lutial

Многие из когорты великих писателей оставили после себя эссе в духе “Почему я пишу”. Пожалуй, один из известнейших примеров — Джордж Оруэлл. Он выделил четыре основных побуждающих мотива: незамутненный эгоизм, эстетический экстаз, исторический импульс и политическая цель. Каждый писатель сочетает их в удобных ему пропорциях, но главным остается одно: наблюдать вещи такими, какие они есть, чтобы впоследствии со всей искренностью переложить собственное видение оных на бумагу или холст.

В “Откровении” Иоанна Богослова, что было задолго до Оруэлла, Бог-Отец повелевает: “Запиши!”, ибо “сии слова верны и истинны” (21:5). Наказ этот не требовал от Иоанна ни красоты письма, ни мастерства владения словом, ни убедительности. Цель его состояла в том, чтобы писать исключительно ”истинно и верно”. Столетия спустя Хэмингуэй сформулирует так:

“Тебе надо написать только одну настоящую фразу. Самую настоящую, какую ты знаешь”.

Побуждающий к писательству импульс остался неизменным. Что изменилось, так это уровень оказываемого на нас давления.

Вопрос о писательстве в настоящее время стал философским. Это уже не “Почему я пишу”, но “Почему я (по-прежнему) выбираю писать”. И в этом выборе принципиальная разница. Чтобы объяснить, приведу пример.

Ценность несовершенства

Я огромный фанат испанской и португальской декоративной керамической плитки. Насыщенный синий узор, каким украшают и улицы, и дома, вызывает у меня искренний восторг. Красота его в том, что кто-то потратил время — на формовку, на роспись.

С точки зрения финансов это не слишком эффективно и вовсе не обязательно — производство давно можно автоматизировать. Но отштампованная плитка одинаковая и скучная, в отличие от расписанной вручную, когда каждая последующая пластина незначительно отличается от предыдущей. И в этом несовершенстве, в самобытности — и благодаря душе, вложенной в создание каждой отдельной плитки, — и раскрывается прелесть искусства.

Именно это Оруэлл назвал “эстетическим экстазом” — чистейшее удовольствие от того, что всё сделано именно так, как надо. Но “как надо” в отношении современного искусства не означает “идеально” или “безукоризненно”. Лишь “в соответствии с замыслом творца”.

Настоящая ручная роспись керамической плитки — редкость. И я завидую тем, кто живёт по соседству с опытными мастерами, что изготавливают расписные керамические пластины. В Южной Флориде найти что-то подобное довольно трудно. В строительном магазине, может, и обнаружится нечто похожее, но то будет результат штамповки, а не ручной работы. Если же я захочу приобрести настоящее произведение искусства — сделанную вручную керамику с росписью, то наценка за импорт сразу же переведёт такую сделку в разряд нецелесообразных. Что лишний раз напоминает:

С писателями ровно та же история. Выдающиеся произведения всегда живут и дышат благодаря тому, что вложил в них автор — его уникальное ви́дение, столь же неповторимое, как отпечаток пальца.

Так что писатель, которому под силу выразить себя, раскрыть в тексте свой незаурядный взгляд на вещи и наладить контакт с читателем, переживёт “искусственный интеллект”. Причина превосходства вовсе не в том, что машина недостаточно хороша. Наоборот, она хороша. Хороша до той степени, где теряется главная ценность искусства, никогда не заключавшаяся ни в показателях эффективности, ни в безупречности. Причина — отпечаток пальца. Сырой, шероховатый и необработанный кусочек искренности, естественным образом явившееся свету чудо.

В письме продуктивном и рациональном нет никакой изюминки. В то время как “настоящая фраза” уже сама по себе чудо.

Проблема чеснока

Когда я использовал нейросети, то заметил одну особенность: каким бы ни был промт, даже основанный на уникальной задумке и авторских набросках, результат всё равно отличался некоторым… единообразием. Все варианты в чём-то походили друг на друга. И однажды, сидя на кухне у бабушки, я понял, что мне это напоминает.

В нашей национальной кухне одной из основных специй был и остаётся чеснок. Приготовление многих блюд бабушка начинает с заготовки соуса, софрито. Он делается из чеснока, лука, сладкого болгарского перца, оливкового масла и ломтика испанской чоризо. Именно данная основа придаёт блюдам насыщенный и знакомый вкус. Идеально сбалансированный.

Но давайте представим, что кому-то чеснок нравится настолько сильно, что, вне зависимости от выбранного блюда, его приправят целой головкой чеснока. Будь то мясо, курица или кальмар — чесноком пропитается всё.

В итоге блюда, по-своему особенные и имеющие ярко выраженный вкус, окажутся, может, и съедобными… Может, они даже придутся кому-то по вкусу. Но все они будут одинаково чесночными.

Всё, чего он касается, приправлено одной и той же универсальной специей. То же настроение, тот же ритм, что и всегда, и одни и те же ракурсы. По итогу даже задуманное автором уникальное блюдо, воплощённое в рамках нейросетевой кухни, теряет свой неповторимый и насыщенный вкус — в пользу чеснока.

Основная авторская задумка, его представление общей картины, очевидно, полны пробелов и неточностей. Особенно на старте работы. Прохождение через фильтры нейросети заполняет эти лакуны избитыми идеями, клише, наиболее ходовыми примерами и ракурсами. Даже если в процессе редактуры отслеживать и исправлять такие моменты, при повторных попытках взаимодействия нейросети часто будут возвращать, например, всё те же неуклюжие формулировки, неуместные сравнения и предложения с парцелляцией. Как итог, придётся сражаться с инструментом за право сохранить в тексте собственный стиль. Хорошо написанный промт ситуацию, конечно, улучшит. Но это всё ещё будет схватка за право вести в этом танго.

Писательство как исследование

Но действительность, необходимая нам Правда, к которой стремится искусство, обнаруживается не только на уже написанной странице. Она в самом процессе поиска, в пути и рвении к ней. Возможно, Джоан Дидион сформулировала это лучше других. В её эссе “Для чего я пишу” сказано:

“Я пишу исключительно для того, чтобы понять, о чём я думаю, на что я смотрю, что я вижу и что это означает”.

Писательство, по мнению Дидион, больше о самом процессе исследования, чем о публикации результата.

Я часто замечал, что чувствую себя взвинченным, если долго ничего не пишу. Когда меня переполняют эмоции, я предаю бумаге свои идеи, размышления и переживания, чтобы мне стало лучше. Письмо позволяет выплеснуть накопившееся и очистить разум. Дело вот в чём — мы далеко не всегда можем сразу реализовать в жизни то, что занимает наши мысли. Если проблем и вещей для осмысления становится слишком много, это нагружает нервную систему. А контейнировать такую пассивную энергию мы способны лишь до определенного предела.

Взаимодействие с “искусственным интеллектом” лишает нас мыслительной разрядки и обработки переживаний. Коммуникация с нейросетью вовлекает автора в бесконечно подпитываемую процессом замкнутую петлю. Мне довелось ощутить это на собственном опыте.

Собственно, потому я интуитивно и поменял свой подход: стал сознательно ограничивать себя в использовании нейросетей и решил прибегать к этому инструменту лишь в конце, после завершения творческой части работы.

Интуиция не обманула. Современные исследования приводят данные о снижении когнитивных способностей при выполнении простых задач у исследуемых, чрезмерно полагающихся “искусственный интеллект”. Помимо того, озабоченность вызывает и вопрос психического здоровья активных пользователей нейросетей.

Писательство — это коммуникация. Это навык общения, как с другими, так и с самим собой, жизненно нам необходимый. Если мы откажемся от этой способности в пользу “искусственного интеллекта”, то не просто лишимся одного из навыков. По сути, мы откажемся от основного инструмента познания реальности.

Борьба — источник искусства

Оригинальность важна не меньше коммуникации. Но вот в чём соль — воплощение собственного детища делегировать невозможно. Безусловно, писатель может использовать нейросети в качестве вспомогательного инструмента, но самое главное: у руля должен оставаться сам автор. В ином же случае, если бразды правления будут отданы машине, человек, задумавший стать творцом, окажется лишь пассивным соучастником собственного же творческого процесса.

Высокое искусство может быть необычным, шокирующим… Порой оно и вовсе требует, чтобы за него пришлось побороться. Оруэлл в своем эссе описал процесс создания книги как “ужасную, изматывающую борьбу, подобную затянувшемуся приступу мучительного недуга”, причина которого — демон, и демона этого никак не удается познать, но и сопротивляться ему бесполезно. И он, этот демон, виден лишь самому писателю — никому не удастся призвать его, назвав по имени, и нет в мире средства, чтобы его победить. На то способен лишь автор.

Мне доводилось слышать, будто бы человек готов написать роман, если он чем-то серьезно обеспокоен или если у него есть размышления, идеи и слова, которые невозможно “проглотить”, настолько они жаждут быть сказанными. Абсолютно верное утверждение, а также главная причина, почему искусство — это нечто очень личное.

Время идет, и всё чаще мы будем встречать вещи, созданные нейросетью при минимальном участии человека. И, что скрывать, многим такой продукт даже придётся по нраву. Но он не станет частью многовековой продолжающейся дискуссии, частью традиции. Не станет, пока творец не обнаружит для себя ту действительность, не нащупает Правду, которую ему столь необходимо выразить.

Правдоподобие размывается и угасает. Правда же сохраняется в веках.

Только тебе по силам это написать

Вот почему мы по-прежнему выбираем писать. Если бы всё дело было в конечном результате (объёме работы, количестве исписанных страниц и законченных романов), абсолютно все писатели нанимали бы себе в подчинение команду. Такова была бы историческая норма. Но они этого в массе своей не делали. Потому что писательство — не какой-то тип услуги, которую можно отдать на аутсорс (ни человеку, ни тем более машине). В самом процессе и заключена его суть.

Мы должны продолжать писать, потому что мы дышим; потому что мы любим. Потому что по-прежнему тянемся к другим людям и жаждем самовыражения. Потому что где-то между «демоном» Оруэлла, «исследованием» Дидион и «верными и истинными словами» Иоанна Богослова находится та самая настоящая фраза, написать которую по силам только тебе.

John Paul Hernandez

27 Марта, 2026 г.

Очень часто люди (в целом, не только мужчины, ок?) не могут точно сказать, будет ли неуместно вступить в коммуникацию. Там, куда люди приходят демонстрировать, что к этой коммуникации открыты, — скорее всего уместно (но это неточно). Во всех остальных местах есть высокие шансы столкнуться с вежливым, нейтральным или агрессивным отказом.

Собственно, это одна из основных причин, почему мы меньше контактируем с незнакомцами в жизни и больше в интернете. Опасаемся, что придется идти нах*й :(

Ну вот, представьте, сидит женщина (живой человек, неожиданно, не всегда в благом расположении духа) на заслуженном обеде, где у нее есть только час тишины (потому что все остальное время ее работа — коммуникация, и она затрахалась за сегодня быть вежливой со всеми подряд). Или другая — едет в автобусе, в наушниках, глядит в окно (в уме считает, почему у нее дебет с кредитом не сошелся, отвлечется — потеряет ход мысли). Или еще одна — сидит на лавочке в парке, медитирует за звуки птиц, закрыв глаза (потому что если она их откроет — она расплачется. Или разозлится. Вчера у нее умерла любимая собака. Ей вот тоже не до вежливости и знакомств). Может быть, им хватит ресурса на вежливый отказ. А может, ее первой мыслью будет: «Да как же вы меня все за*бали, бл*! Иди нах*й, Вася!»

Это еще мы не добавляем ситуации намеки на романтический или сексуальный интерес, а говорим просто о коммуникации.

Мужчины хуже распознают эмоции, микромимику (не от рождения, но культурно обусловлено) и нередко переоценивают ответный «интерес».

И это та причина, почему вежливость, дружелюбие и натянутая на губы улыбка могут сыграть злую шутку.

Предположим, у нее не умирала собака, дебет сошелся с кредитом, выдали премию, расцвела герань, и она даже рада обменяться любезностями с рандомным мимокрокодилом (не потому что страшный, а потому что рубашка Лакост).

Но у женщин хватает негативного опыта, который показывает, что порой вежливого отказа недостаточно.

Женщины регулярно говорят о случаях, когда они просто были вежливы — и это приняли за романтический интерес. Они улыбались и проявляли дружелюбие в диалоге — «ну явно демонстрировали желание потрахаться». Она посмеялась над его шуткой, но все еще отказала — «да кокетничает просто, цену себе набивает». Она была достаточно сердечна, чтобы по-человечески чем-то помощь — естественно, «тайно влюблена» и жаждет жить вместе.

У каждой есть хоть один случай такого… «недопонимания», когда, оказывается, дело в том, что она недостаточно четко сказала вежливое нет 12 раз подряд (конечно, когда на 13-й она рявкнет «Пошёл нах*й, у*бище» — она сука, ну разумеется).

Кому-то повезло, а кто-то знает, каково быть жертвой преследования, отбиваться от надоевшего коллеги, случайно присосавшегося к тебе попутчика, уличного музыканта или бомжа.

Так почему никому не кажется, что четкое, явное, громкое и даже грубое «Нет» связано не с желанием оскорбить другого, а с желанием отвадить так, чтобы не допустить недопонимания? Чтобы вот этот вежливо отшитый не поймал ее через неделю в том же кафе (ее любимом, например), дабы еще раз озвучить свой интерес?

Вот имея это в виду…

Почему-то снова именно женщины должны пожертвовать чем-то своим ради другого. Именно они должны превентивно учесть, насколько хрупким порой бывает мужское эго, и не дай бог не обидеть заечку, подошедшего познакомиться. А то ведь она растопчет своим ледяным каблуком его теплое сердечко, а он ведь может и расплакаться!

Контекст, ее эмоции, ее желания, ее опыт, настроение, страхи и желание безопасности не так важны, как необходимость не обидеть инициатора коммуникации. Почему-то не мужчина, получивший злой отказ, должен понять, принять и уйти с гордо поднятой головой, но она должна облизать ему пяточки и чмокнуть в лобик, чтобы он не расстроился.

Ну классика же.

Шестое, про язык, конечно, смешное, но и в этом есть зерно здравого смысла.

Город не обязан (страна — тем более) становиться настолько «многоязычным» в пользу приезжего населения — тогда наоборот не возникает нужды в изучении языка, адаптации; очередная причина для поддержания анклавов. Но у мигрантов должна быть возможность, реально доступная, а не только на бумажке, когда это касается особенно важных вещей (дети, образование, документы, медицина, основное место работы) получать информацию так, чтобы она была понятна (хотя бы так, чтобы к ней можно было вернуться, перепроверить, перечитать и уточнить). Это либо возможность запросить участие переводчика (что, естественно, требует или денег, или времени, ожидания), либо возможность получить особенно важные детали, подтверждения, выводы, списки и проч. в электронном и письменном виде, либо, да, продублированными на родном для человека языке, если там совсем беда.
Мы ведь все всё понимаем, когда речь идет, например, о листе закупок, списке документов на визу и подобном.

Как ни странно, и седьмое, про год адаптации и вручение памяток, имеет смысл.

Каждый раз удивляюсь, что во многих странах такого нет, а если есть — люди находят такие ресурсы уже годы и годы спустя, и чаще они не государственные, а от каких-нибудь НКО. Так-то всё верно — тестирования и экзамены — вещи нужные, но и понятное изложение того, к чему еще стоило бы приготовиться, что могло бы быть полезным, что делать в тех или иных ситуациях — это… Просто дружелюбная среда. Чтобы никто (ни мигрант, ни иные службы) не носились вокруг потом, как курица с отрубленной головой.
Почему-то когда страны выдают памятки туристам о месте назначения — это даже иногда находят оскорбительным (тёрки Китая и Японии в этом отношении довольно забавны), но сделать свои собственные, которые бы учитывали бы и нужды принимающего государства, и запросы мигрантов (туристические, рабочие, студенческие, для семьи) — это не, это сложно, это лапки, это деняк нет.