот. — Мои протерлись до дыр ещё во время Французской революции.

— А я хочу, чтобы эта звезда упала на дом того идиота-оборотня, который выгуливает свою собаку под моим окном в полнолуние.

Они открыли глаза. Падающая звезда благополучно пролетела мимо.

— Ничего, — философски заметил Дрегот. — В следующий раз попросим что-нибудь более реалистичное. Например, чтобы солнце вставало на два часа позже.

— Или чтобы в местном баре по средам была скидка на кровь.

Они вздохнули и снова принялись за дело.

— Ладно, — сказал Мортимер, лениво тыча биноклем в сторону Большой Медведицы. — Начнём с начала. Раз, два…

— Подожди! — перебил Дрегот. — Ты уже считал эту маленькую, тусклую? Рядом с Венерой?

— Это Венера и есть, болван!

— А… ну тогда ладно. Продолжаем.

Где-то далеко на востоке заалела полоска неба. Вампиры дружно взвыли и стали спешно собирать свои астрономические приборы.

— Завтра продолжим! — крикнул Мортимер, уже проваливаясь в люк на чердак.

— Не забудь принести новый каталог звёзд! — отозвался Дрегот, кутаясь в плащ. — Тот, что от 1347 года, уже устарел! Там нет Нибиру!

— Договорились!

Люк захлопнулся. На опустевшей крыше осталось только ведёрко с тающим льдом да уверенность, что завтра вампиры снова будут спорить до хрипоты. И всё равно ничего не посчитают.

ссылка на страницу автора

Это происходило каждую ночь. Ровно в 3:04 утра магнитофон включался сам по себе, записывал минуту тишины и выключался. Это стало частью быта, странным, но уже почти привычным ритуалом. Я даже привык засыпать под это.

Пока не наступила вчерашняя ночь.

В доме стояла та самая, знакомая до боли тишина после странного щелчка, означающая, что запись идёт прямо сейчас. Я лежал и слушал её, считая секунды. Сорок восьмая, сорок девятая, пятидесятая…

И тогда что-то произошло.

Сначала тихий, едва уловимый скрежет, будто ленту попытались перемотать вручную. Потом — долгий, влажный, тягучий вздох. Человеческий? Слишком хриплый, слишком полный чего-то лишнего, чего-то, чего не должно быть в лёгких.

А потом — шёпот. Он шёл как будто из самого нутра магнитофона, словно кто-то прижался к мембране динамика.

«…слышу…»

Сердце упало куда-то в пятки. Я замер, не в силах пошевелиться.

«…почти… вижу…»

Щелчок. Запись закончилась.

Я не спал до утра, сидя в кровати и уставившись в потолок. С первыми лучами солнца я подошёл к магнитофону. Моя рука дрожала, когда я нажал на кнопку перемотки. Я должен был послушать это ещё раз. Я должен был убедиться.

Я нажал «play».

Раздался лёгкий шум ленты, а затем — та самая, знакомая минута идеальной, ненарушенной тишины. Ни вздоха. Ни шёпота.

Я перематывал и проигрывал кассету снова и снова. Бесполезно. Ничего.

И теперь я сижу и смотрю на него. На его чёрные, блестящие глаза-динамики. На его клавиши, похожие на зубы.

Он стёр это. Или записал тишину поверх своего голоса. Или это послание предназначалось только для той ночи.

Но я знаю, что сегодня ночью он включится снова. Ровно в 3:04. И будет записывать свою минуту.

И я до ужаса боюсь, что в тишине на этот раз послышится что-то новое. Например, шаги. Или скрип моей двери.

Или мой собственный голос, который был записан, пока я спал.

ссылка на страницу автора

Дарк взвыл и впился клыками ему в шею. Горфанг ударил его в лицо, от чего у Дарка отлетела челюсть. Он её тут же подобрал и приделал обратно.

После этого они схлестнулись не на жизнь, а на смерть.

- Ты 200 лет назад мою невесту укусил! – заорал Горфанг, швырнув в Дарка серебряную ложку. Тот мужественно завизжал.

- Она сама напросилась! – рявкнул Дарк, выдирая из стену палку и принимаясь колотить ею Горфанга по спине.

В итоге, во время драки они:

- Разнесли гробницу прабабки Горфанга. Она еще долго вопила из-под обломков: «Это опять вы, уроды?»

- Разбудили летучую мышь – алкоголика. Та улетела, матерясь на вампирском языке.

- Сломали последний канделябр. Пришлось драться в темноте, ориентируясь на звук.

В конце концов, оба рухнули на пол, истекая фальшивой кровью. Они не сразу вспомнили, что настоящая в их кровеносной системе закончилась еще в 1993-м.

- Ладно, – прохрипел Горфанг, выплёвывая клык. – Давай реванш.

- Давай, – согласился Дарк, засовывая обратно выбитый глаз. – Но без жульничества.

- Без жульничества.

Они пожали друг другу руки. ... И тут же оба вытащили из рукавов спрятанные карты.

- И это мои наследники, – где-то в углу вздохнул призрак графа Дракулы.

ссылка на страницу автора

— Потому что тимьян — не для живых, милок. Он — для тех, кто шепчется в темноте.

Она рассказала мне, что в старину тимьяном окуривали дома, где случилось убийство. Не для очищения — нет. Чтобы выманить из дома того, кто там умер. И мертвые идут на ее запах, как пьяницы на перегар вина. Поэтому эта трава пахнет памятью.

Тимьян возле ее дома рос густо. Его соцветия формой походили на запекшуюся, засохшую кровь. И земля под ним была черной, слишком черной. Корни растения уходят глубоко — туда, куда живым хода нет.

— Сажай его где хочешь, — прошептала она. — Но никогда не спрашивай, почему он так хорошо растет на могилах.

Теперь я понимаю.

Спросить почему — значит проявить интерес к тайне, которая не для живых. Понимаю, что это будет не вопрос, а приглашение. К диалогу.

страница автора

Каждая страшная история — это приглашение. Каждый дрожащий голос, каждое замершее сердце — это дверь, приоткрытая чуть шире. Они любят наши страхи, потому что наши страхи — это их правда. И чем больше мы говорим о них, тем больше они могут проникнуть в наш мир.

Вот почему ночью страшные истории кажутся такими живыми. Потому что они не просто истории.

Потому что кроме нас их кто-то слушает еще.

И кто-то нам отвечает.

страница автора

Потом пришёл звук — медленное, влажное шуршание, словно что-то волочилось по полу за шторами. Я не смел раздвинуть их. Какой-то древний инстинкт подсказывал: взглянуть на это существо напрямую — значит позволить ему выйти.

На седьмую ночь я проснулся от ощущения дыхания на своей шее. Шторы висели неподвижно, но тени в них больше не было — теперь она стояла рядом с ними, её форма больше не скрывалась тканью. Шуршание заполнило комнату, став ближе, будто существо теперь стояло у изголовья кровати, склоняясь, чтобы прошептать тайны, которые не должен слышать живой.

Пишу это при свете свечи, прижавшись спиной к стене, потому что шторы начали шевелиться сами по себе. Тени больше не достаточно просто наблюдать. Она учится, понимаете? Учится выходить из тьмы в мир плоти.

И когда это случится, боюсь, я сам стану частью этих занавесей — ещё одним безмолвным силуэтом, вплетённым в ткань, ожидающим следующего глупца, который осмелится закрыть глаза в этой проклятой комнате.

страница автора