dianaviugina

пикабушница
поставилa 363 плюса и 151 минус
отредактировалa 1 пост
проголосовалa за 1 редактирование
7675 рейтинг 1671 подписчик 152 комментария 51 пост 45 в горячем
3 награды
"Победитель конкурса крипистори "Славянская мифология" Победитель конкурса крипистори "Под бой курантов" более 1000 подписчиков
177

Пацаны (2 часть)

Ссылка на первую часть:  Пацаны (1 часть)


Рассказ по апрельской теме "Подземелье"


«Учителя» уже не было два дня. В последнее время он всё чаще и чаще уходил надолго, оставляя пацанов одних. Появлялся всегда неожиданно, будто забегая по какому-то делу. Надолго никогда не оставался, так же тихо исчезал, иногда в компании Щербы и Цыганёнка.

- Сенька, а ты когда-нибудь привидение видел? - спросил Лёнька, жуя кончик полусгнившей соломинки.

- Неа, а ты?

- И я не видел. Говорят, они больше на кладбищах. Днём в могилах прячутся да за крестами, а по ночам к людям приходят, пугают и кровь сосут.

- Тюха ты! Привидения кровь не сосут, так пугают просто. - Сенька о чём-то подумал. - Иногда даже помогают.

- Как это? Они же привидения!

- Так они при жизни людьми были, дела у них, значит, остались незавершённые. Хорошим людям помогают, плохих пугают.

- Ааааа, - понимающе протянул Лёнька. - Я тоже, когда умру, привидением стану. Буду помогать тебе, Щербе, Цыганёнку, а Кузю так напугаю, дристать будет со страху, только крикните, а я раз - и тут как тут.

- И когда ты умирать собрался пугальщик? Мы же с пацанами на юга собирались, а ты чего захотел!


***

Старик вздрогнул от неожиданности, когда лоскутное одеяло затрещало, голова лежащего на тюфяке запрокинулась, а тело выгнулось в припадке боли. Слабые дрожащие руки заметались по сторонам, по подполью прокатился душераздирающий крик.

«Начинается», - прикусил губу дед и поспешил к выходу, зная, что сейчас ничем он не сможет помочь. Только перевернув здесь всё к едрене матери, изломав и опустошив тело, приступ сойдёт на нет.


***


Щербу сбил с ног яростный удар тяжелого Кузиного кулака.

- Куда дел, сука?

Огонек папиросы описал дугу и застыл около лица Щербы.

- Я тебе скинул, зажилить хочешь?

Рука Кузи пробежалась по карманам Щербы, и ничего не найдя, хлестнула его по щеке. Ворвавшийся Цыганенок вцепился в Кузю, пытаясь его оттащить от друга, а Сенька кинулся на обидчика, молотя того по груди и хрипя от захлестнувшей злости.

- Не надо! Не надо! - Лёнька захлопал широко раскрытыми от ужаса глазами, пытаясь понять, что же происходит в этой мешанине дерущихся. Кузя пыхтел, матерясь и отплевываясь, топча пальцы вцепившегося ему в ноги Щербы. Сильный толчок в грудь заставил отлететь Сеньку на несколько шагов. Мальчишка зацепился за какое-то барахло, не удержался и повалился боком, ударившись головой о край деревянного ящика. Ящик жалобно заскрипел и перевернулся, показывая окровавленный угол с приставшим к нему клочком русых волос. Сенька не закричал, не ойкнул, так и остался лежать на боку, уткнувшись щекой в разрастающуюся багровую лужицу.

Кузю Лёнька больше никогда не видел. Исчез он так же тихо, как и появился когда-то в стенах этого подвала. Цыганёнок тоже исчез. Проскользнул вслед за Кузей в лаз, прикрытый фанерой, шумно дыша и отплёвывая кровавую слюну. Может, он и возвращался, только пацанов там уже не было. Лёнька долго плакал, держа за руку друга, стонавшего на грязном полу. Щерба тихо скулил в углу, баюкая руку с переломанными пальцами, когда где-то снаружи раздались голоса, и в узком проходе показалась чья-то голова. «Ну и вонища»! - стальной голос прогремел совсем рядом, а в подвале появлялись всё новые и новые люди. Крепкая рука подняла Лёньку за шиворот, тряхнула и вытащила на свет. Немного погодя появился громко орущий Щерба. Он плевал, пытался укусить и пнуть человека, который крепко держал его. Как выносили Сеньку, Лёнька не видел. Он просто оглянулся в поисках друга, но вокруг были только взрослые, чужие, суровые лица.

Вместе со Щербой и десятками таких же беспризорников Лёнька попал в детский приемник-распределитель. Здесь их пути со Щербой разошлись.

«Господи! Завшивевший какой»! - тёплые мозолистые руки стащили с Лёньки лохмотья. - Ох, всё как белыми нитками прошито, гниды засели». Полная женщина с опухшими ногами, все раскрасневшаяся от пара, поднимавшегося от лохани, долго терла Леньку, причитая и цокая языком. А потом был тёплый суп, от которого Лёнька язык проглотил. Да и было с чего: картошка, лучок, даже пшено! Руки тетки Марьи долго гладили бритую Лёнькину головку, по-матерински что-то напевая над мальчишкой, проваливающегося в сон.

Вот так и попал Лёнька к этой женщине. У неё своих двое было, а любви, ласки, да скудной еды и на него хватило.


***


Кто же знал, что эти девяностые такими окажутся, Предприятия закрывались, а те которые держались ещё на плаву, занимались черт знает чем. Прилавки продуктовых магазинов зияли голодной пустотой. Деньги обесценились, да и жалкие пенсионные крохи давали с чудовищной задержкой. Общественный транспорт был парализован и ковылял еле-еле за счёт облезлых сыплющихся трамваев и автобусов. Люди озлобились, маленький городок накрыла волна грабежа. Участились разбойные нападения на стариков и одиноких прохожих. Квартирные кражи стали делом обыденным. Воровали всегда и везде, но что можно украсть у одинокой пенсионерки, кроме фарфоровых балерин, заботливо расставленных на полочке, вязаных салфеток и похоронных, наивно припрятанный среди страниц старых книг или в ворохе заштопанного белья. В последнее время в СМИ всё чаще стали появляться шокирующие новости, приправленные не менее шокирующими снимками.

Фотографии голодающих больных из местной психиатрической больницы были размещены на страницах какой-то газеты. Наткнулся на них Тюха случайно, перелистывая замусоленную газетёнку, оставленную кем-то на скамейке около сберкассы. Немой упрек обществу: трое дистрофических пациентов с выпирающими птичьими ребрами. Высунутый наполовину язык, застывшие в нелепой позе руки, гримаса боли на изможденном лице. Это лицо смотрело прямо на Тюху, впиваясь в душу пусть постаревшим, изменённым временем, но чем-то неуловимо знакомым. Всматриваясь в эти черты, Тюха ощущал, как всё беспокойнее колотится сердце. Он это, Сенька! Хотя... Нет, он! Возраст, та же родинка над верхней губой, над которой грязно посмеивался Кузя.

«Твою мать! Он же все эти годы рядом был», - задохнулся старик, стараясь успокоить разбушевавшееся сердце.


***


«Дохнут, как мухи! За последние три месяца уже девятнадцать вынесли. А что ты хотел? У нас персонал зарплату месяцами не получает, а на этих вообще финансирования нет. У нас здесь в основном кто? Одинокие и никому не нужные, передачи носить некому, кормить и лечить нечем, - пожилая толстозадая тётка нервно махала шваброй по заплёванному грязному коридору. - Кто у тебя тут?»

Не дождавшись ответа, махнула рукой: «Ты к врачу иди, с ним и разговаривай».

Тюха долго и сбивчиво объяснял, запинаясь, теряя мысль, повторяя одни и те же слова по несколько раз.

- Если я вас правильно понял, то Найденов Семён Иванович является вашим братом? Хм, интересная история получается. Нет у него родственников. Я за двадцать лет своей работы ни одного посетителя к нему здесь не видел.

Врач снял очки и посмотрел на Тюху усталыми глазами.

- Случай довольно тяжёлый. Травма головы со всеми вытекающими последствиями, нижняя половина тела частично парализована. Во время болевых приступов приходится изолировать. Взять на себя ответственность за такого больного - это вам не шутки. Где же вы всё это время были, брат?

- Жил! - с вызовом ответил Тюха, положив газету с фотографиями на стол.

Мужчина сразу обмяк, руки забегали, перебирая бумаги.

- Ну, всем сейчас нелегко, да и документы нужны будут, сами понимаете.

- Так ты черкани что надо, я соберу. Лучше уж дома, чем здесь с голодухи.


***


Грохот под полом прекратился только за полночь, а старик сидел и ждал, уткнувшись носом в столешницу. «Поднять бы да перенести наверх, в комнату. Наверно, опять на полу скрючился. На сколько сил еще хватит?» - подумал он в наступившей тишине.

С трудом откинув тяжелую крышку, старик насторожился. Посторонний звук раздался не снизу, а со стороны окна, выходящего в палисадник. Кто-то осторожно и настойчиво пытался раскрыть створки, которые удерживал слабый крючок с внутренней стороны. Створки от времени рассохлись, образовалась приличная щель, Откинуть крючок при таком раскладе не составляло большого труда. Закрыть крышку дед не успел. В соседней комнате слабо звякнуло, в темноте раздались крадущиеся шаги. Дед метнулся к стене и щелкнул выключателем. На пороге комнаты застыл худощавый парень лет двадцати. Странное выражение лица, расширенные зрачки, воспаленные белки глаз, дрожащие руки и характерный запашок не ускользнули от внимания деда. Такие идут на всё ради барахла, которое можно сбыть. Манят их стариковские пенсии, представляющие лёгкую и верную добычу. Этот знал наверняка, куда и зачем шёл.

Промелькнувший страх в глазах худощавого сменился злостью. Он сделал шаг вперёд, выставляя руку.

- Деньги где?

Хрипловатый голос задрожал, худощавый нервничал.

- А чего один, без подельников, или за окном ждут?

- Деньги где?

Переведя взгляд с открытой крышки на старика худощавый усмехнулся.

- Иди, откапывать заначку, не за огурцами ты же туда среди ночи лазил!

Ответить дед не успел. Худощавый в один прыжок оказался рядом и ударил Тюху наотмашь, стараясь загнать вниз, за припрятанной там, по его мнению, пенсией. Удара дед не ожидал. Нога зацепилась за скомканный половик, руки, описав дугу, цапнули воздух. Старик неуклюже повалился на спину, ударившись плечом об раскрытую крышку подполья. Внизу раздался жалобный стон, будто боль Тюхи передалось кому-то ещё. По ступенькам заскребло, и за край ухватились морщинистые пальцы, таща за собой высохшее тело. Парень вытянул шею, уставившись на выползающую мумию.

- Пердун старый, ты кого это в погребе держишь?

В его голосе уже не было уверенности. Костлявые руки крепко впились в щиколотки и дёрнули худощавого на себя. Горло издало не мучительный крик, к которому привык дед, а осмысленное, до боли знакомое слово: «Пацаны»! Впервые за прошедшее время в глазах появился проблеск чего-то человеческого. Скользнув взглядом по распластавшемуся старику, серое лицо попыталась улыбнуться, выжимая из себя надрывное: «Тюха»!

В этот момент худощавому удалось высвободить ногу и пнуть выползающего. Голова дернулась, лицо исказилось в гримасе, крупные рубиновые капли окропили затоптанный пол. «Не надо»! - прохрипел Тюха, поднимаясь на локти. Его глаза встретились с глазами Сеньки, как будто не было прожито больше полувека, как будто не было скитаний, боли, больницы, а был тот самый знакомый и ставший тогда родным подвал. Вторым пинком Сеньку отбросило к краю подполья. Его пальцы ещё пытались за что-то ухватиться, но немощные ноги не давали опоры и тянули вниз.

«Пацаны»! - прохрипел он ещё раз, падая в чёрное окошко подполья.

Тюха не понял, что произошло. Густой сумрак, подступивший из каждого угла, окутал комнатёнку. Наэлектризованный воздух стал давить чудовищной тяжестью, царапая горло, проникая в лёгкие мелким шершавым песком. Парень схватился за грудь, закашлял, стараясь выхаркнуть душившую его тьму. Всё кругом завертелось в бешеном круговороте. Внутри у деда всё сжалось в плотный комок, когда перед глазами промелькнули знакомые лохмотья и разъярённые бледные лица Цыганёнка и Щербы. Худощавого подняло вверх и с силой швырнуло на доски пола. Его придавило, прижало тяжёлым грузом, а чья-то невидимая сильная нога ударила по растопыренным пальцам. Захрустели костяшки, худощавый взвыл, пытаясь отползти к порогу. Его ещё раз подняло вверх и ударило об стену, заламывая назад руки, сгибая пополам. В глаза деду бросился самодельный, грубо сколоченный стол, выставивший острый край навстречу худощавому. В голове зашумело, перелистывая страницы с образами Сеньки, Цыганенка, Щербы и Кузи.

«Не надо, пацаны!» - закричал он что было мочи, толкая ножку стола. Стол медленно отъехал в бок, а морда худощавого встретилась с досками пола, оставив на нём пару зубов.


***


Сумрак медленно расходился по углам, оставляя обитателей дома одних. Худощавый забился в угол и хныкал как ребёнок, стреляя испуганными глазами по сторонам и вытирая рукавом кровь из разбитого рта.

Тюха рывком раскрыл дверь в коридор: «Пшёл вон, гнида»!

Превозмогая боль, он наклонился над лазом в подполье, всматриваясь в темноту.

- Сенька, Сенька, живой?

- Ну, ты и Тюха, - продребезжал слабый голос.

По телу прошла радостная благоговейная дрожь.

Через час начнёт светать. Наступит день, в котором сегодня не будет ни боли, ни криков, ни этого подполья. Сегодня Лёнька и Сенька будут говорить только о своём, кому-кому, а Лёньке есть о чём рассказать. В его рассказе не будет места Кузе и худощавому. Такие как они, не знают истинную ценность прожитых лет и вечную силу, которая называется друзьями.

Показать полностью
142

Пацаны (1 часть)

Рассказ по апрельской теме "Подземелье"


«Украли! Кошелёк украли! - истерический вопль молодой женщины ворвался в толпу, собравшуюся около сберкассы. - Я сюда положила, только вышла, а теперь нет кошелька»! Демонстративно оттопырив карман вязаной кофты, женщина показывала его пустое дно всем сердобольным, мгновенно собравшимся около жертвы.

«Хорошо работает, прямо артистка, - усмехнулся в опаленный ус дед Тюха. - Вот сейчас-то народ покажет, куда своё добро положил».

Точно. Старушка, стоявшая только что в очереди за ним, испуганно схватилась за сумку, прижав её к груди. Пожилой мужчина с красным от духоты лицом пошарил рукой по нагрудному карману потертого пиджака. Девица неопределённых лет с одутловатым испитым лицом вцепилась в длинный поношенный плащ. И это только те, кого дед успел заметить. А сколько их таких сейчас ощупывают свои карманы, выворачивают сумки, проверяя наличие припрятанных денег.

«Ну вот, сейчас и начнётся», - цепкий взгляд старика выхватил из толпы высокого парня, одетого интеллигентно: белая рубашка, галстук, а в руках новёхонькая сумка. Пока сердобольные цокали языками и давали дельные советы, окружив жертву тесным кольцом, молодой человек встал позади испитой личности, переложив сумку в другую руку, и вытянул голову, прислушиваясь к оживленному разговору. Через минуту он сделал шаг назад, делая вид, что всё произошедшее его не касается, окинул недовольным взглядом толкнувшего его человека и стал выбираться из серой людской массы.


«Ну, вот и пропульщик. Передал, зараза! Сработано невесть как, а с результатом, - ещё раз усмехнулся дед. - Вот народ, сколько его не учи, а ротозеев всегда хватает. Как пить дать, сейчас кого-нибудь проводят до остановки, доброжелательно помогут попасть в набитый доверху транспорт, а там дело техники. И толкучку создавать не надо, даже селёдка в банке себя чувствует свободней, чем люди в автобусе. Не одна гражданочка почтенного возраста сегодня будет лить слёзы над аккуратно порезанной сумочкой, а уж болваны, которые кладут деньги в карманы брюк, рискуют куда больше. Это же целое искусство, требующее непревзойденного мастерства, точности и таланта».

О таланте дед бы сейчас поспорил. Приёмы опустошения карманов остались, в общем-то, те же самые, а вот куража нет. Без изюминки ребята сейчас работают. В этом дед успел убедиться лично несколько недель назад.

И черт его дернул в тот автобус залезть. Долго, с руганью и криком пробирался сквозь толпу в душное чрево общественного транспорта, пропахшее прокисшим потом. Мог бы и пешком дойти. Несмотря на его седину, место ему никто уступать не торопился. Приплюснутый со всех сторон, дед буквально врос в толпу человеческих тел. Высокий молодой человек участливо наклонился к нему, дыша над ухом: «Вы уж извините, если я вам на ноги. Толкают и давят сильно». Внимательно посмотрев в глаза попутчику, дед заговорщически подмигнул и сказал в полголоса: «Ничего, ничего, мы люди привычные. Ты руку свою из моего кармана вытащи. Нет там денег. Что, сразу не прощупал»?

Рука, прижатая чьим-то горячим боком, легко преодолела сопротивление и ухватилась за тонкие пальцы, наполовину выскользнувшие из глубокого дна кармана. С силой сжав чужие пальцы, дед презрительно усмехнулся: «Не в тот карман ты залез, любезный! Ой, а это часом, не твоё?» В морщинистой руке, только что сжимавшей поручень, как по велению волшебной палочки, появился тощий, потёртый портмоне. Попутчик с удивлением и страхом стрельнул на деда глазами и, взяв протянутую вещь, стал быстро пробираться к выходу, несмотря на недовольные возгласы пассажиров. Если бы было куда плюнуть, дед бы обязательно плюнул. А так, оставалось только презрительно усмехаться вслед обворованному воришке. Грубая работа! Перевелись мастера к едрене фене!


***


Сегодня дед шёл домой долго. Пробирался по запыленным многолюдным улицам, заглядывая в глаза и прислушиваясь к разговорам незнакомых людей. Позади остались мрачные этажки и серый размякший асфальт. За заваленным мусором пустырём, через который жители этого района давно протоптали добротную тропинку, виднелись крыши частных домов, спрятавшихся среди поникшей зелени. Здесь, в небольшом деревянном домишке и жил дед, ведя своё по-мужски неприхотливое хозяйство. Полуслепой облезший пёс слабо брехнул, услышав скрип калитки, и лениво завилял хвостом, узнав хозяина. Повернув ключ в ржавом увесистом замке, старик оглянулся, обшарил глазами безлюдную улицу и исчез за дверью. Положил на стол принесенную булку хлеба, тяжело опустился на стул. «Сейчас, сейчас, отдохну маленько и посмотрю, как ты там», - пробормотал он про себя. Минут через десять алюминиевая помятая кастрюлька с жидким супом уже стояла на плитке, а он нарезал хлеб тоненькими кусочками. «Ну вот, готово почти, - сказал он сам себе, отбрасывая в сторону вытертый половик. Под ним оказалась крышка с вделанным крепко-накрепко тяжёлым железным кольцом. Деревянные ступеньки под крышкой уходили вниз, в темноту подполья, из которого повеяло земляным духом и квашеной капустой. В глубине что-то завозилось, вздохнуло, и до старика донесся слабый стон, переходящий в глухие рыдания. «Иии!» - дребезжащий голос то замолкал, то набирал силу, наполняя подполье нотами муки и боли.


«Ну что, больно тебе?» - пробормотал старик, направляя луч захваченного фонарика в глубину подполья. На самодельном топчане под разодранным лоскутным одеялом лежало некое подобие человека, больше напоминающее высохшую мумию. Обтянутые пергаментной кожей скулы, глубоко запавшие распахнутые глаза и клочки седых волос, торчащие в разные стороны. Длинные морщинистые пальцы беспорядочно комкали одеяло, разрывая ветхую ткань, а голова на тонкой шее поминутно поднималась и опускалась в ритме адской пляски. В этой агонии неподвижными оставались только ноги, засунутые бесполезными придатками под драное одеяло. Старик несколько минут стоял молча, оглядывая земляной пол, стены и верхние перекрытия подполья. Никто не видел, как тряслись крепкие доски пола наверху, никто не слышал, какие мучительные вопли вылетали отсюда, никто не знал, какую силу обретали высохшие руки во время болевых приступов. Они таскали это тело по замкнутому пространству подполья, переворачивая топчан, пустую кадушку, царапали стены и пол. Иногда эти приступы длились по несколько дней, и тогда дед, скрипя зубами от безвыходности, задёргивал на окнах плотные занавески, наглухо закрывал дверь и погружался в туман отрывочных воспоминаний.

Сегодня всё намного спокойнее. Блёклые глаза с красными жилками от лопнувших сосудов, замедляющиеся удары головы о подушку и протяжные звуки мучительных стонов говорили о том, что боль уходит, оставляя этого человека в покое на неопределённое время.


***


«Ну что, пацаны, кишки слёзы льют? Кончай из углов таращиться, давай, налетай брюхо набивать».

На кособоком ящике появился кирпич чёрного хлеба, небольшой кусок сала с мясной прослойкой, крепкая луковица и несколько солёных огурцов, источавших пряный аромат. «Чего пялитесь, налетай, говорю». Со всех сторон к ящику потянулись грязные ручонки, стараясь ухватить кусок побольше. Зоркие глаза Кузи видели всё, а ловкие пальцы делили еду на равные порции и подсовывали в протянутые ручонки их долю. Голодной хваткой зубы впивались в хлеб и кусок огурца, воздух наполнился довольным чавканьем и хрустом. Кузя отодвинулся от ящика и закурил, выпуская кольца едкого дыма, внимательно наблюдая за довольными чумазыми рожицами.

Лёнька не помнил, как попал Кузя в этот подвал полуразрушенного дома. Кажется, он был здесь всегда, такой взрослый заботливый и щедрый. Ему, худенькому семилетнему мальчишке, выплевывавшему молочные зубы, Кузя казался самым умным и самым надежным человеком. И пусть от него зачастую несло водкой и табаком, а в чёрных бегающих глазках иногда проскальзывали хитрые злые огоньки, Лёнька привязался к нему всей наивной детской душой. Никто из четырёх обитателей этого подвала не знал, куда уходил Кузя и откуда возвращался, всегда принося с собой пропитание.


Война пополнила ряды малолетних беспризорников, потерявших дом и семью. Отца своего Лёнька не помнил, а ласковые глаза и голос матери, сгоревшей от грудной болезни, постепенно стирались из его памяти. Скитался по вокзалам, попрошайничал, рылся в мусоре, даже ездил на больших поездах, спрятавшись за чьим-нибудь узлом. И вот забросила его жизнь в этот городишко, название которого он своим беззубым ртом и произнести не мог. Тяжёлая рука какого-то дядьки, пропахшего луком и табаком, больно ухватила его за ухо и вытащила на свет из темного угла холодного вагона. Протащив по узлам и чемоданам, выкинула на тёмный людный перрон. Напоследок тот же дядька дал увесистого пинка под зад, сопровождая действия матерными словами. Падая, Лёнька разбил коленки, ободрал нос и щёки, вскочил, заметался, но нахлынувшая толпа оттеснила, придавила и распластала. Может, так и был бы растоптан Лёнька чужими ногами, если бы не был выдернут из живого пресса таким же оборвышем, чуть постарше самого Лёньки.

- Гы-гы-гы. - прогоготал спаситель и смачно сплюнул на землю. - Ну, ты и тюха! Чего развалился, как котяра на солнышке? От своих отстал что ли? Ничего, мамка щас придёт, сопли вытрет.

Лёнька надулся, но слезу не пустил, какими бы обидными не казались ему эти слова.

- Не придёт мамка, никто не придёт.

Незнакомый оборвыш ещё раз окинул взглядом щуплую фигурку Лёньки, рваные штаны, кровоточащие коленки, перемазанные соплями щёки.

- Да ну, один что ли, без наседок?

Как не закусывал Лёнька губу, а слёзы предательски потекли по щекам, оставляя светлые дорожки.

- Ну, точно тюха, - голос мальчишки смягчился. – Ладно, не хнычь. Давай за мной, мы тут с пацанами недалеко обжились, а то пропадешь здесь, а виноват кто? Опять я, Сенька.

Ну, вот и состоялось знакомство, изменившее Лёнькину жизнь на корню. Стал он теперь четвёртым обитателем подвала, дружелюбно принявшим его в свои стены. Среди пацанов он оказался самым младшим. Сеньке, который взял его под свое крыло, было десять лет, кучерявому ворчливому Мишке одиннадцать. Смуглый черноглазый Петька вообще объяснить не мог, сколько ему лет.

- Мамка под телегой в самую жару родила, а года у нас никто не считал.

- Это как так? - удивился Лёнька.

- Ромалэ он, объяснил Сенька.

- А это кто?

- Точно тюха! Цыганенок он, значит, понял, дурья башка?

Лёнька не понимал. Не было у Петьки ни серьги в ухе, не пел он у огня задушевные цыганские песни, не пускался в пляс, не выкидывал ногами вычурные коленца. Цыган Лёнька видел, как-то на вокзале она толстая цыганка в длинной цветастой юбке с бахромой улыбнулась ему, сверкнув белыми зубами и ласково потрепав по головке. Не понимал только, почему это люди не любили их, сторонились, обзывали ворами и разбойниками.


***


Самое людное и шумное место в городишке - рынок. С раннего утра бойкие торговки выставляли на дощатых прилавках свой товар: свежую зелень, картошку, парное молоко, маленькие кирпичики чёрного, ароматного, хрустящего хлеба. Один раз Лёнька увидел чудо - самые настоящие леденцовые петушки на длинных палочках. Торговка отгоняла ос зелёной веточкой, внимательно следя за вертевшимися недалеко оборвышами. От вида такого чуда у Лёньки перехватило дыхание, в животе заурчало, сквозь щербатые зубы потекли вязкие голодные слюни. «Чего, Тюха, сладенького захотел? - усмехнулся Сенька. - А ты попроси, может, даст».

Не понимая, шутит друг или нет, Лёнька несмело приблизился к торговке: «Тётенька, а тётенька».

Тётка буравила недобрым взглядом, сосредоточив всё свое внимание на грязном оборванном мальчишке. Этой минуты хватило, чтобы налетевший, как коршун Петька, схватил с прилавка несколько липких подтаявший леденцов и исчез в густой разноцветной толпе.

«Батюшки! Караул»! - завизжала торговка, но Сенька тащил уже ничего не понимающего опешившего Лёньку в другую сторону. Уже вечером, в подвале, разглядывая принесенное добро в виде нескольких картофелин, большой морковки и горсти семечек, Лёнька осуждающе сказал: «А воровать нехорошо»! «Ага, а жрать хочешь»? - засмеялся Петька, засовывая за щёку самое главное сегодняшнее богатство - тёмный вкуснющий леденец.


***


Лето подходило к концу, подходила к концу и более-менее сытная жизнь. Это обстоятельство вселяло в ряды многочисленных беспризорников городка грусть и сожаление по хорошим временам. К тому же, эту наглую шумную ватагу нещадно отлавливали и распределяли по детприёмникам. Петька, как самый свободолюбивый человек среди них, этого факта очень страшился и не раз говорил друзьям, что нужно искать место потеплее и посытнее, Мальчишки соглашались, но всякий раз их что-то удерживало от перекочёвки, как говорил Петька, «на юга».

В один из промозглых дождливых вечеров, вместе с цыганёнком, в подвале появился Кузя. Засунув руки в карманы и вальяжно вышагивая, он обошел помещение. Размашистым движением пододвинул к себе ящик, служивший ребятам столом, уселся на него и, изобразив слащавую мину, представился: «Кузьма Гаврилович».


***


«А помнишь леденцы, которые Петька на рынке спёр? – зашептал старик, наклоняясь над лежащим человеком. – Нас четверо, а петушков этих всего три, так ты мне один отдал. А Цыганёнка со Щербой помнишь, а Кузю»?

Пустые глаза скользнули по фигуре старика, горло издало невнятное шипение.

Кузя! Знать бы тогда, что так всё обернётся, так нет же, брюхо жрать всегда хочет. А они кто были? Шпана малолетняя, голодная и безмозговая.

***

Чучело Кузя сделал сам, пустив в ход две крест-накрест сколоченные палки, потертый выцветший пиджак, служивший Сеньке одеялом и почти новые брюки-галифе, откуда-то им лично принесенные. Для пущей достоверности на импровизированную голову чучела, сделанную из тряпки, набитой опилками, Кузя напялил свою собственную кепку. Лицо размалевал угольком, изобразив подобие глаз, носа и растянутого рта, из которого торчали два огромных зуба. Откуда-то припёр маленькие желтенькие колокольчики и навешал их по всему чучелу, уделяя особое внимание прорезям карманов.

- А это зачем? - Лёнька удивлённо таращил глаза, восхищаясь необычным произведением искусства.

За ним уже закрепилось прозвище Тюха, так что Лёнькой его давно никто не звал. Он не обижался. Петьку все звали Цыганенком, Мишку - Щербой, за большую щербину между двух верхних зубов, и только Сенька так и остался Сенькой.

- Скоро узнаешь, Тюха. Продемонстрирую, - загадочно процедил сквозь зубы Кузя, выплюнув окурок.

Демонстрацию он устроил в тот же день. Посадив пацанов прямо на пол, он вытащил откуда-то замызганный кошелек-поцелуйчик, пропахший ладаном, и засунул в боковой карман пиджака, болтавшегося на чучеле.

- Ну что, всё просто. Нужно вытащить этот предмет так, чтобы не зазвенел ни один колокольчик. Цыганёнок, хочешь попробовать?

Как только Петькины пальцы коснулись прорези кармана, колокольчик издал слабый дребезжащий звук. Все, кроме Сеньки попробовали, и каждый раз то один, то другой колокольчик подавал свой хрустальный голосок.

-А теперь все внимание сюда! Алле-оп! - рука Кузи застыла в воздухе и громко щелкнула длинными пальцами.

Ребята затаили дыхание, но больше ничего не происходило.

- Сенька, может, проверишь?

Сенька неохотно подошёл к чучелу и рывком засунул руку в карман, Все колокольчики будто взбесились, наполняя подвал дребезжащим звуками.

- Нет здесь ничего, - угрюмо сказал Сенька.

- Алле-оп! - и в руке у Кузи появился тот же самый кошелёк.

Удивленные пацаны таращили глаза. Все были уверены, что Кузя к карману не притрагивался.

- Показываю ещё раз.

Рука Кузи опять поднялась в воздух, пальцы щелкнули.

- Вуаля! - торжественно выпалил Кузя. - Тюха, проверь!

Лёнька засунул свою ручонку в карман и с победным криком вытащил невесть откуда взявшийся кошелёк.

Пацаны восторженно смотрели на Кузю, только Сенька мрачно отступил в темный угол подвала.

- Ты чего? - тёплая Лёнькина ладошка коснулась его руки.

- Ничего, гнида он! - прошептал Сенька, отбрасывая руку друга.

Отношения между Кузей и Сенькой как-то не заладились. Несмотря на щедрость первого, Сенька всегда чувствовал в этой показной заботе какой-то подвох. Все знали, откуда у Кузи жратва и деньги, но какой интерес у этого фартового карманника к четырём оборванным беспризорникам?


***


«Блять! Я тебе сейчас шнобель на бок сверну», - заорал Кузя, когда колокольчик тренькнул в очередной раз.

Лёнька втянул голову в плечи и зажмурился. В подвале было холодно и сыро, ну не получалось у него свернуть замерзшие пальчики таким кренделем, как хотел «учитель». Щерба мог, у Цыганёнка всё получалось лучше всех, а у него, у Тюхи не получалось ничего.

«Не тронь его, гнида»! - подскочивший Сенька заслонил с собой мальчишку и сжал кулаки, готовый рвать зубами, бить и стоять до последнего, защищая своего маленького друга.

Несколько дней его трепала лихорадка, он оставался в подвале, в то время, как Щерба и Цыганёнок куда-то уходили вместе с Кузей. Возвращались они весёлые и довольные, иногда запыхавшиеся от быстрого бега, но всегда с едой и наваром. Долго шептались в углу, передавая учителю своего рода дань за науку, в виде разномастных кошельков. Лёнька с ними не ходил по причине полного отсутствия таланта к подобному мастерству. Кузя постепенно терял к нему интерес, но иногда, под хмельком говорил: «Ничего, ничего, и для тебя работёнка найдётся».

Щерба и Цыганёнок сегодня ушли одни. Лёнька остался около больного друга, а Кузя присел у огня и нервно выкуривал свои папиросы одну за другой. «Ну, давай, может, получится», - кивнул учитель в сторону чучела. Не получилось. Рука, занесенная для удара, застыла в воздухе, а сам Кузя смотрел на Сеньку с явной усмешкой. Тело мальчишки сотрясал болезненный озноб, щёки покрылись румянцем, даже родинка над верхней губой потемнела ещё больше, на лбу выступили капельки пота. «Ну-ну, защитник. А как будешь жратву отрабатывать? Может, опять на рынок за леденцами»?


В это время у входа в подвал раздались быстрые шаги, и внутрь ввалились довольные пацаны. От Цыганёнка и Щербы так и веяло напыщенностью, лоском и довольством. Да, Кузя постарался. В этих мальчишках никто бы сейчас не узнал двух беспризорников, брюхо которых совсем недавно зачастую урчало от голода. Вылазка в город была сегодня не так уж и плоха. Глаза Кузи заблестели, когда на старый ящик посыпалось содержимое карманов мальчишек. Он довольно похлопал Щербу по плечу, а с Цыганёнком ещё долго о чем-то шептался, окидывая уничтожающим взглядом притихшего Сеньку.


Продолжение здесь: Пацаны (2 часть)

Показать полностью
168

Палач молчания

Рассказ по мартовской  теме "Загадочные послания"



Шестое чувство, вещий сон, внутреннее зрение, интуиция. Называйте, как хотите. Есть страждущие передать, есть те, кто передаёт. А ещё есть тот, кто карает нарушивших молчание, ибо молчание не грех, а необходимость, сохраняющая равновесие.


Проход не открылся. Юрка шарил глазами по сырым обшарпанным стенам, опускался на четвереньки, ощупывая в полутьме скользкие холодные ступеньки. Опять вставал, шёл вперёд, выставив руки перед собой, но всякий раз пальцы натыкались на твердынь в виде всё той же шершавой стены. Сердце набирало обороты, казалось, только рёбра мешали ему выскочить из груди. К горлу подкатилась волна пожирающего страха. Такого раньше не было!


Парень сполз по ступенькам вниз и оглянулся. Всё тот же мрачный серый пейзаж: коробки кирпичных зданий, узкие улочки, разбегающиеся в разные стороны мимо странных коробок и лёгкие светлые тени, несколько минут назад обступавшие его со всех сторон. Не люди, а тени, или полупрозрачные оболочки, сохранившие очертания человеческих тел. Совсем недавно они тянулись к нему, протягивая клочки бумаги, на которых были выведены имена, адреса и… предупреждения.

Один, только один клочок он мог вынести и доставить по назначению, а потом оставить адресата наедине со своей судьбой. Сегодня он даже не рассмотрел, чьё послание легло ему в ладонь. Юрка давно старался не смотреть в безжизненные лица и не слушать шёпот, сливавшийся в единый умоляющий ропот. Они всегда провожали его почти до ступенек, ведущих к выходу, и останавливались только у незримой черты, переступить которую имел право только он, Юрка. Сейчас тени испуганно сбились в одну бледную массу и медленно отплывали назад, уступая дорогу тем, кого парень никогда здесь не видел. Из каждого тёмного угла, из каждой трещины на кирпичной кладке стен слышался шорох, нарастающая возня, скрежет и тяжёлые сиплые стоны, леденящие кровь.


Из-за угла появилась шестилапая тварь. Длинные человеческие руки, согнутые в локтях, росли прямо из плоского тела, которое они ловко несли, семеня наподобие гигантского паука. Две сросшиеся головы с десятком маленьких глаз поминутно щёлкали  человеческими зубами, насаженными на вытянутые челюсти. Юрка задохнулся от ужаса, попятился и застыл, поняв, что со всех сторон его окружают десятки тварей, созданных самой преисподней. Первая пара рук паукообразного существа оттолкнулась от земли, поднимая бугристое тело и выставляя брюхо. Его середина разошлась, и несколько рядов загнутых когтей выросло из мясистой щели. Когти втягивались и вытягивались, словно готовились втянуть свою добычу в паучье чрево.

Совсем рядом что-то дробно застучало, и Юрка увидел, как по ступенькам вниз скатываются несколько круглых предметов, похожих на мячи. Вырезанные, как на Хэллоуин, тыквенные головы остановились около парня, парализованного ужасом. Внутри загорелся огонь, вырываясь из пустых глазниц и ощерившихся в ухмылке ртов. Раздирая жёлтую корку, наружу полезли длинные тонкие языки, покрытые ядовито зелёными присосками. Они вытягивались, извивались и сплетались вместе, истекая чёрной жидкостью, выплёвываемой присосками.


Парень закрыл глаза, моля о том, чтобы душа покинула тело раньше, чем твари разорвут его и попробуют на вкус. Но ни языки, ни когти, ни другие, таящиеся в темноте, не подступали ближе и не трогали парня, будто чего-то ожидая. Всё насторожилось, смолки все звуки, даже Юркино сердце, казалось, остановилось, забыв вытолкнуть кровь в напряжённое тело. Среди наступившей тишины раздались шаги, твёрдые, неспешные, человеческие шаги.


***


Юрка проснулся от боли, разливавшейся над бровью под пластырем. Маленький несчастный случай на работе. Обработка, пара швов, плюс ко всему обещание, что шрам будет еле заметен. Да и не болело сразу так, а сейчас, будто раскалённую спицу над бровью загнали. Поморщившись, Юрка приподнялся на локте, на подушке увидел маленькие тёмные пятнышки. «Во сне задел, наверное», - подумал, осторожно выбираясь из-под одеяла, чтобы не разбудить жену. Прошлёпал в ванную, уставился на себя в зеркало. Да, видок неважный: веко припухло, бинт под пластырем разбух, налился сукровицей, под глазами набрякли мешки, а в голове работало сверло пожирающей боли. Обезболивающее прокатилось по пищеводу, оставляя горький противный привкус. Перед глазами пронеслись события вчерашнего дня.


***


- А мне что делать прикажешь? В доме уже два часа воды нет, а у меня, кроме тебя один сантехник, и тот на вызове. Устранишь протечку в квартире и всё.

Юрка, второй месяц работающий сантехником в местном ТСЖ, пожал плечами, соображая, что раз течет, то значит на полу, возле локации протечки, имеется лужа. А по ней уже можно определить, где именно течет. Дальше уже дело техники: хомут на место протечки и все в порядке.

- Ну, надо, так надо, – утвердительно кивнул он головой.


Дверь квартиры открыла немолодая взъерошенная женщина.

- Ну, наконец-то! Вот, соседи на работу позвонили.

На Юрку пахнуло сыростью и старостью. Такой запашок обычно стоял в квартирах одиноких пенсионеров, но женщина, явно не относилась к этой категории.

- Квартира бабушкина. Месяц, как схоронили. Хотела сдать, а вот теперь ещё и ремонт. Так вы посмотрите? – женщина раздражённо показала в сторону ванной комнаты.

Тусклый свет лампочки выхватил потрескавшуюся плитку, ванну, покрытую грязным налётом, мятый алюминиевый таз с протухшим тряпьём, мутное заляпанное зеркало и лужу воды на полу. Лужа натекла из-под ванны, значит, течь именно здесь. Юрка присел и сунул руку в темноту, морщась от едкой вони. Всё в липкой грязи и ржавчине. Пальцы нащупали влажный участок трубы. По идее, менять здесь надо всё, а хомут – это так, временная залипуха. Где-то у пола должен быть вентиль, перекрывающий подачу холодной воды. Перекрыть, и поставить хозяйку в известность, что мелким ремонтом здесь не обойдёшься. Вентиль почти поддался, когда в трубах что-то застонало, забулькало, зашипело, и в лицо Юрке ударил плевок бурой жижи. От неожиданности он дёрнулся, отпрянул назад, взмахнул руками, поскользнувшись на полу. Пальцы попытались за что-нибудь ухватиться. Это что-нибудь оказалось грязным полотенцем, болтавшимся на крючке около зеркала. Раздался треск рвущейся ткани, на Юрку посыпалось содержимое стаканчика, стоявшего на полочке. В довершение всего, зеркало не выдержало внезапного натиска и грохнулось на распластавшегося парня, чиркнув острым краем над бровью. Грохот и звон осколков заставил хозяйку влететь в ванную. Юрка сидел, привалившись к стене, и прикрывал ладонью глаз, сквозь пальцы текли кровавые струйки, заливая спецовку и капая в ржавую лужу на полу.


Порез, в общем-то, оказался небольшим, хотя и глубоким. В поликлинике, куда его довезла сама хозяйка квартиры, дело сделали быстро, не забыв отметить, что могло быть и хуже. Юрка позвонил на работу, вкратце сообщил о случившемся, сказав, что работа так и не была доведена до конца. Представил вытянувшееся лицо начальника и дяди Бори, второго сантехника, которому придётся всё доделывать самому. Домой решил сразу не ехать, не хотелось слышать дотошные вопросы жены. Поехал к родителям, которые жили в частном секторе на окраине города, поехал, потому что на душе скребли кошки от какого-то мрачного предчувствия. Вроде, ничего особенного не произошло, на работе всякое бывает, а вот плохо как-то на душе и всё.

Мать по своему обыкновению всплеснула руками, заохала со словами: «Как же тебя так угораздило!» Кинулась в кухню, загремела посудой, а вот отец сразу осунулся и странно побледнел. На скулах заиграли желваки, кончики пальцев нервно задрожали.

- Ну, чего вы так расстроились? Живой, здоровый, а это всё заживёт, - отшучивался Юрка, сидя уже за столом.

- Как заживёт, так и посмотрим, - мрачно ответил отец, катая шарики из хлебного мякиша.

- Болит? – сочувственно спросила мама.

- Не особо, - ответил Юрка, уминая домашние оладьи с мёдом.

Тогда не болело, сейчас всю голову разрывало и крутило до тошноты, под пластырем пульсировало и жгло, а в ушах стоял шум, похожий на невнятный приглушённый лепет. «Ничего, сейчас таблетка подействует и отпустит», - утешил Юрка сам себя, опускаясь на краешек ванны.


***


Звонок в квартире среди ночи удивил и напугал Юрку. Прошло больше недели, о досадном случае он уже не вспоминал. Дом, семья, работа, закрутило по самую макушку, а тут.

- Юра? Извини. Знаю, что разбудил. Ты приезжай сейчас, поговорить надо, понимаешь?

Отец пил редко. Даже под действием алкоголя всегда был сдержан и несловоохотлив, всегда будто прятался за ширмой, не распахивая душу, не пуская в свой мирок ни родных, ни чужих. Сейчас он плаксиво тянул слова и шумно дышал в трубку.

- Что-то случилось? Мама? У вас всё в порядке?

- У нас всё в порядке. Приезжай, поговорить нужно, сынок, очень нужно.

Во-первых, отец никогда не называл его «сынок», во-вторых, не говорил «по душам» под хмельком, в-третьих… Да что там в-третьих, отец вообще никогда так не говорил, это больше всего настораживало и пугало Юрку.


***


На столе стояла полупустая бутылка водки и нехитрая закуска, пальцы отца перебирали ворох старых, пожелтевших от времени фотографий.

- Приехал?

- Приехал. Мама где?

- Где, где, на смене, где ей ещё быть.

- А это по какому поводу? – Юрка показал на заваленный стол.

- А это, Юра, по поводу нашего с тобой разговора. Думал, тебя стороной обойдёт, а не хрена не обошло.

Отец в сердцах хлопнул по столу кулаком и ткнул Юрке под нос одну из фотографий.

- Вот это дед твой, царство небесное. Внимательно посмотри.

Деда Юрка не помнил. Сейчас с фотокарточки на него смотрело суровое лицо старика, морщинистый лоб которого пересекал шрам, напоминавший перевёрнутую единицу.

- Посмотрел? А это прадед. Карточка послевоенная, плохонькая, а всё равно видно.

Мужчина в стареньком пиджачке, увешанном орденами и медалями, щурил добродушные глаза и улыбался с фотографии странной улыбкой. Один краешек губы поднялся вверх, а другой неподвижно застыл, от его края до самой щеки тянулся шрам, похожий на ту самую перевёрнутую единицу.

- Всю войну прошёл, и ранения были, и контузии, а эта отметина – памятная. В аккурат, перед войной получил, что-то на заводе у них там случилось, вроде, стружка металлическая отлетела. Думаешь, случайность?

Мельком посмотрев на фотографию, Юрка пожал плечами, не понимая, куда клонит отец.

- А вот это я, родитель твой собственной персоной.

Курносая улыбающаяся рожица десятилетнего мальчишки, обритого наголо, весело пялилась на Юрку. На правой стороне этой лысины красовался внушительный шрам, напоминавший злосчастную цифру.

- Не замечал никогда? Ну да, под сединой не видно. А на себя давно в зеркало глядел? Так глянь, может, заметишь закономерность.

Глядеть на своё отражение Юрка не собирался. Розоватый, легко зудящий шрам над бровью он видел по несколько раз на день. Но только сейчас до него дошло, что же напоминает этот заживший порез.

- Готов правду выслушать, сынок?

- А надо?

Парень не понимал, какую правду может рассказать отец посреди глубокой ночи, да ещё и после изрядной порции водки.

- Правда в том, что ты письмоносец в седьмом поколении, - шумно выдохнул отец. – Молчи, не перебивай, а слушай. Разговор на эту тему у нас первый и последний. Объясню, как смогу. Ты в шестое чувство веришь? А в вещие сны? Нет, конечно, такая дребедень тебе в голову, скорее всего не приходила. Я тоже не верил до поры до времени, а письмоносцем стал в десять лет с хвостиком. Каково сопливому мальчишке узнать, что ему неизвестно сколько, с той стороны письма живым носить!

- Письма с той стороны живым носить? – пришла очередь шумно выдохнуть Юрке.

- Послания, вести, записки, письма, называй как хочешь. Смысл один – мёртвые просят передать живым, чаще всего родственникам, предупреждение. Мол, так и так, в такое-то время туда не ходи, в этом месте дорогу не перебегай, в эту машину не садись, с этим человеком не общайся, на эту работу не устраивайся, в общем, много всего. Точнее сказать не могу, я этих посланий не читал. Тебе бумажку сунут с именем и адресом, твоё дело – передать по назначению. Указанное лицо прочитать с той бумажки ничего не сможет, да и про тебя сразу забудет. Знать, что там написано – твоя привилегия, это, в случае, если сам прочитаешь.

Человек, конечно, что-то почувствует, сон увидит, остерегающий голос услышит, может, видением накроет. Там, сынок, совсем другие силы в игру вступают. Верить или не верить, и вообще право выбора только за этим человеком. В том случае, если письмецо ты прочтёшь, то знать будешь наверняка, о чём предупреждение. Только, вмешиваться нельзя! Слышишь, нельзя! Ты – письмоносец, не ангел-хранитель, не медиум в трансе и не спасатель! На тебе теперь печать, позволяющая входить на другую сторону и выходить оттуда живым. Она как охранный документ и спасает, и обязывает.

- От кого спасает? – машинально спросил Юрка.

- Совсем дурак? Думаешь, на той стороне одни мёртвые? От того, что там обитает, у меня волосы дыбом вставали. Там свои стражи и свои законы. Берёшь, передаёшь, и уходишь.

А теперь, сынок, мой совет послушай. Ты эти письма не читай, нечего тебе в чужую судьбу заглядывать. Изменить ты её при всём своём желании не сможешь, а в дерьмо вляпаться - это вот запросто. Впрочем, весь наш род по мужской линии в этом дерьме давно крепко сидит. Запомни, тебе придётся научиться не только письма носить, но и молчать. В нашем деле молчание - это главное. Я тебе уже сказал, что на той стороне свои законы, нарушишь, жестоко поплатишься. Мой отец, твой дед мне о черном человеке с той стороны рассказывал. Сам я его никогда не видел, но знаю, что среди нас, его называют палачом молчания. Вроде, как языка у него нет.

От слова «палач» Юрку всего передернуло.

- Казнит он что ли?

- Не знаю, встречаться не приходилось и тебе, сынок, не советую. Вот ещё что. Отец с сыном на эту тему один раз говорит, и только после того, как метка появится. Значит, время твоё пришло, а моё закончилось.

- А что, сила предупреждения всегда срабатывает?

Отец задумчиво покачал головой.

- Думаю, два-три раза из десяти, сам знаешь, людям некогда верить и прислушиваться. А если бы не срабатывала, за каким хреном мы бы тогда с той стороны послания носили?

- Ну и как на ту сторону попасть?

- Да просто, она сама запускает и выпускает по своим правилам. Главное, эти правила не нарушать.

- Мама знает, кем ты на той стороне подрабатываешь?

- Об этом должны знать только мужчины рода. Ещё вопросы есть?

Вопросов не было, так же, как и веры во всё услышанное. Червяк сомнения возился внутри и рвался наружу. Приехать на другой конец города среди ночи, чтобы выслушать бред о случайном шраме и тайном жизненном предназначении – это уже слишком.


***


После того разговора прошло около месяца. Отца Юрка видел за это время пару раз. Тот по своему обыкновению был молчалив, странной темы больше не касался. А вот у парня язык чесался. Пропустив через себя несколько раз тот ночной разговор, Юрка понял, что вопросы есть. Хотел вывести отца на продолжение, но вспомнил резкие, как отрезанные слова: «Разговор на эту тему у нас первый и последний». В жизни ничего особенного не происходило, но как оказалось, не всё так просто.


***


Он захлёбывался в собственном крике. Его, минуту назад устанавливавшего никелированный смеситель воды в маленькой кухне стандартной однушки, подбросило вверх, как пробку от шампанского. Мелкая сетка трещин на стене налилась багровым свечением и разошлась, затягивая Юрку в образовавшийся провал. Лицо обдало сырым сквозняком, а через минуту он уже стоял на ступеньках, выходящих из мрачного здания в полутьму узких пустынных улочек. Нет, пустынными они не были. То тут, то там, замелькали белые тени. На Юрку смотрели, его ощупывали, белые полупрозрачные руки протягивали сложенные, смятые, скомканные бумажки. «Сынок, дочке передай», - проник в сознание еле слышный шёпот. – Друг у меня там… Мужу! Сыну! Брату! Жене!» Шёпот буравил мозг, голова закружилась, листочки замелькали перед глазами белыми мотыльками. Повинуясь какому-то непонятному порыву, Юрка схватил первый попавшийся бумажный листок и бросился назад к ступенькам, над которыми уже расходились багровые трещины. Опять хлопок, дуновение сквозняка и та же кухня в однушке, в которой ждала его незаконченная работа. Хозяин квартиры его отсутствия даже не заметил, зашёл в кухню, что-то пробубнил и вышел, прикрыв за собой дверь. Дрожащими руками сантехник развернул послание.

«Улица Заводская, дом номер 6, квартира 11. Зимакову Илье».

На обратной стороне листка стали проступать крупные буквы. Читать их он уже не стал. Сейчас всё это для него было новым, непонятным и пугающим.


Молодой человек ещё долго топтался у подъезда указанного дома, размышляя, положить ли в почтовый ящик, оставить у двери или позвонить и отдать лично в руки.

Дверь открыл полноватый лысеющий мужчина.

- Зимаков Илья?

-Гм. Точнее, Илья Петрович, - мужчина насмешливо оглядел рабочую спецовку и сумку с инструментами. - А вот службу спасения от потопа сверху мы не вызывали.

Юрка растерянно замялся, протянув обитателю квартиры сложенный бумажный листок.

- Это вам, - сказал он, не глядя незнакомцу в глаза.

Он не знал, что будет дальше, просто повернулся и пошел прочь. За спиной раздался звук закрывающейся двери и щелчок замка.


***


Его всегда затягивало на другую сторону, когда он был чужой квартире. Обычно, это случалось один раз в неделю. Хлопок, сквозняк и мрачные улицы, где не было ни солнца, ни луны, ни фонарей, ни света в окнах кирпичных коробок. Вечные сумерки и сотни страждущих передать послания. Были здесь и другие. Юрка их никогда не видел, но каждой клеточкой тела ощущал чужое присутствие. Иногда ему казалось, что прямо со стен на него пялятся холодные фосфоресцирующие глаза, а бетон под ногами колышется бурой живой массой, превращаясь в водянистую хлябь. Под ногами начинало чавкать, а в навязчивый шёпот врезались мучительные стоны и вопли потусторонних тварей. Только спасительная твердынь знакомых ступенек отгоняла страх и вселяла уверенность, что сегодня его отпустят, и он доставит послание по указанному адресу.

Посланий этих Юрка никогда не читал. То же шестое чувство подсказывало, что знать их содержание ему не нужно, его работа только доставить и уйти, не думая, не вспоминая не вмешиваясь. Неизвестно сколько бы продолжалась эта молчаливая доставка, если бы…


«Улица Западная, дом номер 4 квартира 8. Сусловой Ане».

В этот раз на обратной стороне листка стали проступать не буквы, а очертания незатейливого детского рисунка. Смешные машинки, разбросанные по полоске дороги, и светофор с аккуратно выведенным зелёным глазом. Глядя на этот рисунок, Юрка вспомнил своего трёхлетнего сынишку, ловко орудующего цветными карандашами.

Звонок в квартире прозвучал долгой заливистый трелью. Дверь открылась, и на Юрку посмотрели большие голубые глаза девчушки лет десяти.

- Здравствуйте.

- Привет, егоза. Мне нужна Суслова Аня. Это, наверное, твоя мама. Она дома? Ты можешь её позвать?

Девочка смутилась и после минутной паузы серьёзно сказала:

- Мама умерла два года назад. Папа сейчас на работе, а бабушка отдыхает. А Суслова Аня - это я.

От подступившего волнения спина Юрки покрылась липким потом: «Чёрт! Это предупреждение для неё. Что она может увидеть, вещий сон, услышать голос матери? Она же совсем ребёнок, как она может понять его смысл!» Дрожащими пальцами он протянул листок девочке:

- Ну, кроха, значит это тебе.

Ватные ноги еле вынесли Юрку из подъезда. В груди бушевал огонь чувств: «Какой выбор может сделать десятилетний ребёнок, что она может услышать? Почему предупреждение пришло именно ей, а не отцу, не бабушке? И почему он, Юрка должен молчать, когда может дать хоть какой-то намёк родственникам девочки! Так, на листке нарисована дорога, машины, и светофор. Значит, возможно, ребёнок попадет в аварию. Именно об этом её хотят предупредить. Чёрт, знать бы когда это должно произойти. Но ведь он только доставлял, с получателем потом никогда не виделся, дальнейшей судьбой не интересовался, вообще ни во что не вмешивался. Вернуться? Поговорить с бабушкой, или лучше встретиться с отцом. Всё-таки лучше с бабушкой она всегда рядом с внучкой, тем более, пожилой человек. Должна же она, в конце концов, понять!»


Со смутным чувством надежды Юрка повернул назад, потоптался немного у двери и решительно нажал на кнопку звонка. Пожилым человеком, который должен всё понять, оказалась худая женщина в ярком старомодном платье и копной густо окрашенных волос, аккуратно уложенных в прическу. Тонкие губы, подведенные помадой морковного цвета, и надменный властный вид не предвещали ничего хорошего.

- Ну, - выжидающе спросила она, оглядывая Юрку.

- Понимаете…

- Не понимаю! Что вам нужно? Я не вызывала мастера. Соседей снизу мы не заливали, у нас нигде не капает и не течёт.

- Да нет, дело не в этом. Понимаете Анечке, вашей внучке, грозит опасность. Думаю, всё связано с дорогой, с машинами. Не спрашивайте, откуда я это знаю, просто…

Брови женщины удивлённо полезли вверх.

- Теперь понимаю, выпить не на что! Решил на чувствах сыграть!

- Да нет же, - попытался оправдаться Юрка

- А ну пошёл вон отсюда, пока я полицию не вызвала! В душу мне решил залезть, думал, если я дочку потеряла, так теперь мне можно внучкой по сердцу резать! Нажрутся всякой дряни, а потом людям жить мешают.

Голос женщины стал пронзительным и визгливым.

- Пошёл вон, я тебе сказала!

Вслед Юрке ещё долго неслась ругань разбушевавшейся грынзы. Из подъезда выполз озлобленный и опустошенный. «Оплевали – обтекай», - ругал он себя за импульсивный порыв к необдуманному разговору.


***


«Слышал, сегодня девочку на улице сбили, на пересечении Горького и Западной. Она дорогу со своей бабушкой переходила, на зелёный свет, между прочим. У нас на работе целый день только об этом и говорили. Бабушка у неё ещё такая модная. Говорили, какой-то придурок на зелёный свет выскочил. Ребёнка ударом далеко на обочину отбросило, а бабке этой хоть бы хны», - жена нервно помешивала зажарку на сковородке.

Мужчина тяжело опустился на стул. Нет, на работе он об этом не слышал.

«Зря, всё зря», - проскрипел Юрка зубами, вспоминая ясное лучистые глаза десятилетней девочки.


Устранять очередную протечку в одной из квартир, молодого сантехника сегодня направили ближе к вечеру. В последнее время чувствовал себя он неважно, надеялся, что сегодня придёт домой пораньше и отдохнёт. А нет, унитазы и краны требуют внимания к их персонам.

На удивление, лифт в этом подъезде работал. Нажав на кнопку с цифрой пять, Юрка устало привалился к стене и закрыл глаза. Из оцепенения его и вывел громкий хлопок и знакомый сырой сквозняк. Пол кабинки покрылся трещинами, и парня, будто насильно впихнули в вязкий промозглый туман.


***


Высокая фигура в чёрном  балахоне проследовала мимо шестилапого существа и, пнув языкастую голову, оказавшуюся на её пути, остановилась около Юрки. Складки капюшона скрывали лицо, но в том, что это человек, не было никакого сомнения. Обыкновенные руки, покрытые морщинами, держали ручку нелепого потёртого жёлтого чемодана.

Клочок бумаги, который парень до сих пор сжимал в кулаке, внезапно вспыхнул, опалив ладонь, и заставил Юрку вскрикнуть от боли. Тлеющие искры бумажного клочка поднялись вверх и впились раскалёнными иглами в шрам над бровью, похожий на перевёрнутую единицу. Кожа сморщилась, лопнула и расплылась по лбу лоскутом глубокого ожога, освобождая владельца от проклятой метки. Боль вперемешку с ужасом захлестнула, но эта боль была ничем, по сравнению с той, что обрушилась на Юрку второй волной. Незнакомец что-то извлёк из распахнутого зева чемодана. По виду это что-то напоминало предмет средневековых пыток – зубчатые щипцы, предназначение которых, оставлять человека без органа речи.

«Я просто помочь хотел! – закричал Юрка, пятясь назад. - Они же не понимают суть этих посланий!»

Человек откинул капюшон, и на парня посмотрели бездушные глаза, в которых ничего не отражалось. На подбородке красовался рубец стянутой кожи, отчего уголки губ опустились вниз, превратив лицо в маску вечной печали. Незнакомец покачал головой и медленно раскрыл рот, являя на обозрение жалкий обрубок на месте языка. Потом поднял вверх палец, приложил его к губам, показывая жест молчания, и вплотную подошёл к своей жертве, держа наготове страшный предмет.


Глаза палача вперились в лицо Юрке, рука со щипцами поднялась и застыла, ожидая удобного момента. Трясясь от панического ужаса, плохо соображая, парень сделал попытку к бегству из зоны предстоящей пытки. Он резко отпрыгнул в сторону и бросился туда, где мутным светлым облаком сгрудились оболочки тех, кому он недавно пытался помочь. Тщетно. Шестилапая тварь опять поднялась, выставляя когтистое брюхо, и из раззявленного чрева вырвался плевок мутной слизи. Слизь окатила парня, мгновенно застывая, превращаясь в крепкие оковы и лишая возможности попытки к бегству или сопротивлению. Палач несколько раз прищёлкнул в воздухе ржавыми щипцами, потом резко выбросил вперёд руку и со всей силы сжал пальцами Юркины щёки. Щипцы бесцеремонно ухватили кончик вывалившегося языка, который мгновенно стал багровым. Мучитель аккуратно потянул эластичный орган речи на себя, не обращая внимания на яростные подёргивания и мычание несчастного. В воздухе что-то блеснуло и щёлкнуло. Кровавый кусок, не долетев до земли, исчез в пасти твари, жалобно поскуливавшей у ног своего хозяина. Парень больше не кричал, не бился. Безумными глазами он смотрел на растворяющиеся светлые тени, раскрыв рот, из которого пузырилась кровь вперемешку с густой слюной.


Палач уходил той же твёрдой неспешной походкой. За ним, как преданный пёс, семенила шестилапая тварь, оставляя следы человеческих ладоней с длинными растопыренными пальцами. Тыквенные головы ещё долго вертелись около распростёртого парня, слизывая с земли не успевшую впитаться бурую жидкость. Живым клубком, отталкивая друг друга, языки метались у лица человека, отыскивая очередное пятно. Они исчезли за углом серой коробки здания только тогда, когда трещины на стене разошлись, пропуская свет с другой стороны.


***


Полоумного немого Юрку можно часто встретить на улочках частного сектора, затерявшегося на окраине города. Местные давно привыкли к этому растрёпанному мужику с улыбкой идиота. Ползая на коленях в траве под заборами домов, он с увлечением ловит мелких пауков и сажает пленников в смятую замусоленную коробку из-под хозяйственных спичек. Набрав с десяток, он подбегает к прохожим и трясёт коробкой перед носом, несвязно мыча и пуская пузыри, как младенец. Иногда, на него находит: завидя почтальона, прикреплённого к данному району, он бросается к нему, машет руками и мотает головой, поминутно прикладывая палец к губам. Жилы на шее вздуваются, а застарелый шрам от ожога, сожравшего бровь и половину лба, наливается багрово-синюшным. В такие минуты всегда появляется отец Юрки – молчаливый сгорбленный старик, взваливший заботу о сыне после трагических событий.


Двенадцать лет назад Юрку нашли в подвале одной из пятиэтажек, густо разбросанных по микрорайону в северной части города. Оказалось, сюда он был направлен своим начальником, исполнительным директором ТСЖ для устранения очередной протечки в квартире. До квартиры сантехник так и не дошёл, как оказался в закрытом подвале, тоже никто объяснить не смог. У сотрудника полиции, прибывшего по вызову жильцов, в нервном тике задёргалось веко. Парень лежал на бетонном полу сырого подвала и издавал гортанные мычащие звуки широко открытым ртом. Всё тело опутывала грязная липкая паутина, от которой шёл отвратительный гнилостный запашок. Волосы, спадающие на лоб, твёрдой коркой слились с глубокой раной от ожога неизвестного происхождения. Лицо Юрки отекло, исказив черты до неузнаваемости. Самое страшное, у парня до корня был отрезан язык. Распухший обрубок слабо кровоточил, а вот крови на полу почти не было. Складывалось такое впечатление, что страшная пытка происходила в другом месте, но никак не здесь, не в подвале.


Расследование никаких результатов не дало. После длительного лечения из полной прострации парень так и не вышел. Тонкие струны его души где-то внутри лопнули, превратив человека в полупустую оболочку, живущую в своём мире. Жена ушла, забрав сына, так и не смирившись с горькой действительностью. Произошедшее сильно подкосило здоровье матери, и она тихо угасла, оставив сына и мужа одних. Теперь это была боль отца. Её истоки он знал, знал причины и знал, что это ещё не конец.

- Дедушка, как вы тут? – долговязый подросток с едва начавшим пробиваться пушком над верхней губой, залетел в комнату и плюхнулся на диван рядом с пожилым человеком. – Телевизор смотришь, и что говорят?

- Говорят, в Москве кур доят, а по телевизору показывают. Проведать нас зашёл?

- Ага. Отец всё так же? Видел, во дворе опять своих пауков ловит, – подросток кивнул в сторону окна.

- Так же. Плохого не делает, пускай ловит. Чай будешь? – старик с любовью посмотрел на внука и тут же осёкся. – Чего это? Это как так?

- Да ничего серьёзного, дед. Памятная отметина от встречи с дверью соседского гаража, по причине стоявшего на пути и не замеченного мной домкрата, – отчеканил подросток, потирая скулу. – Ерунда, чуть-чуть рассёк, уже зажило почти.


«Мммммм,» - на пороге комнаты показался Юрка. В его глазах промелькнуло удивление, настороженность и страх. Из упавшей на пол коробки, во все стороны бросились врассыпную мелкие пленники. Сам Юрка засеменил мелкими шажками к сыну, почёсывая изувеченный лоб и с умоляющим видом прикладывая  палец к губам.

На левой скуле мальчишки в центре сходящего зеленоватого синяка, красовался небольшой шрам, напоминающий перевёрнутую единицу.

Показать полностью
290

Расплата Ерофея Корявого

Рассказ по январской теме "Лихо помереть на Руси. Славянская мифология"


Захар Лыков, лениво почёсывая свою редкую бородёнку, сидел на лавке и смотрел, как жена его ловко орудует скалкой.

- Чего буркалы выпучил? Чай не слышишь, опять побирушки по улице шляются, всех собак уже подняли. На-ко, вынеси, да отправь от ворот попрошаек подальше. На всю голь не напасёшься.

Тонкий подсохший хлебец лёг в ладонь Захару, и дородная баба вытолкнула мужа в сени, пропахшие соломой да кислыми щами. На улице слышался неистовый лай собак да заунывная протяжная песня на один мотив


Семь, семь кесарей

Пошли, пошли поклониться,

Поклониться спасителю.

Подайте, отцы родные, милостыньку

Во имя Христово,

Милостыньку из щедрых рук

Да от доброго сердца.


Окинув взглядом двух тощих оборванных старух, топтавшихся около покосившегося плетня, Захар молча протянул подаяние, и уже было повернулся спиной к прохожим побирушкам.

- А что ж копеечку, мил человек?

- Поди, закрома полны, да деньга водится, а коркой сухой одариваешь. Не бери грех на душу, мил человек, подай и копеечку.

Дребезжащий старушечий голос будто насмехался, намекая на то, что знает тайну Захарову. Тайну, что спать по ночам не давала, давя на сердце пудовой тяжестью, тайну, что в вине не утопишь и в церкви не отмолишь, тайну, кровью невинной омытую. Кровью, пущенной за несколько монет да жбан кислого вина, вот какова цена человеческой жизни. Самому Ерофею Корявому обещал унести эту тайну в могилу, а тут нищенки деньгу требуют, щерясь беззубыми ртами.

Хотел Захар скрутить внушительный кукиш, да ткнуть его в рожи немытые, погнать непрошенных прочь от двора, а услышал позвякивание, будто рядом кто монетой звонкой сыплет.

«Чиво это?» - оторопевший Захар повернулся на завораживающий звук. Одна из старух разжала маленький кулачок, и в глаза мужику ударил ослепительный блеск.

- А что, Захарушка, и мы человече в нужде не оставим. За хлебную крошку по монете. Хороша цена? Смотри, не продешеви.


Вторая старушонка сняла свою котомку, вытащив оттуда пригоршню монет, и кинула её в сторону Захара. Они взмыли в воздух и упали к ногам мужика, закатываясь под плетень, прячась среди густой травы.

- Продешевил, Захар, за каждую крошечку – по монете, а за душу загубленную можно было и самородочек выпросить.

Обезумевший от жадности Захар, опустился на четвереньки и стал рыться у плетня, как откормленный боров, загребая и пряча за пазуху жёлтые кругляши вместе с землёй, травой и навозом.

«За каждую крошечку, за каждую крошечку!» - повторял он, неистово впиваясь пальцами в рыхлую землю. Старухи застыли выжидающе, насмешливо глядя на мужика. Захар бросился в избу, повторяя на ходу: «За каждую крошечку…»

- Каравай давай! – заорал он на жену, развязывая узорчатую тесьму, подпоясавшую рубаху.


По избе пошёл нехороший дух, а Захар, оттопырив свою одежонку, удивлённо искал что-то за пазухой. «Где? Где?» - округлившиеся глаза блуждали по сторонам, а руки шарили по телу.

- Чаво где? – толстая баба сморщила нос и брезгливо смотрела на мужа.

-Деньги где? Ой! Больно, больно! – застонал Захар, пытаясь разорвать на груди рубаху.


Льняная ткань не поддалась, обхватив тело крепким панцирем. Под этим панцирем что-то раздувалось, завозилось, запищало. Захар упал на колени, выпучив глаза, заскрёб брюхо, заелозил по чисто выскобленным половицам, хватая ртом воздух. Что-то кусалось, рвало и вгрызалось в живую плоть. По рубахе и порткам потекли тоненькие струйки, оставляя на полу кровяные следы. Захар катался по полу, сшибая лавки, горшки и ухваты, выл по-волчьи, сучил ногами, рвал рубаху, погружаясь руками в бурое месиво собственного брюха.


Испуганная баба вжалась в стену, крестясь и бормоча молитву, в то время как мужик истошно вопил, давясь кровяными сгустками. В комнате стояла вонь разделанных внутренностей и дерьма. Жилы на шее Захара вздулись, тело дёрнулось в последний раз и обмякло бесформенным мешком, из которого что-то пыталось выбраться. Из прорехи показалась морда, оскалившаяся десятками острых зубов. Склизкий нетопырь вывалился из мясистой дыры, в которой копошились десятки таких тварей, разрывающих нутро изнутри.


Баба заголосила, завизжала и повалилась на пол, трясясь в иступлённом страхе. Копошащаяся масса оставила жертву, взвилась к потолку и с громким писком и шелестом исчезла в проёме двери. На полу в багровой луже осталось распростёртое тело, показывая раскромсанные ломти красноватого мяса и тошнотворную жижу, наполнявшую опорожненное брюхо. Ошалело голосила баба, зыркая вокруг безумными глазами. Собаки на улице выли под удаляющееся протяжное:


Подайте, отцы родные, милостыньку

Милостыньку из щедрых рук

Да от доброго сердца.


***


Игнашка Тюхин продрал глаза в кромешной тьме и пошарил рукой вокруг, пытаясь вспомнить, куда его занесло на сей раз. Откуда-то донеслось тихое блеяние, пахло навозом и парным молоком, под ухом слышалось чьё-то шумное дыхание, а под грузным телом зашуршало сухое ароматное сено. «В хлеву закрыли, черти. Видно, чудил знатно», - подумал Игнат, с трудом перекатываясь на карачки. Рука попала в мягкую, тёплую и липкую лепёшку. «Фу, ты, анафема! Ну не мордой, и ладно», - продолжал ползти мужик, соображая, что рядом должна быть дверь.


Хотелось до ветру, сухой разбухший язык прилип к нёбу, а внутренности скручивались мучительными спазмами. Скрипнули петли, и дверь хлева распахнулась, выпуская мужика навстречу прохладе занимающейся зари. Игнат шумно вздохнул, поднялся и нетвёрдым шагом направился к корыту, что стояло в углу двора. Здесь всегда была вода, скотину напоить, и так, по мелочи. Едва трясущиеся пальцы коснулись живительной влаги, как совсем рядом раздался насмешливый девичий голос:

- А чего водицу-то, Игнат Тимофеевич, да ещё из-под хозяйству. Может, винца сладкого, али крепкой браги. Жбан – за копеечку, невысока цена.


Две девки стояли у самого края корыта и заливались смехом, как серебряные бубенчики. Сами в расшитых льняных рубахах, в цветастых сарафанах. У обеих косы на высокие груди перекинуты, а в косах ленты - у одной алая, у другой синяя. В глазах бесенята прыгают, а переливчатый смех окатывает то жаром, то холодом, заставляя мужика гусиной кожей покрываться. Игнат приосанился, обтёр рукавом губы, провёл пятернёй по бороде, вытаскивая застрявшие сухие стебельки да травинки: «И откель такие красавицы на его дворе?» А одна из девок руку тянет, а в руке кувшин, ясное дело, не с молоком.

- Так чего ж испить, Игнат Тимофеевич? И цена-то всего копеечка.

- Для таких красавиц и рубь не жалко, - потянулся мужик к кувшину.


Схватил, опрокинул, заливая рубаху и лицо, причмокивая от удовольствия и чувствуя, как разливается вино по жилам. Выдул одним махом весь кувшин за раз, а другая девка опять кувшин тянет.

Уже голова тяжела, раздувшееся брюхо болью разрывает, а рука, сжимающая горлышко кувшина, будто одеревенела, не слушается. Неиссякаемым ручьём вино льётся, не даёт вздоха сделать, а мочи остановиться нет. Поперхнулся Игнат, закашлялся, да бултыхнулся в корыто с водою, окатив брызгами смеющихся девок. Какая там вода! Корыто до краёв хмельной брагой наполнено. Сила неведомая вниз тянет, заставляя хлебать и захлёбываться дурманящим пойлом.

- За жбан – копеечку, а за убиенного мог и бочонок выпросить. Продешевил, Игнат Тимофеевич, - твердил тонкий девичий голосок, а другой вторил ему грустным напевом.


Ах, расступися, мать сыра земля,

Поглоти меня несчастного

С моей тайной тёмною.

С моей думой чёрною.


Бесцветные застывшие глаза пялились на домочадцев из почерневшего корыта, а раздувшийся живот выпирал над мутной водой безобразной студенистой массой, готовой вот-вот лопнуть и расползтись по корыту скользкими петлями водянистых внутренностей.

Выла, царапая грудь рябая баба, хлюпали носом двое мальчишек, цепляясь за материнский подол.


***


Избёнка бобылки Глафиры стояла у самой околицы. Бросалась в глаза она своей старостью и ветхостью: один бок её сгнил почти дотла, отчего избушка накренилась и осела на одну сторону. Чёрные пучки свалявшейся соломы, когда-то покрывавшие кровлю, сползли вниз и готовы были вот-вот рассыпаться мелкой трухой. Со всех сторон неприглядное строение подпирали сучковатые колья, не давая ему развалиться по брёвнышкам. Единственное маленькое оконце у самой земли, а за место трубы - прокопчённый щербатый горшок без дна.


Ютилась здесь Глафира с двумя девками - погодками. Мужик её, Гордей, вот уже год, как в бега подался. Пустил красного петуха на подворье самого Ерофея Корявого, припомнив тому плеть, не раз гуляющую по торчащим рёбрам, припомнил и поруганную мужнину честь. Глафира в девках хороша собой была, а Ерофей Корявый, так в народе его прозвали, больно падок на женские прелести. То девку в углу зажмёт да облапает, то из неё незговорчивость вышибает тычками да тяжёлой работой. Глафира уже в церкви венчана, да мужнина жена, а пёс старый не унимается: всё норовит груди, выпирающей из рубахи, коснуться, да за круглый зад ущипнуть. Муж Глафиру вожжами не раз охаживал, понимая в душе, что птаха она подневольная. А бабу всё ж учить надо, чтоб не опаскудела.


На селе Ерофей – человек самого большого достатку. Лавку свою имеет, с мужиков в три шкуры дерёт. Глафира с мужем у него в работниках. На его дворе мужик и увидел, как хозяйская пятерня под цветастый подол полезла. Глафира в тот час крыльцо песком скребла, изогнулась, выставив пятки да бабий тыл. Сердце не камень, вскипело, глядя на всё это непотребство. Под горячую руку самого Ерофея огрел, а не хер под подол чужой бабы заглядывать. Ерофей не царских кровей, переживёт. Где простому мужику знать, что богатей не только с лица корявый, а и душонка у него тёмная, гнилью поросшая. Одно слово – нелюдь.


Корявым Ерофея в народе не зря прозвали. Рожа его была вся шрамами покрыта, будто медведь в тайге драл. По одной щеке до самой губы тянулись три глубоких синюшных борозды, а другую вовсе кто до кости срезал, да на место приложил. Рана затянулась, мясо назад приросло, только вот не дай господь в не ровен час такого встретить. Лицо на одну сторону стянуло, нос скособочило, губа задралась, обнажив огромный жёлтый зуб. Край левого века вниз опустился, полузакрыв глаз, зато другой глядел настороженно и злобно. Тёмным человеком Ерофей слыл, с неясным прошлым, а про будущее никто не загадывал.

Шептались, правда, что достаток его от нечистого, колдовским путём получен, что все клады перед ним открываются, потому, как слова знает заветные. Ерофей про те слухи ведал, да кривыми губами посмеивался, пусть болтает голь перекатная. Болтает да боится, в другом нужды нет. А слова заветные он, правда, знал. Только не те, что клад открывают, а те, что на него печати накладывают, чтоб добро в чужие руки не далось. Прадед у него по той части был, Ерофей науку ту маленько вразумел.


По молодости с отцом в тайге лес валил, на заимках спину гнул – золотой песок мыл, каменной слюной плевал, а добра нажил – на новые портки не хватит. Так и прибился к одной шайке, что промышляла грабежом мелких купчишек. И без душегубства, конечно, не обходилось, а этот промысел начало достатку и положил.


Третью ночь спускается Ерофей в просторный голбец. Здесь, за пустой кадушкой схоронен у него горшок, доверху наполненный монетой да всякими брякалками. При тусклом свете сальной свечи достаёт мужик кольца, серьги, бусы жемчужные, медальоны в золотой оправе. За каждой вещицей чья-то загубленная жизнь.


Вот эти серьги у дородной купчихи вырвал из ушей вместе с мочками. Визжала купчиха, в ногах ползала, обещала отдать, всё, что есть, лишь бы в живых оставил. Полушалком цветастым сапоги вытирала, кольца с перстов сдирала, а всё одно – топором по темени, да с дороги в чащу. Зверьё схоронит, тайга не выдаст.


А вот эти жемчуга барин, видно, своей крале вёз, только, больно звонко бубенцы тренькали, за версту слышно было. И возницу, и барина в канаву придорожную, а жемчуг к сердцу поближе, в тряпицу засаленную.


Среди добра блеснуло массивное золотое кольцо. Пламя свечи отразилось, заиграло в рубиновом камне. Больно дорого кольцо досталось. За него в пьяной драке с самим Авдеем Беспалым схлестнулись. У того на левой руке трёх пальцев не хватало. Молод был, горяч, а Беспалому зачем кольцо. Авдей тогда ему щёку почти начисто срезал, кровавый кусок на лоскуте кожи болтался, зубы в прореху вылезли. А ничего, выжил, заросло, как на собаке, и кольцо при нём, а Авдей покой под вывороченной корягой нашёл. Поди, и костей давно не осталось.


Сверху где-то грохнуло, огонёк свечи задрожал, поплыл, грозя вот-вот погаснуть. Ерофей испуганно подался всем телом вперёд, закрывая горшок с добром, зашнырял глазами по сторонам. Голбец – место давно ненадёжное, а завистников много кругом, кто знает, чего удумают. Прадед всегда говорил, что добро хоронить надо с умом, в определённом месте, где человече не ходит. А ещё надёжней кладовика приставить, из людей умерщвлённых, да притом слова надо знать особенные, чтобы уж наверняка. Кладовик в чужие руки добро не отдаст, а коли заговор наложишь, то клад вовек никому, кроме хозяина не откроется.


Ерофей давно место присмотрел, в самом Проклятом овраге. А Гордея, мужика Глафиркиного, сама судьба послала, никто с молодости на Ерофея вожжи не поднимал, а тут голь перекатная замахивается. Не своими руками кровь выпустит, пусть чужие на себя грех возьмут, а что душа окропится, оно ж людям не видно. Лежать костям Гордея рядом с добром нажитым, значит, быть ему кладовиком по сему.


***


Больно много сегодня хозяин работы задал. Подводы смазать, мешки с ячменём да с рожью загрузить, пеньку подготовить, да со скотного двора начать навоз вывозить. А сроку дал до вечера. Тут трём здоровым мужикам не управиться, а уж тощему Гордею, что грудью слаб и подавно. Мешки пудовой тяжестью к земле давят, каждый шаг с трудом даётся, а безудержный кашель душит, хватая за горло цепкими пальцами. Ерофей совсем задавить решил, дух из тела работою вышибить. От устатка едва дыша, волочил ноги домой уже за полночь. Пробирался мимо огородов да плетней, освещённых кроваво-красным диском луны. Где-то рядом тревожно ухнуло, хрустнула ветка сухая, пробежали и исчезли в темени крошечные синие огоньки. «Поди, нечисть играется», - перекрестился Гордей, ускоряя шаг. Вот тут-то и вынырнули из кустов две фигуры, преграждая путь по узкой, еле видной тропинке. В одной из фигур узнал Гордей Игнашку Тюхова, человека отчаянного, вспыльчивого, первого жополиза Ерофеева.


«Чиво тебе?» - только и успел сказать, когда первый удар оглушил, выбил искры из глаз, пустил юшку из хрустнувшего носа. Кулаком отмахнуться попробовал, да рассёк тот воздух, так и не достигнув цели. По ногам хлестнуло чем-то крепким, разлилась боль, опрокинула наземь, а удары всё сыпались и сыпались со всех сторон. Били молча, тяжело сипя, стараясь смесить в кашу тощее нутро и впалую грудь, а мужик только стонал и подобрал под себя колени, защищая от ударов слабое тело. Рука, перебитая в локте, повисла плетью, рот наполнился кровью, прикушенный язык жгло и кололо осколками выбитых зубов. Как церковный набат пульсировал в голове, а сознание отказывалось покидать, и жизнь ещё теплилась в изломанном искалеченном теле.


«Да кончай уже, будет обувку оббивать» - просипело рядом, и под рёбра, будто осиновый кол загнали, выпуская тёмную пузырящуюся кровь. Огненный всплеск вспыхнул в последний раз и погас, унося шёпот с кровавых губ: «За что?»

- Ерофей велел в Проклятый овраг снести, что за погостом. Около белого камня прикопать, да сверху ветками завалить. Потом старую баню поджечь на его подворье для отвода глаз.

- А коли перекинется? Все ж погорим.

- Не погорим. Ерофей – голова, ему и думать. А с нас какой спрос? Знать не знаем, умом не ведаем.

- Обещал не обидеть, деньжат отсыпать, вином сдобрить.

- А с Гордеем-то рядом не положит? Молчание дорого стоит.

- Не посмеет, верные люди даже Корявому нужны.

- А нам монета звонкая нужна. Прикопай место, затопчи хорошо, а то вон, натекло как с борова.

Накинув припасённую дерюгу, подхватил Игнат Гордея убиенного и спустился с тропинки в туман, выходящий из сердца лесного.


***


О Проклятом овраге худая молва шла. Птица облетала его стороной, лесное зверьё здесь не шастало. Ни грибов, ни ягод, деревца хилые, плешивые, в странном танце изогнутые. Дно оврага белыми камнями усеяно, а на пологом склоне то ли остатки непонятного сгнившего частокола, то ли пеньки от древних идолов, то ли просто игра природы, зловеще давящая на человеческий разум. Всяк сюда попавший, чувствует тоску смертную и поглощающий страх, слышит речь непонятную, вздохи жалобные, ощущает чужое присутствие.


Вязкая темнота боролась с лунным светом, то наступая со стороны Проклятого оврага, то рассеиваясь в серебряном сумраке. Сгибаясь не столько от тяжести ноши, сколько от неудобства и устатка, Игнашка с Захаркой пробирались к указанному месту. До оврага рукой подать, а сердце уже сжимает железными тисками страха, в висках пульсирует боль, а ноги наливаются предательской тяжестью. От погоста отделилось молочное облако, поминутно меняющее своё очертание. Вот оно скачет резвым жеребчиком с тихим ржанием, а вот уже ползёт, извиваясь и шипя, как аспид из преисподней.

- Не пужайся, Захар, это кладбищенский морок, попугает и отступит. Ты его крестом осени, - дрожащим голосом прошептал Игнат, щедро рисуя вокруг себя крестное знамение.

Внутри облака что-то охнуло и молочная муть распалась на сотни огоньков, заскользивших обратно к погосту. Совсем рядом ухнул филин, налетел ветерок, принеся с собой запах мерзости и гниения, а в овраге что-то дико захохотало, запищало, заулюлюкало на разные голоса.

- Не пойду дальше, ни в жизть не пойду, - Захара била мелкая дрожь, рубаха предательски взмокла. – Уговору такого не было, чтоб самим в Проклятом овраге сгинуть. Хай, Ерофей сам свой грех прикапывает!

Дерюга с замотанным телом тяжело плюхнулась на траву.

- А чиво ж, спихнём на дно и всё.

- А найдут?

- Скоро не найдут, сюда народ медовым пряником не заманишь. А найдут, с нас какой спрос. Ерофею скажем, что засыпали, проверять, поди, не будет.

Подтолкнув свёрток к краю, Захар с силой пихнул его ногой. Зашуршала трава, захрустели ветки, покатились по склону мелкие камешки, скрывая с глаз человеческий грех.

А к утру на Ерофеевом подворье баня огнём занялась. Заметили вовремя. Мужики брёвна баграми растащили и водой залили, так что урону от такого пожарища Ерофею – на копейку.


***


Боль нахлынула вновь, возвращая сознание в реальность, под рёбрами пульсировало, чертыхалось, жгло. Жизнь теплилась, не хотела покидать изувеченное тело. Гордей с трудом разлепил опухшие веки, покрытые спёкшейся кровянистой коркой. Повернув голову, осмотрелся. Огромный валун, выбеленный временем. Куча белых камней, беспорядочно наваленных друг на друга, рядом с валуном надломленный сгнивший столб. Основание столба вросло в землю, только чёрная щепа торчит, а сам полузасыпанный деревянный остов, некогда покрытый причудливой вязью, пялился сейчас на Гордея. «Видать, и мне судьба сгнить, как этот идол языческий. Схоронить, как положено, будет некому. Обрекли убивцы поганые скитаться», - промелькнуло в умирающем сознании в то время, как багровая слеза скатилась из намалёванного выцветшего глаза изъеденной муравьями деревяшки.

Не знал Гордей, не ведал, что лежал он на древнем капище, что во славу богини судьбы Макоши было когда-то воздвигнуто. Пепелище да руины давно бурьяном поросли. Вчера – сила животворящая и пробуждающая к жизни, сегодня – деревяшка сгнившая. Вчера – почитаемая, сегодня - забытая. В миру забытая, в веках не исчезнувшая.

Приносили когда-то сюда люди хлебные колосья и янтарный мёд. Украшали деревянного идола цветами, просили изобилия и счастливой судьбы. Сейчас священное место в могильник превратили, мертвеца вот отправили. Только слёзы его последние крупнее зерна ячменного и слаще жертвенного мёда оказались. Не имеет власти Макошь над мёртвыми, а вот судьбы живых пока в её руках.

К мёртвому телу подступила земля, и скоро еле заметный могильный холмик вырос среди россыпи белых камней.


***


Нечисти лесной Ерофей не боялся. В бороду посмеивался, дескать, сам понечистей нечисти будет. Обозы на трактах проезжих в своё время грабил, купчишек под корягами хоронил, резал, лиходейничал, богомерзкие дела вершил. Чего он, добро не схоронит? А местом окаянным его не спужаешь, не лыком шит.


От белёсого камня отсчитал вправо двадцать шагов, потом ещё прямо десять. Уткнулся в ствол замшелого дерева. Мог бы и сразу сюда подойти, да сразу не положено. Долго махал заступом, ломая мелкий камень. Яму выкопал приличную, обнажив неизвестные жёлтые кости. Работа понравилась, не один, три кувшина поместится. В темноте сверкнули глаза, послышался тонкий плач ребятёнка и громкое чавканье, вселяющее суеверный ужас. Да Ерофей плюнул три раза через левое плечо и мысленно послал лешего к чёрту. Долго искал прикоп, оставленный Захаркой и Игнашкой. Последний раз на пожаре виделись, Игнат многозначительно кивнул головой, дескать, сделано всё, а где это всё не сказал. Нашёл, вроде, свежий холмик, заваленный ветками, набрал в приготовленный мешочек земли с четырёх углов. Осторожно рассыпал землю до самого горшка, творя заклинание.


«Душа ушедшая, дух оставшийся,

Дух оставшийся, тебя я беру,

Через землю повинуйся мне,

Сбереги, охрани, отведи.

Заклинаю тебя

Болотами топкими,

Тропами древними,

Кривым деревом,

Туманом кошмарным,

Горой безымянной,

Душами тех, кто не рожден,

Речами проклятыми,

Словами тайными.

Заклинаю охранною службою

За три сердца горячих,

За три буйных головушки.

Да будет так!»


Всё, дело сделано. Клад людям несколько раз в году открывается: на Пасху, Троицу, да Купалов день. Этот голыми руками и заступом не возьмёшь, коли знать не будешь, на что слова наложены, да к тому и охранник приставленный. Надёжное место!

Тонкие нити протянулись от большого валуна в ночной тиши, завязываясь в причудливые узелки, и скользнули под камни, извиваясь речными ужами.


***


В знойном мареве и облаках пыли потонули улицы, избёнки да подворья. По деревне несётся говор, собачья брехня, лошадиное ржание и густая матерная брань.

У избёнки Глафирыной народ собрался. Загорелые бабы да мужики обступили Глафиру, вытянули шеи, глядят с опаской на разбушевавшегося Ерофея.

- Говори, где украла, - кричал тот, тыча в лицо женщине кулак с зажатой в нём деньгой.

- Господь с тобой, отец родимый, по утру на крыльце нашла, вот туточки, - вытерла Глафира захлюстанным подолом глаза и показала на сгнившие доски.

- И много нашла?

- Да вот только это. Я ж, я ж сразу…, - Глафира захлюпала носом и оглядела притихших баб.

Нехорошие дела в деревне с самого Дня Святой Троицы творятся. Сначала, Захар Лыков пузо раззявил, будто кто кишки изнутри сожрал. Баба его умом тронулась. То хохочет, то воет, то о деньгах каких-то твердит, то о зверях крылатых.


Потом Игнат Тюхин в корыте утоп. В том корыте и цыплёнок лапами до дна достанет, а тут мужик здоровенный ложкой воды захлебнулся. А тут бобылке, у которой мужик год назад пропал, на крыльцо деньги кладут, не копейку – рубль серебряный.

Первые два факту Ерофею на руку, хотя беспокойство гложет: почему смерти страшные Игнашка с Захаркой приняли, да ещё почитай разом. А вот рубль задел. Глафира – баба тёмная, про добро захороненное не сведуща, про судьбу мужа своего в незнаньи живёт. Откуда к ней деньга прибилась? Может, кто про клад прознал, про заклят наговоренный? От таких мыслей у Ерофея муть к самому горлу поднялась, на сердце заскребло, а по спине будто кто банным опарышем прошёлся, шепча на ухо: «Проверь место потаённое».


Версты две с гаком лишних отмотал. Вышел засветло, петляя и оглядываясь, не следит ли кто. Вот и погост. Одни кресты упали, другие покосились, третьи вытянулись в предвечерии, отливая свежим деревом. «Мрёт народ. А, все здесь будем», - мрачно подумал Ерофеей, поворачивая к Проклятому оврагу. Солнце ещё земли не коснулось, когда был уже на месте. Отсчитал положенные шаги, постоял под замшелым деревом, принялся копать, не оглядываясь. Чего бояться, кладовик хозяина не тронет.

- Дяденька, ты чуток влево возьми, там твой горшок зарыт.

Заступ вывалился из задрожавших рук. У белёсого валуна, прислонившись спинками, стояли две девчонки, годов, эдак, по восемь. Обои конопатенькие, на щеках ямочки. Стоят, улыбаются.

- Кто такие, откеля здесь? – сделал шаг вперёд Ерофей, замахиваясь заступом.

- Я Доля, а это Недоля. Тутошные мы. Макошь пряжу прядёт, а мы в клубочки сматываем, да узелки вяжем.

- Дяденька, ты что ж, нас тоже порешить хочешь?

- Каки таки узелки? Кто такие, спрашиваю!

От белёсого камня отделилось облако, наливаясь янтарным свечением. Заступ замер в руках Ерофея и осыпался ржавой пылью под трясущиеся ноги.

- Не тебе, душегубу, замахиваться.

Из свечения проступил грозный лик женщины, увитой цветами и хлебными колосьями. На парчовой кичке жемчуга и яхонты, из кисейных рукавов спускаются до самой земли ворохи золотых нитей.

-Это - нити судеб людских, а узлы – их земные деяния. По узлам и воздастся, Ерофей. На твоей нити каждый узелок - чья-то жизнь загубленная. Только, сколько ни вьётся нить, а и ей конец будет. Страшный конец, Ерофей, ибо души расплаты требуют.


Неведомая сила подняла Ерофея вверх на три сажени и швырнула на камни, давя чудовищной тяжестью. Из сгущающихся сумерек выступили тени, окружили распластавшегося мужика. Нет, не тени, мертвяки, из могил восставшие. Десятки загубленных душ, обречённые скитаться по свету. Убиенные, без молитвы, без покаяния, не оплаканные, не упокоенные.


Обезглавленный мертвец вцепился чёрными костяшками в волосы, выдирал, царапал, разрывал ноздри, размазывая по лицу Ерофея кровь. Пропахшие землёй и тленом пальцы лезли в рот, пытались ухватить язык, выворачивали щёки и драли дёсны.


Подгребая под себя мусор и мелкие камни, подполз безногий мертвяк. Сквозь истлевшие лохмоты белели неровно отрубленные кости. Подполз и вцепился зубами в ноги Ерофея, отрывая куски живой плоти и урча от наслаждения.


Бурая масса, кишащая могильными червями, склонилась над мужиком, и Ерофей узрел торчащий из черепа топор. Склизкая жижа пузырилась под ржавым лезвием и смердящими ручьями стекала на грудь Ерофея, шипя и расползаясь в разные стороны, как змеи. «Купчиха!» - закричал мужик, задёргался, заголосил, пытаясь выскользнуть, сбросить тяжесть. Залитое кровью страшное лицо исказилось, налитые глаза выпучились, вылезая из глазниц.


По дну оврага шуршало, перекатывалось, чавкало. Падаль приближалась, испуская глухие стоны, гнусавые хрипы и зловоние разложившихся тел. Истлевшие лохмотья могильным саваном болтались на развороченных рёбрах, чёрная грязь вываливалась из провалов глазниц и щерящихся ртов.

- Пощади! Пощади, всё отдам!

- Дёшево меришь, Ерофей. Они тоже о пощаде молили, откупались своим, а ты чужим награбленным откупиться хочешь. По законам воздаяния тебе и воздаётся. Не принесёт тебе смерть облегчения. Во веки веков охранять тебе кладезь свой проклятый.

- Врёшь! Не сможешь! Я хозяин, я слова заветные накладывал!

- На три головы и три сердца, говоришь. Есть три головы: твоя, Игната да Захара. Догадаешься, откуда три сердца?

Ерофей взвыл по-волчьи, заскрёб землю пальцами.

- А Гордей?

- От твоей службы теперь он свободен. А того, что ему предначертано по твоей вине, даже я изменить не в силах.

Свет стал меркнуть. Вязкая темнота залила дно оврага, по которому прокатился душераздирающий, наполненный ужасом и болью крик.


***


Непогода бушевала, грозя разнести по брёвнышку ветхое строение. Глафира молча сидела около печки, косясь на лики святых, покрытых сажей и копотью. Под неровным светом лампадки намалёванные лица смотрели мрачно и грозно, будто упрекая и предупреждая о чём-то. Страшная ночь! Ветер выл в трубе, вторя тоскливому вою деревенских псов. В такую ночь сырая земля отпускает не крещённых младенцев. Их плач проникает в сердце матери, сжимает его кладбищенским холодом, навевает смертную тоску и печаль. В такую ночь висельники и утопленники восстают из своих могил, скребутся в оконца, просят пустить за порог, вывалив синие разбухшие языки. На перекрестьях дорог и погостах стонут вурдалаки, подстерегая одинокого путника. Скитаются, ни живые, ни мертвые в поисках сладкой кровушки.

От таких мыслей баба задрожала, творя молитву святым угодникам. В оконце кто-то поскрёбся, прошёлся частой дробью по стене, застучал в хлипкую дверь.

- Открывай, Глафира, муж воротился.

- Гордей?

От радости у Глафиры перехватило дыхание. Она выскочила в сени, отодвинула охранный засов.


Из дождливой темени появилась фигура, переступая за порог бедной избёнки. Баба кинулась, обхватила шею руками, прижалась и… отступила, замирая от ужаса.

Мокрые лохмотья сползли вниз, обнажая кости, покрытые кусками истлевшей плоти. Крупные капли стекали по рёбрам, проваливались внутрь и вытекали гнойным студнем из пустого нутра. Только нетронутое разложением лицо Гордея, покрывала восковая бледность, а мёртвые глаза, затянутые белой коркой, смотрели сквозь Глафиру на угрюмые лики святых. Синие ниточки губ раскрылись, из провала рта посыпалась смердящая земля. Порыв ветра ворвался в раскрытую дверь, загасил жалкий огарок, накрыл лампадку влажным дыханием. Истошный надрывный крик вырвался в дождливую темень, смешался с озлобленным воем псов и растворился в вихрях бури, налетевшей со стороны Проклятого оврага.


Узел смерти не развяжешь. Мёртвому богатства не нужны, ни к чему мирские хотения. У живого – своя нить судьбы, а спрос будет по узлам и деяниям.

Из тех нитей сплетается жизнь —

От завязки-рожденья и до конца.

Даже боги пред нею склоняются,

Как и все они подчиняются

Тем неведомым нитям Макоши

Показать полностью
169

Цикл "Гришка". Аспида племя

Ссылка на прошлую часть: Цикл "Гришка". Зеркалица не вернулась



«Аспид есть змея крылатая, нос имеет птичий и два хобота, а в коей земле вчинится, ту землю пусту учинит».


С ночного выпаса скотина не вернулась. Хозяйки долго стояли у ворот, вглядываясь в конец улицы, не идут ли довольные сытые Бурёнки, не послышится ли ласковое мычание рогатой кормилицы. По времени стадо давно должно было вернуться, а каждая хозяйка уже выйти из пригона с полным подойником.

«Да вот же, идут родимые», - кто-то уже разглядел приближающихся животин.

По улице брели две пёстрые коровёнки. Брели тяжело, странно раскорячившись и припадая на ноги.

«Матерь Божья!» - послышалось восклицание, и женщины испуганно замерли. Спины, задние ноги и бока животин были опалены так, как будто их прогнали под паяльными лампами. Шкура местами лопнула, обнажив прослойку желтоватого жира и красное не прожаренное мясо. Хвосты превратились в обугленные верёвки, а некогда молочное полное вымя у коровёнок болталось сейчас сморщившимся, багровым, водянистым куском. Нити тягучей слюны падали в дорожную пыль, а большие глаза застлало мутной поволокой. Над кучкой собравшихся женщин пронеслись горестные причитания, кто-то кинулся к своему двору, чтобы рассказать страшную новость домочадцам, кто-то остался стоять на улице, с опаской вглядываясь в сторону дальних выпасов.


***


Не было следов от кострищ, не бушевал лесной пожар. Над широкой просекой разливался едкий дух выпотрошенных внутренностей и горелых шкур. В вытоптанной траве то тут, то там проглядывали петли подсохших кишок и костистые остовы, разорванные и обглоданные. Оторванная бычья голова с торчащими шейными позвонками щерилась одним рогом, на месте второго - кровянистый обрубок. В воздухе стоял звонкий гул налетевшей на пиршество мухоты.

- Вот тебе дышло в коромысло! За что ж Бурёнок так?

- Что ли с вертолёту жгли, а здесь разделывали!

- Кости обглоданы, кишки разбросаны. Что за зверь лютовал?

- Зверь по воздуху не летает, люди это.

- Мясо пожрали тоже люди?

Мужики мрачно оглядывали место глумления на бедной скотиной. Версии сыпались одна фантастичней другой, но мало-мальски вразумительного объяснения произошедшему не было.

- Аспид пожёг, яко огнь Господень! Не ради насыщения, ради мести роду людскому. Прогневили сиё творение. А если аспид начал жечь да жрать с утра, то закончит только за полночь, – дед Емельян, сухопарый мужичок, разменявший восьмой десяток, потрясал в воздухе палкой, грозя карой от чёрного отродья. – Будет дюже ещё лютовать, воздавать за грехи и деяния!

Мужикам даже весело стало. Вот тебе и пророк, и коровий бог. Чего со старика возьмёшь, дожить бы до его седин в ясном рассудке и памяти.


***


Санька Малявин возвращался с рыбалки. Шёл не по круговой дороге, а напрямки – через колхозное пшеничное поле. Улов так себе, а на уху и кота побаловать хватит. Солнце давно вышло из зенита, но палило нещадно. На небе ни облачка.

Санька уже приближался к меже, когда земля под ногами заколыхалась и вздыбилась. Паренёк не удержался, замахал руками и упал. Неудержимая сила влекла вниз, в огромный провал, из которого на Саньку пялились янтарные глаза с узкими змеиными зрачками. Паренёк закричал, заскрёб ногами, попытался схватиться за смятые колосья, но земля оседала, превращаясь в развороченную воронку. Пахнуло гарью, из раскрывшейся глотки существа вырвался сноп огня. Кожа слезла, зашипела плоть, мышцы съёжились, обнажая кости. Занялись налитые колосья, выпуская вверх густой удушливый дым. Тварь выбиралась из норы, поигрывая чёрной отполированной чешуёй. Плоская морда ткнулась в скрюченные останки и заглотнула их, издав громкий чавкающий звук. Пламя набирало силу, пожирая хлебные колосья, а огромное тело уже змеилось прочь, пересекая распаханную межу.

Саньку хватились только к вечеру, когда весь посёлок гудел о выгоревшем поле и смердящем пепелище от случайного пожара, ударившего по колхозному хозяйству.


***


- Это раньше Калинов мост охранялся. Вкруг него всё костями усеяно, всё огнём сожжено, а земля кровью полита. Щас ни знаний, не воителей, некому ни границы охранять, ни бой принимать, - шамкал дед Емельян. - Аспид и раньше в наш мир лазейку знал, а теперь вовсе поселился.

В существование твари с той стороны Гришка верил. Там, где другим смешно, истина кроется. Больно дела странные творятся: пожары нечаянные, человек пропал, скотину опалили да порвали. Понаехало всяких инстанций, толку-то, а к старику прислушаться надо, позвонить Никите Тимофеевичу, тот давно обещал на «учёбу» отправить.

- Знаешь, почему торфяники летом горят? Аспид из болот выползает, огнём плюётся, про себя забыть не даёт, дескать, вот я, живите да бойтеся. Яко змеюка подколодная на болотах прячется, под камнями большими гнездится, в трущобах столетних лесов обитает. По ночам над миром летает, вот откуда берутся пожарища.

- Так чего раньше не показывался?

- Показывался, деянья не видели. А лютует оттого, что пакость ему кто-то сделал. Может, владенья порушил и змеёнышей потоптал. Ему всё равно, кого жечь да жрать.

- У Аспида и змеёныши?

- А то! Если тварь в нашем мире изничтожить, она в другом мире возрождается. А по эту сторону законы тоже чтит. Раз в сто лет потомство змеиное выхаживает.

- Таких же тварей крылатых?

- Не, аспид только на той стороне рождается. Здесь гадюки болотные, крупные, страсть каки ядовитые.

- Ты откуда дед это знаешь? – подозрительно спросил Гришка.

- Книжки читал. Не перебивай! Ни крыльев, ни глотки, плюющей огнём. Змеи да змеи, от них много людей смерть приняли. Так вот, если племя аспида из гнезда забрать, будет тварь искать да пепелища творить, пока змеёнышей не отыщет.

- Дед, а как тварь уничтожить знаешь?

- Про то в книжках не писано. До нас не сничтожили, нам уж где, - широко зевнул дед Емельян, поднимаясь с заваленки.


***


Тётка Ганка проснулась оттого, что тревожно и жалобно тявкнула собака во дворе, закудахтали потревоженные куры, а в окно проникли яркие всполохи. «Батюшки, горим!» - завизжала тётка, поднимая истошным воплем домочадцев. Горела собачья будка да угол дровяного сарая. Через двор к курятнику тянулся глубокий след, словно канаву прорыли .

Ливанув ведро воды на полыхающий угол, тётка резко повернулась и обомлела. У курятника копошилась и извивалась чёрная громадина. Вот длинное тело вытянулось, и плоская голова впилась ножами острых зубов в низкую крышу, яростно шипя и посвистывая. Послышался хруст ломаемого шифера. На улице захлопали ворота, раздались голоса, собирался народ, привлечённый шумом и запахом дыма. Кольчатое тело проскользнуло по скату крыши, показав светлое брюхо, и провалилось в предрассветную дымку.


***


«Не верят мне», - вздохнула тётка Ганка, - говорят, спросонья да со страха померещилось. А борозду в ограде кто пропахал?»

Никита Тимофеевич приехал сразу. Тот же уазик, те же болотные сапоги, только лицо хмурое и озабоченное. Отведя Гришку в сторону прошептал: «Дом не спалил, хозяйку не тронул. В курятник полез. Запечённую курицу захотел?»

- У вас, наверно, птица особенная?

- Какой там! Восемь несушек, петух да квочка на яйцах. Вот и все особенности.

Гришка с Никитой Тимофеевичем переглянулись.

- Ну, давайте, хвастайтесь хозяйством.

Несколько кур с петухом греблись в углу небольшого загончика, а вот в самом курятнике важная нахохлившаяся квочка добросовестно сидела на яйцах в старой корзине, устланной сеном.

- Ага, вот это понятно, а эти откуда? – не обращая внимания на яростные удары крепким клювом, Никита Тимофеевич приподнял птицу с гнезда.

Среди желтоватых одинаковых яиц лежали два, явно не принадлежащих куриному народу. Крупные, тёмные, покрытые густыми пятнами.

« Ох ты, язве-то», - всплеснула руками тётка Ганка. – Это кто ж подложил-то?»

Пока тётка Ганка разбиралась, откуда взялся сей достаток, Никита Тимофеевич осторожно вынес найденное добро на свет. «Это, Гришка, наш пропуск в змеиное логово», - многозначительно подмигнул он.

- Ванька, мальчишка соседский у кромки болот на камнях нашёл. Сунул нашему обалдую, мол, под квочку положи, утята вылупятся. А какие утята в это время!

- Изымаем болотных утят, - грозно сказал Гришка, выслушивая гневную речь тётки Ганки.

-Вот пацаньё! До самых болот доходят. Ещё и гостинцы за собой тащат, утяточек будущих, - возмущался Никита Тимофеевич. – Дорогу знаешь?

- Знаю.

- Ну, вот сейчас рюкзачок соберу и двинемся. До темна управиться надо, пока тварь весь посёлок не выжгла.


***


Земля под ногами постепенно становилась зыбкой. Сосенки да берёзки сменил сухостой, обросший мхом, да одиночные чахлые деревца, борющиеся за жизнь. Вот и кромка, последний сухой островок, дальше – верная смерть. Болото обманчиво. Под манящими зелёными островками прячутся жадные пасти гиблых трясин. Рядом чавкнуло, болотный пузырь лопнул, окатив две фигуры гниющим смрадом. Под корягами завыли болотницы, обещая путникам отдых и усладу. В ядовитом тумане замаячили мавки, рассыпая по кочкам не созревшую ещё ягоду заманиху.

Никита Тимофеевич осторожно вытащил из рюкзака берестяную коробочку, на дне которой в хлопьях ваты лежали два пятнистых яйца – будущий змеиный приплод.

- Здесь ждать будем. Почует - приползёт, приплывёт, прилетит. Ты, Гришка, это, на рожон не лезь. Огнемётов да гранат у нас нет. Чем располагаем, тем и побеждаем.

Из того же рюкзака на свет появился позеленевший от времени пионерский горн, моток верёвки и несколько картонных цилиндров. Гришка недоумённо повертел в руках пионерский горн.

- По всей вероятности, жечь он нас сразу не будет, а вот сожрать попытается. По древним преданиям, трубный глас на аспида действует, как молитва на беса. Оглушает и дезориентирует. А в это время мы ему под брюхо взрывной порох Нобеля, известный как динамит обыкновенный. Ибо с одной молитвой и такой-то матерью на аспида не пойдёшь. Горнить-то умеешь?


Позади затрещали сухие валежины. Гришка с напарником резко повернулись, в то время, как со стороны топи раздалось мерзкое шипение. Из зловонной жижи поднималось чешуйчатое тело с плоской головой, покрытой безобразными наростами. По бокам от зубастой пасти висело два слоновьих хобота. Тварь медленно выползала на сухой островок, расправляя чёрные кожистые крылья, усеянные разноцветными яхонтами. Вот она замерла, готовясь к стремительному броску.

- Гришка, труби, давай!

Гришка надул щёки и со всей силы дунул в узкую щель мундштука. Раздался невнятный сиплый звук.

- Чего дуешь, как баба на одуванчик! Губы сожми, труби, давай!


Над болотом поплыл трубный глас пионерского горна. Аспид замер, дёрнулся вбок, а Никита Тимофеевич уже подсунул под брюхо порох Нобеля с дымящимся фитилём. Раздался взрыв, и тут же ударил тяжёлый хвост, отправляя Никиту Тимофеевича в полынью застоявшейся зелёной воды. Гришка на минуту оглох, замотал головой, а когда опомнился, увидел нависшую морду твари, с извивающимися тянущимися к нему хоботами.

Древний инструмент сдох, отказываясь издавать какие-либо звуки. Эх, ни огня Ярилы, ни динамита в руках, выиграть хотя бы минуту. Гришка размахнулся и со всей мочи всадил острый мундштук в клювообразный нос существа. Этих секунд хватило, чтобы старая надёжная зажигалка наградила тонкий фитиль маленькой ползущей искрой. В раскрытой глотке, за острыми ядовитыми зубами рождалось оранжевое пламя, но навстречу ему уже летел сильный и надёжный противник - взрывной порох Нобеля. Голова лопнула, как воздушный шарик, рассеяв вокруг сопливое вонючее месиво и крупную чешую. Парень лежал на земле, прикрывая затылок руками и вдыхая нутряную вонь аспида.

«Гришка, верёвку кинь», - из болотной тины торчали голова и руки Никиты Тимофеевича, пытавшегося схватиться за гнилую осоку. Развороченное безголовое тело аспида погружалось в пасть бездонной топи.


Они сидели рядышком, наблюдая, как белый туман отступал, клубясь над болотом рваными клочками. Гришка, покрытый бурыми ошмётками и Никита Тимофеевич, заляпанный густой грязью и мелкими гниющими корешками.

- А с потомством что? – Гришка кивнул на берестяную коробочку.

- А вот что.

Крепкий кулак опустился вниз, расплющил коробочку и превратил содержимое в желтково-скорлупную кашу.

- Куда змея, туда и племя, - сказал старший напарник, швыряя сырой омлет подальше от берега.

«Это раньше Калинов мост охранялся, а сейчас ни знаний, ни воителей. А мы тогда кто? В нашем мире изничтожится, в другом мире возродится», – шептал Гришка, вспоминая слова чудаковатого деда Емельяна.

Показать полностью
408

Мороз не любит пьяных

Рассказ по декабрьской теме: "Под бой курантов".



Не было ни сотрясающего озноба, ни чувства холода, ни паники. Сразу пришла волна жара, а безудержная ярость сменилась сонливостью и онемением. Ветер уже наметал большой сугроб, скрывая замороженное тело от посторонних глаз. Он даже не понял, что несколько минут назад перед ним стоял самый настоящий Дед Мороз, у которого была причина лично познакомиться с потерявшим себя человеком.


***


- Папа, а ты мне поможешь написать письмо Деду Морозу? Ну, это чтобы ошибок не было.

- А что моя красавица хочет попросить у Деда Мороза в этом году?


Личико девочки, обрамлённое рыжими кудряшками, засветилось от радости в предвкушении праздника, сверкающей ёлки и целой кучи подарков, которые к утру сами собой появляются под украшенным деревом. Большие и маленькие свёртки в хрустящих упаковках! А там сюрпризы, о которых давно мечтала, о которых настойчиво говорила маме и папе, представляя себе, как добрый дедушка с длинной седой бородой и волшебным посохом аккуратно оставит их под ёлкой. Он придёт в тот момент, когда она будет крепко спать, обнимая свою любимую куклу.

- О! Папа, я хочу маленького щеночка, настоящего, ты же знаешь, а мама не разрешает. Но если его принесёт Дедушка Мороз, она же согласится, правда?

- Если Дедушка Мороз, то тогда конечно согласится.

- А Лялька из нашего класса говорит, что подарки вы под ёлку кладёте, а Деда Мороза не бывает!


Мужчина улыбнулся и зарылся в кудряшки дочери, весело щебечущей на его коленях.

Кажется, что это было совсем недавно, хотя прошло уже больше двадцати лет. Точно так же мальчишкой он писал письма перед Новым годом, доверяя им самые сокровенные желания, обиду и боль. Писал, не думая об ошибках, потому что был уверен,  в любом случае они дойдут до адресата, их прочтут и то, о чём он просит, обязательно исполнится.


***


«Здраствуй дарагой дедушка мароз. Вчира у нас был утреник и Мишка прачитал стишок.

Скоро празник, новый год!

Объемся ананасов

Положи ка дед мароз

Под ёлку двести баксав.

Все смиялись и хлопали. А мне ни надо никаких баксав. Подари мне пажалуста белого щенка, с пятнышками. А в кулёк с конфетами под ёлку положи 4 валшебных. Одну для мамы, чтобы она пабольше смеялась, одну для бабушки, чтобы ни балела, одну для сестрёнки, чтобы заикание прашло, а одну для папы, чтобы он больше никагда водку не пил. Пажалуста, дедушка мароз!

Саша М»


«Здраствуй дорогой дедушка Мороз. Я очинь хачу велик а то у всех пацанов есть а у меня нет. А щенка что ты падарил в прошлом году папа выбросил. Я плакал и систрёнка тоже, а папа кричал и матерился. Конфеты мы с систрёнкай съели. Ещё дали маме и бабушке. А какие были валшебные не знаем. Папа пьёт и бьёт маму. Мама плачет и многа работает а бабушка болеет. Дедушка Мороз, сделай так, чтобы папа больше не пил и не дрался. Я очинь тебя прошу!!!

Саша М»


Саша стоял у окна, покрытого замысловатыми морозными узорами, и глотал подступавшие горьким комком слёзы. Как же так? Сегодня он нашёл эти письма, его письма среди страниц толстенной книги, запрятанной на верхней полке стенного шкафа. Это письмо он написал, когда учился в первом классе, это – в прошлом году, а в этом году ещё ничего не написал, просто, не успел. Значит, конфеты, щенок, новое платье и кукла для сестры, почти новый велик, хранившийся сейчас в старой кладовке, это вовсе не от Деда Мороза! Значит, это мама, которая удивлялась и восхищалась, помогая распаковывать подарки! А он так верил в новогоднее волшебство, считая, что всё это не от дяденьки с фальшивой потрёпанной бородой, раздающего в школе конфеты за каждый прочитанный стишок, а от самого настоящего Деда Мороза.


Пьяный голос ввалившегося в дом отца вывел Сашу из мрачных рассуждений. Он с опаской выглянул в коридор, в котором стояла шатающаяся фигура с перекошенным лицом и мутными глазами.

- Мать где?

- На работе.

- Она у вас всегда на работе. Никогда мужа по-человечески не встретит. Чего встал, как истукан, давай, пожрать чего-нибудь собери!

Саша кинулся в кухню, чтобы разогреть тушёную картошку, поставить чайник, но грозный оклик остановил его на полпути.

- Куда пошёл? Ну, выпил отец, так что, нельзя что ли, а может, у меня состояние души такое!

- Пап, не кричи, бабушку разбудишь. Тебе поспать надо, - голос предательски задрожал.

- Цыц, гадёныш, не указывай отцу!

Холодная, с мороза пятерня ткнулась в лицо мальчика, отталкивая его прочь, густой перегар ударил в нос, а мутные глаза расширились в подступившей пьяной злобе.

- Папа!

Но отец уже не обращал на него внимания, а как был, не раздеваясь, прислонился к стене и стал тяжело оседать вниз, собираясь в очередной раз прикорнуть здесь, на полу коридора.


Саша кинулся в комнату, схватил злосчастные письма и, захлёбываясь от сдерживаемых рыданий, швырнул их в форточку навстречу сгущающимся ранним сумеркам и колючему ветру.


***


Пожилой мужчина, в белой бороде которого играли россыпи ледяных алмазов, сидел за столом, заваленным письмами. Занят он был очень важным и безотлагательным делом: распечатывал, читал, сортировал, делая пометки в толстой тетради. Целые полчища мелкого лесного зверья сновали взад и вперёд, поднося новые письма, кипа которых поминутно росла. Мороз Иванович, так звали белобородого старца, уже собрался встать и размять затёкшие плечи, когда дверь распахнулась, и в комнату ворвался снежный вихрь. Он поднял вверх хрустящие конвертики и смёл всё прочитанное и непрочитанное в один большой бумажный сугроб, оставив на столе только два измятых грязноватых листка.

Мороз Иванович грозно сдвинул густые брови: «Что же ты, ирод, наделал, всю работу сгубил, окаянный! Поди разбери теперь, что и как!» В сердцах он хлопнул по столу, но вихрь уже осыпался на пол мелкой ледяной пылью. Окинув взглядом ворох белых листков, Мороз Иванович заметил «новеньких», сиротливо лежащих на дубовом столе.


Пробежав глазами по корявым строчкам, мужчина опустился на лавку и задумался. На его лице одновременно отразились удивление, жалость и злость. Да, эти письма адресованы ему, но он не получал их в назначенное время. На них нет специального знака, который он собственноручно ставил на каждом прочитанном листке. Мог ли он забыть о таком необычном желании? Желании странном и наивном, но идущим из самой глубины детского сердца. Дети просят игрушки, домашних питомцев, сладости, но никто ещё не попросил у Деда Мороза избавить отца от пагубной привычки.

- Снеговик! Эй, Снеговик! – прогремел зычный голос.

На пороге появился снеговик, осторожно поводя носом-морковкой.

- Объясни-ка мне, дорогой друг, почему эти письма не были доставлены мне вовремя.

- Больно тепло здесь, таять начну.

- Со мной рядом не растаешь, иди сюда и читай.

-Снежная громада немедленно проследовала к столу и впилась глазами-угольками в протянутые листочки.

- Так потому и не попали, мать-то, видать, похлопотала. Если уж родители забрали, то тут мы ничего сделать не можем. Письма, попавшие к родителям, отправке по назначению не подлежат, исполнение желаний возлагается на…

- Ну, завёлся! Сам знаю правила этой новогодней канцелярии. Раз они теперь у меня, то и ответственность на мне. Как проблему решать будем?


От волнения под снеговиком появились лужицы от подтаявшего снега. Ох уж эти человеческие слабости! Какой Новый год без спиртного, а здесь, по всему видать, совсем другой случай.

- Ударим ресурсами, которыми располагаем, может, и выйдет чего.

- Какими такими ресурсами?

- В лес заманить, чертей напустить.

- С такими, как он, черти и без нас всегда рядом.

- Ну, тогда волков натравить.

- Умный какой. И в сугробе зарыть, чего уж там мелочиться. А просто убедить нельзя?

- Не, не пройдёт. Данное пристрастие лечению уговорами не поддаётся. Праздник и традиции всего лишь очередной предлог для очередного возлияния, и так по кругу. Поэтому предлагаю вот такую концепцию: напугать путём применения доступных средств, ну и убеждения, конечно.

- Убеждать сам буду, если у тебя ничего не получится. Действуй, а я пока делом займусь, - Мороз Иванович показал на кучи писем, требующих непременного прочтения.


***


Протоптанная тропинка терялась в глубине старого парка. До дома так было ближе, поэтому все работники местной котельной предпочитали этот путь, дававший преимущество и в расстоянии и во времени. Сейчас по этой тропинке обычной шатающейся походкой брёл Пётр. Распахнутый полушубок, съехавшая набок шапка, мутный взгляд и тяжёлое дыхание. А мороз крепчал, щипал за уши, пробирался за воротник и заставлял прибавлять шаг, выгоняя хмель из пропитанного алкоголем тела.

Из окружающего мрака сгустившихся сумерек донёсся слабый отдалённый вой, угрюмый, голодный и яростный. Совсем рядом вынырнули несколько пар глаз, горящих как угли. Завывания переходили в стенания, обступившие Петра со всех сторон. Дрожащими руками Пётр полез в карман за спичками. Слабый огонёк осветил несколько силуэтов, напоминающих крупных собак. «Волки? В парке? До жилья какая-нибудь сотня метров, но волки, здесь? - мысли лихорадочно проносились в голове, пытаясь найти путь к спасению из сжимающегося капкана. – Сейчас со спины нападут».

Силуэты кружили рядом, то подходя ближе, то отступая назад. Шаг, ещё шаг, главное, не сойти с тропинки. Грозный рык раздался совсем рядом, и мощные лапы ударили в спину. Пётр покатился, забарахтался в снегу, закричал, сознавая, что сейчас будет растерзан и растащен в разные стороны. Клыкастая пасть с хлопьями пены нависла над ним, готовая вцепиться в горло, а чудовищная тяжесть давила и вминала человека в сугроб. Отчаянный крик смешался с визгом и рычанием, растворяясь в морозном воздухе.


- Мужик, ты чего?

Пётр с трудом перекатился на бок. Над ним склонился человек в старомодной длинной белой шубе и высокой шапке, напоминающей ведро. Неестественно длинный нос почти уткнулся в лицо Петру.

- Волки! Волки! – шептали мертвенно бледные губы.

- Какие волки, мужик? Здесь их отродясь не было. А, понятно, - человек брезгливо поморщился, - выпил перед праздником. Померещилось, пить надо меньше, а то или крыша съедет, или замёрзнешь по пьяне.

Пётр испуганно оглядывался по сторонам, ища следы матёрого зверья, но на снегу виднелась только тропинка и белая гладь с торчащими из сугробов деревцами.

Он молча шагал навстречу огонькам, поминутно оглядываясь по сторонам, не слушая лепет семенящего позади мужчины. Только когда тропинка вынырнула перед освещёнными домами, он вспомнил о чём-то, достал из внутреннего кармана початую бутылку и оглянулся назад, намереваясь предложить неизвестному выпить за случайную встречу и для снятия стресса. Тёмная лента вилась между деревьев, но человека в странной шубе уже не было.


***


- Самый большой, как телёнок, а глаза – во! Окружили со всех сторон, думал, кишки по веткам сейчас развешают.

- К волку спиной нельзя поворачиваться, в глаза ему смотреть надо!

- Петька, собаки это были, а волки только после поллитровки. На тебе даже царапины нет.

- Говорю вам, мужик какой-то появился.

- А волки куда делись?

- Исчезли, убежали наверно.

Дружный гогот потряс стены закутка, где собралась подвыпившая компания. От начальства далеко, к теплу поближе.

Необъяснимая тревога преследовала Петра с самого утра. То ли последствие вчерашней встряски, то ли очередное похмелье. Нет, что-то другое, которое то накатывало волной нарастающего страха, то сжимало сердце мучительной тоской, то копошилось в голове навязчивыми мыслями. Сейчас голоса собутыльников стали казаться нереальными, прибавилось чувство, что хохот, бестолковый базар и действия – всё против него.


Пётр подозрительно переводил взгляд с одного лица на другое, которые расплывались и меняли очертания. Оскал волчьих морд сменяли грязные пятаки и добродушные похрюкивания, потом пятаки лопались пополам и из мясистых провалов к Петру тянулись длинные змеевидные щупальца, которые обжигали кожу при малейшем прикосновении. Всё тело чесалось и болело, будто его рвали изнутри. Петра охватил ужас, когда под кожей он увидел маленькие движущиеся бугорки. Мелкими горошинами они поднимались от кончиков пальцев вверх, вызывая нестерпимый зуд. Вот одна горошина прогрызла себе путь у самого запястья и сотни чёрных точек хлынули наружу, покрывая всё мохнатым живым ковром. Пётр вскочил, заметался по закутку, срывая с себя одежду, сгоняя полчища мелких тварей и неистово расчёсывая пропитанное алкоголем тело.

- Петруха! Петька!

Трое мужиков в грязных закопчённых фуфайках испуганно замерли, так и не опрокинув в глотки очередную порцию.

- Петруха, может, тебе того, на воздух надо.

- Надо, да, - бессмысленный взгляд блуждал по сторонам.

Человека трясло, а дрожащие руки, покрытые багровыми расчёсами, жили своей жизнью, пытаясь найти дверную ручку.

Свежий морозный воздух окатил Петра с головы до ног. Зачерпнув пригоршню снега, он жадно впился в рыхлую массу губами и размазал её по лицу, не замечая, что в нескольких шагах от него стоит странный незнакомец в белой шубе. Он что-то говорил, показывая рукой в сторону жилых домов, но человек не слышал его и продолжал глотать холодную влагу.

«Отпустило! Вот зараза, привязалась-то. Отдохнуть надо, прилечь», - подумал Пётр, вспоминая про старый топчан в углу закутка.


***


За последние дни установилась аномально холодная погода - порой температура воздуха опускалась до -36 градусов. Сильный ветер, обильные снегопады и мороз, который, казалось, бродил по окрестностям, разгоняя всё живое по домам и по норам. Послезавтра – тридцать первое декабря. Под бой курантов поднимутся бокалы с шампанским, и люди будут желать друг другу нового счастья.


Пётр, бредущий в никуда под завывания ветра, счастья своей семье уже пожелал. Влепил увесистую затрещину жене, робко спросившую о премиальных, давно потраченных на водку и закуску, несколько раз грубо ударил кулаком по столу, матерясь и расшвыривая посуду, запустил табуретом в облезлую ёлку, превратив игрушки в кучу сверкающих осколков. Кричал, в пьяном возбуждении разбрызгивая слюну и заставляя детей прятаться по углам. Ронял голову на грудь, бормоча бессвязный бред, и опять кричал, вращая воспалёнными белками глаз. Отшвырнул «гадёныша» к стене, который бросился на него, молотя маленькими кулачками. Отшвырнул и ушёл, хлопнув дверью. Желание выпить, заглушить огонь в воспалённом брюхе росло, а праздники, на то и праздники, чтобы пить и проводить их с друзьями.

Мороз лютовал невероятно, он обжигал, точно пламя, и дышал поистине нестерпимым холодом. В воздухе стояла темно-сиреневая стена морозного тумана. Уже через пятнадцать минут влажный от дыхания воротник полушубка покрылся ледяной коркой. Мороз пробирал до костей, а суставы пальцев нестерпимо болели, будто их сжали со страшной силой.


- С наступающим, Пётр Николаевич.

Из темноты улицы выступили вперёд две фигуры. Одна знакомая, в белой шубе и высокой шапке, а другая высокая, коренастая, облачённая в красную шубу и шапку, отороченных белым мехом. В складках играли серебристые узоры, а посох в руках человека переливался всеми цветами радуги.

- А, старый знакомый! Ты чего за мной ходишь, чего тебе от меня надо?

В безудержной хмельной ярости Пётр подскочил к старому знакомому, схватил его за воротник шубы и с силой оттолкнул прочь. Человек пошатнулся и рассыпался под ногами на несколько снежных комков. Круглая голова откатилась назад, потеряв где-то нос-морковку, зато глаза-угольки по-прежнему смотрели на Петра растерянно и укоризненно.

- Ну и дурак ты, Петя! А я ещё с тобой поговорить хотел.

Суровый старческий голос прогремел, заставляя Петра обернуться.

- Ну, давай поговорим, образина ряженая.

От резкого удара под дых, старик согнулся, крякнул от неожиданности, обдав Петра колючим ледяным дыханием, а выскользнувший из рук посох шмякнул его прямо между бешеных бездушных глаз.


- Ну вот и поговорили,  и убедили, - прогнусавила безносая голова снеговика. – Поздравляю, Мороз Иванович, с нечаянным подснежником.

Ни один мускул не дрогнул на лице белобородого старца. С морозом шутки плохи, а вступать в схватку на пьяную голову – глупость. Подснежников по весне находят, найдут и его, скорее всего, даже раньше, а за новогодние праздники таких ледышек прибавится. Семью жалко, но, может, оно и к лучшему. Вот такое бывает новогоднее волшебство, чёрт бы его побрал.

- А давай-ка я тебя назад скатаю, давно снеговиков не лепил, а то кто мне будет помогать подарки разносить, - усмехнулся Мороз Иванович, вглядываясь в светящиеся в темноте окна.


***

Саша проснулся оттого, что в соседней комнате кто-то шуршал и настойчиво поскуливал. Мальчик выскользнул из-под одеяла, и как был, в маловатой пижамке, бросился навстречу этому загадочному звуку. На пороге стояла удивлённая, ничего не понимающая мама.

Середину зала украшала самая яркая, самая красивая и сказочная на свете ёлка. Многочисленные свёртки, коробки и коробочки в ярких упаковках поставляли навстречу Саше свои бока. В одной из таких коробок с маленькими дырочками сидел щенок с длинными шелковистыми ушками и доверчиво смотрел на Сашу блестящими бусинками глаз.

Мама беспомощно разводила руками и качала головой, подтверждая, что не знает, откуда взялась вся эта красота.

Мальчик уже взобрался на подоконник и открыл форточку. «Спасибо, Дедушка Мороз! – восхищённый детский голосок разорвал безмолвие первого утра Нового года. – Я знал, я знал, что ты есть! Ты самый добрый и самый, самый настоящий!»

Показать полностью
172

Цикл "Гришка". Зеркалица не вернулась

Ссылки на прошлые части:

Цикл "Гришка". Любовь навьи

Цикл "Гришка". Вот тебе и странный парень

Цикл "Гришка". Сидящий на плечах

Цикл "Гришка". Ночница завелась

Цикл "Гришка". Песня птицы Сирин

Цикл "Гришка". Шайтан тебя забери

Цикл "Гришка". Злыдня откопали

Цикл "Гришка". Дитя нечисти

Цикл "Гришка". Дар Полудницы

Цикл "Гришка". Потомки волколаков

Цикл "Гришка". Подменыша подменили

Цикл "Гришка". Лихоманки пожаловали

Цикл "Гришка". Жертвы древнего зла

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная

Цикл "Гришка". Душа неупокоенная (продолжение)

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель

Цикл "Гришка". Коса, кому краса, кому погибель (окончание)

Цикл "Гришка". Лесавка увела



Зеркало – в доме вещь нужная. В старину в богатых домах на дне сундука хранилось да девке в приданное давалось. А как без него красоту наводить? Оброс сей предмет приметами да суевериями. То место ему нужно определённое, то смотреть в него надо с оглядкою, то взглянуть на своё отражение, если вернуться на полпути пришлось. Треснуло зеркало – не к добру, а разбилось на крошки-осколочки – закопать и забыть, где прикоп лежит. Ребёнка малого к зеркалу не подносят, чтоб испуг не хватил да падучая. Коли смерть в дом пришла, занавешивать, покрывало накинуть на зеркало.

А хозяйка ему – зеркалица, дух незлобный, а всё же с характером, на охрану к тому же приставленный. Ох, не любит она нечисть, не жалует, принимать ее облик отказывается. Оттого домовые, злыдни, кикиморы, да привидения в зеркале никогда не отражаются. Тонка граница между мирами, хоть зеркалица на страже всегда, а и есть у неё свои слабости. Любит больно дух солнечных зайчиков, вместе с ними в наш мир вырывается. Ну а нечисти это на руку, иль на хвост, как душа велит. Если недогляд какой, или просто совпадение, да не может зеркалица назад вернуться, есть, где злу разгуляться, потешиться. Прёт оно силой со всех щелей, сгубить человека пытается.


***


Умерла тётка Зоя перед самым Покровом. Умерла тихо, без хвори и жалоб. С вечера скотину управила, борща наварила, мужнино исподнее постирать умудрилась. Легла и заснула, не забыв мужу напомнить, чтобы дом не спалил со своими цигарками. А утром растерянный дед Кондрат стал стучать по воротам соседей, делясь своим неутешным горем.

Тётку Зою в округе уважали. Зубоскалить попусту не любила, сплетни по соседкам не собирала, кому надо чего из мелочей по хозяйству, никогда не отказывала. «Большой души человек был»,- вздыхали соседи, оглядывая пришедших проститься с хорошим человеком. Смерть человека никогда не красит, а над тёткой Зоей больно свирепо поработала костлявая, изменила до неузнаваемости. При жизни была покойница женщиной дородной, а тут ещё больше увеличилась, расплылась по своей домовине. Лицо набрякло, затянулось восковой бледностью, нос вытянулся и заострился, как вороний клюв, глаза глубоко ввалились, а сквозь тонкие ниточки синих губ выглядывал кончик жёлтого зуба. Ни дать, ни взять ведьма, затаившаяся перед шабашем.


Старухи перешёптывались, глаза отводили, а дед Кондрат, казалось, ничего не замечал, бестолково суетясь у стоявшего посреди комнаты гроба. Дочь, приехавшая из города и взявшая на себя все хлопоты, несколько раз пыталась усадить деда Кондрата между сердобольных старушек, но тот вскакивал и поминутно оглядывался, всё ли по-людски, не забыли ли чего, горит ли свеча, занавешено ли старое зеркало, не слишком ли громко тарахтят соседки.

Оказию заметил только утром, когда зашёл в комнату. Люди на ночь домой разошлись, остались две соседушки, коим до дома через дорогу. Надо уважить покойницу, чтобы всё чин чином было, с молитвами да книгочтением. А какой старый человек всю ночь без сна выдержит, хоть к утру да на минуточку, а прикорнёт. Заглянул Кондрат в комнату, а женщины привалились друг дружке и задремали. Пахнет сосной да церковной лавкой, свеча оплыла совсем, вот-вот погаснет, а покрывало, которым зеркало укрыли, на пол сползло, обнажив гладкое стекло. «Ох, как нехорошо, и когда случилось, ведь недавно смотрел», - охнул Кондрат, подбирая с пола упавшее покрывало. Беды вроде нет большой, а всё непорядок, недогляд, стало быть. От такого недогляду у деда кошки когтями по сердцу прошлись, кровь в лицо ударила, и под жидкой бородёнкой зачесалося. Солнечные лучи силу ещё не набрали, а в окно проникли, отражаясь в зеркальной поверхности и рассыпаясь по комнате яркими бликами. Один из таких непрошенных гостей уселся прямо на нос покойницы, отчего тот ещё больше вытянулся и сморщился, будто чихнёт сейчас тётка Зоя, отгоняя тёплый ласковый отблеск. Фыркнул Кондрат, задёргивая шторы, горький комок сглотнул, опять к зеркалу кинулся исправлять случайность окаянную. Только комок до нутра не дошёл, вернулся ещё с большей горечью. В зеркале, из своей домовины пялилась на него широко открытыми мутными глазами покойная жена, не то со злобою, не то с укором. Что ещё более странно, не было в нём ни соседушек, ни красного угла, ни пламени свечи, муть одна тёмная и холодная. Дед Кондрат не из робкого десятка, суеверия над ним власть не имели, а тут струхнул, попятился от наваждения, мысленно осенил себя крестным знамением. В голове прояснилось только тогда, когда где-то хлопнула дверь, собака брехнула, завозились соседушки, наполняя комнату заунывным бормотанием. Накинул злополучное покрывало на зеркало, ругая себя за слабость и малодушие.


***


Почти две недели прошло, как схоронили тётку Зою. Вроде, жизнь должна дальше идти, а для деда время на одном месте остановилось и давай его по хребтине всякими недоразумениями охаживать. Шорохи да стуки стали делом привычным. То за печкой завозится, по углам заскрипит, то в окно среди ночи стучать начинает, скрестись. Кондрат отметины не раз находил, словно кто стеклорезом по стеклу прошёлся. Двери стали сами собой открываться, а потом шаги тяжёлые, до скрипу в половицах. И это всё в доме, где один человек живёт! С зеркалом вообще чертовщина твориться стала. К утру иногда так запотеет, что потёки по стеклу и раме до самого полу доходят. Не водой доходят, киселём ржавым с приторным запашком пропавшего студня. Поверхность совсем потемнела, будто кто серой краской с обратной стороны выкрасил. Больше всего пугали деда отпечатки длинных пальцев, ясно выделяющихся на стекле. Сколько ни тёр, с каждым днём их всё больше становилось, по всему видать, с той стороны кто-то проход ощупывает. Несколько раз порывался Кондрат снять его со стены да выбросить к чёртовой матери, толку от такой вещи нет, а ужас наводит. Останавливала не стариковская скупость, а привычка и желание, чтобы всё оставалось на своих местах, как при живой тётке Зое.

Между тем, странности из дома на хозяйство переползли. Ладно, пустобрех Волчок по ночам подвывать стал, это за ним и раньше водилось, а вот почему куры в курятник заходить перестали, этого Кондрат никак понять не мог. Коровёнку, которую дед по своему мужскому разумению перевести хотел, в молоке отказывать стала. Удой стал водянистый, синеватый, иногда с кровянистыми комочками. Всё это злило, угнетало и выбивало из жизненной колеи, вызывая бессонницу и желание приложиться к лучшему проверенному сорокаградусному средству.


***


-Ёханый пупок, хорошо пошла! – шумно выдохнул подвыпивший сосед, зашедший на огонёк с початой бутылкой волшебного зелья.

- Раз пошло хорошо, наливай давай ешо, - отозвался Кондрат, хрустя огурцом.- Ты закусывай. Сало, огурцы, покойница Зойка знатные огурчики делала.

Мужики расположились не в тесной кухоньке, а в большой комнате, больно захотелось деду гостя уважить, не каждый день сосед вот так захаживает.

- Ну ешо, так ешо, с хорошим человеком чего не выпить, - расцвёл сосед, разливая очередную порцию по стаканам.

Разлилась горькая по телу жарким пламенем, согрела нутро, освободила сокровенное, развязала языки.

- Слушай, Кондратий, а чего ты этот хлам не выбросишь? – спросил сосед, в который раз оглядывая серую раму на стене.- На свалку его, или на чердак, а вместо него картину какую, или календарь забабашь. Дюже жути нагоняет.

- Ага, давно пора, да рука не поднимается. Я его по молодости намертво к стене приделал, а оно, окаянное, мне такие страсти сейчас выдаёт.

Собрался Кондрат уже рассказать про то, как с зеркала покрывало упало, когда домовину ещё не вынесли, и про отражение покойницы, и про ржавые потёки, и про прочую чертовщину, да сосед не дал. Соскочил с табурета да к зеркалу.

- Так я тебе зараз пособлю снять эту хрень. Чего раньше не сказал?

Схватившись руками за облезшую раму, потянул её на себя, кряхтя и пошатываясь в хмельном возбуждении.

Несвязный шёпот прошёл по углам, поверхность зеркала заколыхалась и натянулась, вползая в комнату раздувшимся пузырём. Сквозь пузырь проступили очертания шестипалых ладоней, яростно старавшихся порвать тонкую перепонку. С невиданной быстротой они ощупывали преграду, готовую вот-вот лопнуть под натиском неизвестной сущности.

Сосед смотрел на всё это, замерев от неожиданности и выпучив глаза. Но когда серую перепонку натянула огромная морда с длинным крючковатым носом и раскрытой пастью, в провал которой ушла добрая половина пузыря, его нервы не выдержали. Он отскочил назад, споткнулся о стул и загремел на пол, задрав кверху лытки. Перевернулся и пополз к двери на карачках, матеря водку, деда Кондрата и чёртово зеркало.

По углам уже не шуршало, а скреблось и выло, половицы во всём доме скрипели и стонали, прогибаясь под чьими-то тяжёлыми шагами. Дед дрожал, выбивая зубами дробь, так и держа в руках надкусанный огурец. Посреди комнаты стояла покойная жена, в том же облачении, в котором в домовину положили, щерилась на него остатками жёлтых зубов и показывала костлявым пальцем на зеркало. С облупившейся деревянной рамы тонкими ручейками стекала бурая грязь, заливая пол и наполняя воздух тошнотворной вонью. Дед несколько раз мотнул головой, поперхнулся, закашлял надрывно и повалился на бок, увлекая за собой клеёнку с расставленной на ней закуской.


***


Вторую неделю Гришка чувствовал себя плохо. Болела голова, тело ломило и выворачивало, горел огнём старый шрам на ладони. Маленький пузырёк со свернувшейся капелькой огня Ярилы, хранившийся на дне ящика комода, по ночам стал оживать, просачиваясь ровным светом сквозь щели. Ко всему прибавилось чувство, что кто-то за ним следит, следит и вдалбливает в голову слова, смысл которых Гришка никак не мог понять.

Соль, земля, полынь, огонь!

Чаша полная воды!

Ко святице на поклон

Против беса и беды.

Слова прилипали к языку, словно кто заставлял повторять их снова и снова. А легче становилось, ломота и боль отступали, тянуло в сон, хотя чувство, что за Гришкой следят так и не исчезло.


***


Потрёпанный уазик остановился около ворот, и из него вылез пожилой седовласый мужчина в грязных болотных сапогах. Гришка удивлённо уставился на гостя, оглядывая его с головы до ног.

-Как здоровье, Григорий? – насмешливо спросил приезжий. – Голова не болит?

Гришка рта не успел раскрыть, как гость с серьёзным видом продолжил:

- Вижу, что не болит. Помог, значит, заговор. Ну, будем знакомиться, или стоять будем? Никита Тимофеевич, - гость протянул большую морщинистую ладонь.

- Григорий Кудрявцев.

-Будем знакомы, Григорий Кудрявцев.

Видя Гришкино замешательство, мужчина выпалил прямо в лоб:

- Я двести километров отмотал не только ради того, чтобы с тобой поздороваться. Разговор у меня к тебе серьёзный, а времени мало. Тьфу ты, ну чего уставился, как мышь на крупу, так у вас принято гостей встречать?

Пока гость стаскивал болотные сапоги да шумно фыркал под струёй холодной воды, Гришкина бабушка собрала на стол. Она, казалось, совсем не удивилась странному гостю, который вёл себя как старый знакомый. Он по-хозяйски оглядел комнату, прищёлкнул, увидев бабушкины разносолы, но графинчик с домашней наливкой отодвинул.

- В нашем деле голова ясной должна быть.

- В каком таком деле? – настороженно спросила бабушка.

- Известное дело, в волховании, а то вы не знаете!

- Больно много волхователей развелось. За деньги и судьбу предскажут, и порчу наведут.

- Это экстрасенсы, по большей части которых шарлатаны. Волхв – совсем другое, и внук ваш тоже другой. Это вы и без меня знаете.

- Да знаю, - вздохнула бабушка и заторопилась к соседке, оставляя мужчин для важного разговора.

- Ну так слушай, Гриша. Сам Сварог, Перун да Велес силу земли людям передали. С силой этой человек рождается, выделяет она его среди прочих людей. Именно волхвы были когда-то великими учёными своего времени и сумели постичь то, что многим людям казалось потусторонним и неведомым. Шли к волхвам за советом, за справедливостью, называли их и кудесниками, и чародеями. Сами боги были на их стороне, боги языческие, а время память о них не стёрло. С ранних лет волхвы изучали законы природы, постигали тайны жизни, наблюдая за самыми разными существами, совершенствовали свой дух служением божествам. Оттого в опалу и попали. Власть, мудрость да зависть их сгубили, рассеяли по земле, растворили во времени да в людском неверии. Но, забытое, ещё не исчезнувшее. Мы с тобой свой дар на показ не выставляем, но и от людей не прячемся. Люди нас серьёзно не воспринимают, старые знания забыты и немногим открываются.

- Так я что, волхв что ли?

- Огурец ты зелёный, а не волхв. Мало дар иметь, к нему ещё знания нужны. Что-то в тебе уже заложено, что-то ты сам узнал, а что-то я подсказал.

- Картинки в голове, голос с наговорами, посылка с бутылочкой?

- От меня идут, - утвердительно кивнул головой Никита Тимофеевич. – А без помощи тебя нечисть в два счёта уничтожила бы и пятна мокрого не оставила. Для таких, как мы, институтов не предусмотрено. Знания друг другу передаём, помогаем и учимся в процессе.

Дав Гришке переварить услышанное, гость продолжил.

- Дела у вас на селе нехорошие творятся. Нечисть волнуется. Пока доехал, двух мавок у самой дороги видел и лешего. Он, зараза, мальчишкой прикинулся, пытался в чащу заманить. Не сообразил сразу, что ребёнок не по погоде одет, машину остановил, вылез, думал, помощь нужна. Мальчик рукой машет, в лес показывает. Я до первых кустов добежал и на тебе, по колено в землю ушёл. Ветки со всех сторон лезут, руки скрутили, спеленали, как куклу, вниз что-то тянет, а мальчишки уже след простыл, мшистая колода рядом шевелится. Я по этому мракобесию заговором. Хватка ослабла, а ноги не отпускает. Долго чертыхался, заговор читаю и ползу потихоньку, корни рядом, как ужи извиваются, в глубине чащи что-то ломится, а подступить не смеет. Дорогу вижу, машину вижу, так и выбрался, правда, сапоги свои землице подарил, пришлось в болотники влезть, благо в машине валялись. Ой, Гриша, не к добру это, когда нечисть к человеку сама лезет, не к добру.

В коридоре хлопнула дверь и в комнату вошла запыхавшаяся озабоченная бабушка.

- На Горюхино странное что-то творится. Говорят, скотина по всей округе мычит, собаки воют, Кондрата в больницу увезли, а он две недели, как жену схоронил. Сосед в стельку пьяный какой-то бред про зеркало несёт.

- В доме покойник был, а сосед про зеркало несёт? – Никита Тимофеевич на минуту задумался. – Вот тебе и не к добру, если, то, что я думаю, поторопиться надо. Далеко отсюда?

- На другой конец села, - ответил Гришка, поднимаясь с места вслед за гостем.

- Так, огонь Ярилы сохранил?

- В ящике, в комоде.

- Бери его да зеркало побольше захвати, на улице пасмурно, пригодиться может.

Через две минуты уазик отъезжал от дома, Гришка показывал дорогу, обнимая зеркало, второпях сдёрнутое с комода.


***


Весь околоток казался вымершим. Нигде не хлопали двери, не выглядывали на улицу из-за заборов соседские головы. Нависшую тишину нарушали тоскливые подвывания собак и жалобное мычание скотины в хлевах. Никто не появился,  когда машина остановилась около сиротливо распахнутых ворот большого приземистого дома с маленькими зашторенными оконцами, собака даже из будки не вылезла.

Поднявшись на крыльцо, Никита Тимофеевич несколько раз стукнул по входной двери.

- Хозяин в больнице, а родственники, наверно, не знают ещё, - выглянул Гришка из-за широкого плеча.

- Нам на руку,- ответил мужчина, потянув на себя дверь.

В коридоре царил полумрак, а на чердаке и под полом слышались возня и постукивания.

- Домовой лютует, беспокоится. Не нравится ему что-то. Запах чуешь? Не почувствовать запах слежавшихся тряпок и прогорклого дыма было невозможно. Стены насквозь пропитались им, источая ещё один, слабо заметный, но тошнотворный и настораживающий.

- Сера. Запах серы всегда связывают с потусторонним миром, смертью, адскими муками и отвратительным духом греха. Эта вонь заставляет людей думать о жутком подземном царстве, где черти пытают огнём грешников. Странная смесь для такого места. Ох ты, язве тебя!

Никита Тимофеевич смотрел на смердящую бурую жижу,

растёкшуюся по полу. Тёмный провал внутри потрескавшейся деревянной рамы уходил внутрь бездонной пропасти.

- Чего это? – Гришка вопросительно посмотрел на мужчину.

- Это? Зеркало без хозяйки, без зеркалицы. Зеркалица увиденное отражает, девкам суженных гадает, дом от тварей охраняет. С той стороны кто проберётся, голод, мор в дому начнётся, - присказкой ответил Никита Тимофеевич, осторожно подходя к зияющей дыре. Хозяйку-то выпустили, а назад не впустили. Доставай-ка, Гриша, огонь Ярилы да зеркало, становись напротив, огонь в зеркале отразится, может, вернётся хоз…

Шестипалые мохнатые руки с лёгкостью прошли через прозрачный барьер и вцепились в мужчину, затаскивая его внутрь дыры. Из лужи на полу поднялся вверх ядовитый туман и разостлался по полу белыми клубами. То тут, то там замелькали обескровленные измученные людские лица, разевающие рты в немом крике. Из дыры вырвались полчища летучих мышей и закружились по комнате в демоническом вихре. Что-то острое полоснуло Гришку по лицу, десятки тварей вцепились в куртку и штаны, запутались в волосах, острые зубки стали кусать и рвать оголённое тело. Никита Тимофеевич сопротивлялся, мотая ногами и отталкивая от себя шестипалые лапы, когда над ним зависли красные глаза, злобно сверкающие из густой темноты.

От семи седмиц,

От Небесных Криниц

Сойди, Благость Божия,

На наше Требище,

На Свято Капище!

Здесь Огонь горит,

Здесь Слава гремит,

Здесь Треба восходит,

Здесь Сила водит,

Круг хороводит..

- Гришка, огонь давай, зеркало ставь!


Облепленный кучей зубастых тварей, Гришка с трудом сделал шаг вперёд, направляя зеркало на чёрную дыру. Другой рукой вскинул вверх заветный флакон, в котором уже набирал силу, разгорался животворящий огонь. Яркие лучи залили комнату, отразились с зеркальной поверхности и вторглись внутрь бездны, испепеляя летучую нечисть и шестипалые лапы. Красные глаза сверкнули последний раз и растворились в жарком пламени, разогнавшем потусторонний мрак. Из дымящейся рамы тяжело вывалился ободранный и измазанный сажей Никита Тимофеевич.


***


-Повоевали маленько! Гляди-ка, и хозяйка вернулась.

Из зеркальной поверхности смотрело на мужиков их собственное отражение. Искусанный помятый Гришка и не менее симпатичный оборванный и взлохмаченный Никита Тимофеевич. Ко всему показало зеркало великую разруху в виде перевернутых стульев, битой посуды и скомканных половиков. Посидели молча, в порядок малость себя привели.

-Хорошо, что дом не спалили.

-Как видишь, и нас не задело. Огонь этот против зла да черени, а людям для службы и помощи.

- Как так, зеркалица своё место покинула, а назад не вернулась?

- Любопытный ты, Гриша. Это хорошо! Бывает такое. Может, в неровен час, окно задёрнули, может, чего и похуже. С лучом ушла, с огнём вернулась. А вот и соседи на разведку пришли.

С улицы хлопнула дверь, и в коридор ввалился полупьяненький мужичонка и востроносая женщина, с подозрительно бегающими глазками.

- Э, кто здесь? Чего надо в чужом дому?

- Свои мы, к Кондрату заехали с гостинцами, дом открытый, а его нет.

- В больницу положили, после зелья твоего палёного! – женщина яростно намахнулась на мужичонку.

- При чём тут это? Говорил же, зеркало колдовское.

- В голове у тебя зеркало, алкаш проклятый! Ходишь, чё попало собираешь, от людей стыдно!

- А искрило тогда сейчас что? Тоже померещилось?

- Да ничего не искрило, - удивился Гришка, подыгрывая Никите Тимофеевичу. – И зеркало как зеркало, висит себе на стене, как положено. А выпили вы, видать, знатно.

- Ну что, Гриша, поехали хозяина проведаем, - подмигнул мужчина и прошествовал мимо озадаченных соседей.

Уже на крыльце обернулся:

- Дом закрывайте, присматривайте тут по-соседски. А это всё с пьяных шар вам померещилось. Предрассудки, суеверия, а кто не верит, к тому не прицепится.

Показать полностью
186

Тоннель примирения (окончание)

Ссылка на первую часть: Тоннель примирения



Бесконечная ходьба измотала, притупила чувства, желания, эмоции, а тоннель всё не кончался, проглатывая две измождённые фигурки. Ира повисла на плече мужа, и Сергей практически нёс её на себе, с трудом переставляя ноги. Их услышали. Двери больше не появлялись, а вот сюрприз ждал впереди. Эта бесконечная прямая кишка внезапно разделилась. Мрачный коридор, уходящий в неизвестность, резко повернул в сторону, а вот совсем недалеко, по прямой пробился дневной свет, обещая положить конец скитаниям.

- Ирка, это же выход! – заорал Сергей, тормоша жену. – Выбрались! Давай, шевели ногами, чуть-чуть осталось!


Солнечный свет ослепил, обдал жаром, но, самое главное, он вывел к людям, обыкновенным людям, занятым своими делами. Это был парк, не такой оживлённый, не набитый многочисленными отдыхающими, но зелёная трава, фонтанчики, скамеечки и сидящие на них люди, были самыми настоящими.

Сергей с Ирой вынырнули из густой листвы, закрывающий вход в арку под небольшим мостиком, и в нерешительности остановились у крайней скамеечки.


- А, новички! Добро пожаловать в карман.

Человек средних лет в грязноватой помятой рубашке сидел на краю скамьи и ковырял под ногтями.

-Что значит «новички» и что значит «карман»?

Ребята плюхнулись рядом и уставились на незнакомца.

-Новички, потому что новенькие, а карманом это место называют. Оттуда? – мужчина показал в сторону арки.

- Оттуда.

- Ага, оттуда все приходят. Кто-то остаётся, кто-то возвращается. Вон тот, например, - он показал на паренька, свернувшегося калачиком на соседней скамейке, - в баре сидел, а когда отлить пошёл, дверь открыл, шагнул, а там историческая ценность – подземелье. Он назад и мордой в стену. Мыкался, мыкался, в комнаты заходил, вы тоже, небось, мимо дверей не проходили? Так вот и он, побродил там, страху натерпелся, а потом сюда вышел. А я с работы возвращался. Дверь в подъезд открыл и к лестнице, а лестницы никакой нет. В общем, долго шёл, всякое там было, потом сюда попал. Меня, кстати, Романом Алексеевичем зовут.


- Долго вы уже здесь, Роман Алексеевич?

- Может, неделю, а может, месяц. Часы останавливаются, как в тоннель попадаешь, сотовые сразу отключаются, а в «кармане» всегда день, солнце и хорошая погода.

- А как же еда, сон, другие потребности организма?

- С этим проблем нет. Недалеко столовая есть, заходишь, берёшь что надо, поел, ушёл. Кормят неплохо. Помыться – фонтанчики, а спать, хочешь - на лавочке, хочешь - на траве.

- Говорите, кормят неплохо, - ухмыльнулся Сергей, вспомнив какой едой его угощали за первой дверью. – А кто кормит?

- Сдохнуть не дают. Кто кормит, не знаю, никого нет. Там самообслуживание. Всегда горячее и довольно вкусное. Можете сходить, сами убедитесь.


Ира вопросительно посмотрела на мужа, но Сергей в который раз прокручивал в голове всё услышанное, не находя логического объяснения.

- Что это за тоннель, как туда попадают люди? Вы сказали, что одни сюда приходят, а другие уходят, значит, выход всё-таки есть. Почему не ушли вы и эти люди? И самое главное – кому всё это надо?

- Ну, молодой человек, слишком много вопросов. Я знаю не много, но попытаюсь объяснить на примере собственного опыта.

Представьте, человек открывает дверь, и по каким-то причинам попадает в ... Называйте, как хотите: другое измерение, параллельный мир. Сначала недоумение и растерянность, потом страх и, наконец, поиск выхода. Человек идёт по бесконечному тоннелю, где голод, усталость, холод, сомнения и опять тот же страх делают своё дело. Вот тут, как по волшебству, начинают появляться двери, за которыми тебя ждёт то, что тебе в данный момент очень хочется. Хочешь есть – пожалуйста, хочешь на песочке в шезлонге поваляться – пожалуйста, хочешь с покойной прабабушкой поговорить – сделают.

Подвоха сразу не заметишь, не до этого. Зато потом… Я в том подземелье так замёрз и устал, ноги стало судорогой выворачивать. Думаю, сейчас бы чаю горячего, да под одеяло. Дверь увидел, обрадовался, за ней комната, как в гостинице. Кровать, термос с чаем на тумбочке, лампа настольная. Думать не стал, жахнул чаю и в постель, не раздеваясь. Сморило меня сразу. Проснулся, чувствую, вроде ползает по мне что-то, неприятно так. Руку протянул, свет включил. Ползает! Я по самую шею в опарышах, как кусок мяса протухшего. Вот такое одеяло у меня было пуховое. Испугался, вскочил, отряхиваю эту мерзость, самого мутит, я потом ещё долго из карманов червей выгребал

. Были и другие двери. Заходил, тоже самое: обёртка красивая, а внутри гниль. Сигареты у меня закончились, курить захотел! А, может, у тебя закурить есть?

- Не курю,- покачал головой Сергей.

- Молодец, Теперь и я не курю. За другой дверью комнатушка была маленькая, в камине огонь горел, а рядом на стуле пачка сигарет. Я её хвать, и назад. Распечатал, рассмотрел, обнюхал, нормально всё. Прикурил, затянулся, хорошо! Ещё раз затянулся, во рту привкус такой противный стал, будто, извините, дерьма нажрался. Знаете, что я курил? Палец человеческий, высохший, тонюсенький, каждая косточка просвечивается.


У Ирки вытянулось лицо, она побледнела и кинулась к ближайшим кустам.

- Женщины! Создания нежные и чувствительные. Мне тогда тоже плохо стало, не перенёс мой организм человеческого пальца.

- Сюда-то, сюда вы как попали?

- Шёл очень долго, двери принципиально пропускал. Когда совсем из сил выбился и отчаялся, вот тогда на этот «карман» и появился.

- Не понимаю, какой смысл во всём этом, зачем гнать куда-то людей, кормить их всяким…, - Сергей замялся, вспомнив куски собачатины в виде бараньих рёбрышек. – Зачем подсовывать вместо сигарет высушенные пальцы?

- Я так думаю, что этот мир питается человеческими страхами, отчаянием, болью. Мы для них, как батарейка для часов, идут пока есть заряд. Страх – это мощная сила. А «карман» этот им нужен для подзарядки батареек. Если человек уже на грани, нужно ему дать прийти в себя, отдохнуть. Вот мы и отдыхаем.

Самое страшное то, что уйти мы отсюда сами не можем. Пытались. Доходишь до определённой отметки, а дальше, сколько ни шагай, останешься на одном месте.

- Вы говорили, что люди уходили. Как?

- Я сказал: «Одни приходят, другие возвращаются», только не сами, забирают их. Вас двое пришло, значит, двоих заберут.

-Заберут? Куда?

- Наверно, опять в тоннель, чтобы страхи высасывать. Я же говорю, мы для них как батарейки, а батарейки должны работать.

- Вернуться назад, в тоннель не пробовали?

- А зачем? Здесь тепло, есть пища, такие же люди, а там холод и бесчисленные двери, за которыми притаился страх.

- Знаете, у каждой батарейки есть срок годности. После эксплуатации её просто выбрасывают!


***


По парку прокатился гул и еле заметная вибрация под ногами. Из кустов выскочила Ирка, вытаращив глаза от ужаса. Люди, сидевшие поодаль на траве и скамейках, заволновались, испуганно оглядываясь по сторонам.

- Начинается. Сейчас точно двоих заберут.

Гул повторился, вокруг стало резко темнеть, хотя на липовом небе не было ни облачка. Земля под ногами задрожала, деревья стали терять свою форму и оседать, зелёная трава почернела. Скамеечки поплыли, как расплавленный воск, вода в фонтанчиках перестала журчать, а вокруг стали проступать очертания стен, постепенно сдвигающихся всё ближе и ближе. Сейчас это место превратилось в каменный мешок, на дне которого метались перепуганные люди. Роман Алексеевич напряжённо замер, то и дело оглядываясь по сторонам. Ирка прижалась к Сергею, всхлипывая и дрожа всем телом.


Всё кончилось так же быстро, как и началось. Сначала, зажурчали тонкие струйки воды, свет пробился сквозь густой полумрак, осветив деревья, скамейки, траву и людей. Всё было по-прежнему.

Рассеявшиеся по парку люди, стали собираться в группу, о чём-то спрашивая друг друга и отчаянно жестикулируя.

- Ладно, ребята, пойду, посмотрю, кого на этот раз забрали. А вы осваивайтесь.

- Мы здесь не останемся, - уверенно сказал Сергей, поворачиваясь в сторону арки. – Пойдём, Ира, пока эта мышеловка не захлопнулась.

- Слушай парень, тебе дали возможность отдохнуть. Вы на ногах еле стоите, окочуритесь и костей ваших не найдут в этом тоннеле. Её хоть пожалей.

Роман Алексеевич кивнул в сторону Ирки. По всему было видно, что она вот-вот сорвётся: наорёт, заплачет, назовёт дураком, но она уступила, понимая, что сейчас перед ней не просто муж, а мужчина, который поставил точку.


***


Чёрный провал арки дохнул на них тем же холодом с примесью земли и запустения. Двери периодически появлялись, но они брели мимо, стараясь не смотреть на странный глянец среди замшелой кирпичной кладки.

Одна из них раскрылась перед ними, показывая обстановку их собственной квартиры. По квартире шнырял какой-то мужик, рылся в шкафу, выдвигал ящики, торопливо рассовывал по карманам найденные деньги и Иркины побрякушки. На полу в луже крови лежала соседка, которой он лично отдал ключи перед изоляцией.

«Тварь!» - заорал Сергей, цепляясь за дверной проём.

Что его остановило? Ирка, вцепившаяся в ногу, или приподнявшаяся на локте соседка, которая смеялась, показывая на пробитую голову?

«Они, суки, заманивают, адреналина нашего захотели, злости и страха. Да пошли вы на…!», - с силой захлопнул дверь Сергей, зная, что она растворится вместе со своим содержимым.


***


«Всё, Ирка, пришли, баста», - прошептал Сергей, упёршись лбом в какую-то преграду.

Такая же кирпичная стена перегораживала весь тоннель, отрезая путь и лишая смутной надежды выбраться из кошмарного наваждения. В самом центре сияла белизной новенькая дверь с серебристыми завитушками, до боли знакомая и родная.

« На чувствах играют. Ну, давай, посмотрим, раз больше идти некуда», - проскрипел зубами Сергей, крепко держа за руку жену.

Уютная комнатка с розовыми обоями вся была завалена игрушками. Маленькая девчушка расставляла кукольную посуду на игрушечном столике и весело щебетала, обращаясь к важной розовощёкой кукле.

- Даша? Она, она же у моих родителей, она не может быть здесь, - прошептала Ира, делая шаг вперёд.

- Ира, это не она, это иллюзия. Ира, не надо!

Малышка повернулась и разразилась счастливым смехом:

-Мама, папа? Вы уже пришли?

Комната поплыла. Стены задрожали, а пол прорезала широкая трещина, к которой, как в замедленной съёмке покатились игрушки. Девочка испуганно оглянулась, вскрикнула и протянула ручки навстречу Ире.

- Ира, не надо!

Но та уже сгребла в охапку ребёнка и бежала назад, натыкаясь на сползающие предметы. Кругом всё рушилось, проваливаясь вниз, обнажая кирпичный остов, увлекая в бездонную мглу всё, что минуту назад было розовой детской комнаткой. Сергей подхватил жену и дочь, закрывая их от падающих обломков, и тяжело вывалился в ненавистный тоннель, обнимая самое дорогое, что может дать жизнь.

Ничего не было. Не было двери, не было стены, не было дочери. Только Ира, свернувшаяся рядом в маленький комочек и беззвучно рыдающая у сильного мужского плеча.


***


Она очнулась от забытья, потому что Сергей настойчиво теребил её плечо. Холод отступил, притаился во мраке, давая возможность своим пленникам прийти в себя. Белёсый туман клубился в нескольких шагах, не смея подступить ближе.

- Ириш, Ириша, смотри.

Она не сразу поняла, куда показывает Сергей. Тот же самый скудный свет, тот же земляной пол, та же кирпичная кладка, по которой тот водил пальцами в самом низу.

-Ириш, да посмотри же ты!

Приглядевшись, она увидела несколько выцарапанных стрелок, показывавших туда, откуда они так долго шли: в холодную пустоту и темень.

- Я не хочу больше никуда идти, - слабым голосом прошептала она.

- Ириш, но ведь кто-то оставил здесь эти знаки. Нам нужно вернуться, стрелки показывают назад.

- Это очередная ловушка для таких дураков, как мы. Мы очень долго шли, почему этих знаков не было раньше?

- Может, они были. Мы их не видели, Ира, они у самого пола.

- Мы не сможем! У нас нет еды, тёплых вещей, воды. Там темно, очень холодно, там нет выхода!

- Нас ведут подальше от этого выхода. Давай, родная, повернём назад назло этим тварям.


Туман пронзил их миллиардами жгучих иголочек, забирая тепло, оставшиеся силы, леденя кровь и сковывая движения. Они уже не шли, они карабкались, ползли на четвереньках, обдирая локти и пальцы о твердь земляного пола. Поминутно на стене появлялись двери, распахивались, дыша теплом, едой, уютом. Яркий свет выхватывал из темноты две обессилевшие фигурки, которые жались друг к другу и продолжали ползти, игнорируя приглашения. За одними дверями слышался злобный крик, за другими шум весёлой компании, в проёме третьей Сергей увидел детские качели и родное милое личико.

«Не сюда нам, Ириш, дальше», - тихо шептали потрескавшиеся губы. А потом в лицо пахнуло жаром, и крепкий знакомый мат ворвался в тоннель чужой реальности.


***


Молодая пара бурно ругалась, не стесняясь в выражениях, когда дверь кухни отворилась, и в теплоту комнаты ввалились два оборванных измождённых человека. Замерев на полуслове, парочка испуганно уставилась на незнакомцев. Мужчина бережно опустил на пол посиневшую, трясущуюся в ознобе женщину и укрыл её грязные плечи кухонным полотенцем, сдёрнутым со спинки стула.

- Тоже из программы «Примирение»? – выдавил он из себя сиплый шёпот.

Не дождавшись утвердительного ответа, кивнул в сторону коридора:

- Чего смотрите? Давайте, жмите на кнопку экстренного вызова.

Пока молодая женщина суетилась в коридоре, он с усмешкой смотрел покрасневшими глазами на оторопевшего мужика.

- Значит, и дети есть?

- Сын, семь лет.

- А хуля вам тогда надо? Свободы, счастья? Поверь, там, откуда мы сейчас пришли, на эти слова смотришь совсем по-другому.


***


- Блин! Ну, ребята, вы даёте! Вас уже три недели ищут! Люди, полиция, пресса, все на ушах. Руководителей программы, по которой вас сюда замуровали, обвинили в похищении, здесь такое творится! – щебетала молоденькая девушка со скорой. – Свалились, как снег на голову. Бедненькие, где же вас так?

К дому уже подъехало несколько машин. Представители разных инстанций топтались поодаль, не мешая врачу закончить свою работу.

«Послать бы их куда подальше, а лучше в это подземелье в качестве батареек, - подумал Сергей. – Эй, вы! Три недели говорите. А что, сработало! Вот мы, живые, поумневшие и счастливые, что от нас и требовалось. А программа ваша дерьмовая!»


Они смотрели дуг на друга и улыбались. Они не знали, сколько людей бродят по чужому миру, заглядывая в каждые двери. Они ненавидели этот мир, но в глубине сердца каждый из них был ему благодарен. Именно там они поняли, что такое человеческое счастье, именно то место стало их тоннелем примирения.

Показать полностью
314

Тоннель примирения

Эти порталы существуют. Никто не знает, где и когда они откроются, но каждый, попавший сюда, сталкивается с другой реальностью: чужой, жестокой, играющей на струнах человеческих слабостей. Только взглянувший в глаза этим слабостям, может пройти свой путь до конца и вернуться назад, не оставив там то, что дано только человеку.



«Три недели по программе «Примирение», - равнодушно произнёс судья, насмешливо щуря близорукие глаза.

«Чёрт, только не это. Провести три недели в изоляции рядом с этой мегерой уже выше моих сил. Каждый день видеть её довольную мину, покрытую тоннами косметики. Даже знать, что она рядом, уже серьёзное испытание для моих натянутых нервов. Чёрт, чёрт, чёрт, как же сделать так, чтобы это принудительное заточение превратилось в отпуск? Пусть не на море, не в шикарном санатории, но отдых от всех проблем. Впасть бы в спячку, как медведь, не вылезая из своей берлоги», - мысли роем проносились в голове у Сергея в то время, как его ещё пока законная вторая половина пыталась возразить судье, уже не обращающего на них никакого внимания.


Всё по старому сценарию: знакомство - любовь - предложение - брак. После восьми лет этого брака трясина быта затянула по самую макушку. Вот уже год они чертыхаются в этой трясине и кричат: «Спасите!» Наконец-то, хоть раз пришли к общему мнению: «Спасение – в разводе». Но и тут всё оказалось не так просто. Если бы не шестилетняя дочка, не было бы никакой программы примирения, двадцать минут – и впереди долгожданная свобода без обязательств, проблем, истерик и ссор.

Семья давно перестала быть ячейкой общества. Люди стали больше ценить деньги и свободу отношений. Зачем обременять себя лишним грузом? Семьи создавались, дети рождались, но статистика показывала, что количество разводов растёт, а законных браков становится всё меньше и меньше. Вот тут-то и появилась программа «Примирение», на которую никто из простых обывателей больших надежд не возлагал.

Теперь три недели придётся провести в каком-нибудь помещении без средств связи, без кабельного, без друзей и ещё без, без, без. Зато рядом будет находиться тот, с кем рад вообще долго-долго не встречаться. Мрачные перспективы, на памяти Сергея всего одна семейная пара, которая попала под программу примирения и после «медового трёхнеделия» с треском развелась. Остальные, не спешили связывать себя законными узами брака и заводить детей. Жили по принципу «Люблю, пока люблю».


***


Изоляционной камерой оказался небольшой домик на окраине города, обнесённый высоким забором. Судебный исполнитель, напыщенная тётка со старомодной сумкой, пригласила следовать ней в апартаменты семейной тюрьмы. Тяжёлая массивная дверь, оббитая железом, маленькая прихожка, потом опять такая же дверь, ведущая в узенький коридор. Две комнаты напротив друг друга, кухня, ванная и туалет.

- Продуктов на три недели. Убирать, стирать и готовить будете сами. Как вы распределите обязанности – дело ваше.

Сергей с тоской обвёл спартанскую обстановку комнаты, отметив про себя наличие камеры и телевизора.

- А если случится что, заболеет кто-нибудь, или приступ аппендицита? Телефона-то нет.

- Кнопка вызова экстренной помощи, - показала женщина на красную кнопку под стеклянным колпаком у самой двери. – Не думайте, что здесь вы будете всеми забыты. Сотрудники программы ведут круглосуточное наблюдение во избежание непредвиденных ситуаций.

-Надеюсь, в туалете камер не натыкано? – со злобой спросила Ирина, «любимая жёнушка» Сергея.

- Не натыкано, - с сарказмом отозвалась тётка, продолжая свою экскурсию.

- В каждой комнате есть шкаф с чистым постельным бельём, полотенцами и необходимыми вещами. В вашем распоряжении книги, настольные игры, бумага для записей и пара тренажёров для поддержания формы.

- Компа, как я вижу, нет, - буркнула Ирина.

- Данная деталь не входит в программу. Ни компа, ни электронных носителей, ни сотовых телефонов вы здесь не найдёте. Данная обстановка способствует восстановлению контакта, душевного общения, возрождения забытых воспоминаний и чувств.

- Или рождению убийцы, - подумал про себя Сергей.

- Ну, что, молодые люди, все бумаги вы подписали, с условиями познакомились. Теперь живите, миритесь ради сохранения семьи, ради ребёнка. Если нет ко мне вопросов, я оставляю вас одних. Ровно через три недели эти двери раскроются, и вы вернётесь в мир суеты. Надеюсь, вернётесь поумневшими и счастливыми.


- Значит так, если уж нам придётся провести здесь вместе столько времени, давай постараемся просто не поубивать друг друга, - прошипела Ира. – Сам себе бутерброд приготовить сможешь, и шмутьё своё постирать осилишь. Постараемся встречаться как можно реже.

«Напугала! Надо же, уже второй раз за год наше мнение совпало», - подумал Сергей, громко захлопнув дверь в комнату. – Даа, уютненько, окна заблокированы металлическими жалюзи, видом не полюбуешься. Одно радует – в комнате тепло, система вентиляции работает. И на том спасибо!


***


Казалось, время остановилось. Книги и телевизор не удовлетворяли душевный голод, а мимолётные встречи на кухне каждый раз готовы были вылиться в очередной скандал. Осталась ещё одна неделя!


Ира лежала на кровати и от безделья пялилась в потолок, пытаясь пересчитать многочисленные трещины: «Да, условия могли бы быть и получше».

Сначала ей показалось, что лёгкая дрожь прошла по стенам, потом дрожь усилилась, заставляя вибрировать предметы, кровать легко заелозила, передавая Ире тот же самый маршрут. Свет несколько раз мигнул и потух, оставив женщину в кромешной тьме. «Землетрясение!» - вскрикнула Ира первое, что пришло в голову, соскочила с кровати и пошла наощупь к тому месту, где находилась дверь. Первое, что ей бросилось в глаза, это тускло освещённый коридор и Сергей, замерший с открытым ртом.


Было от чего открыть рот. Сейчас перед ними был не коридор маленького домика, а некое подобие тоннеля, стены которого были выложены кирпичом. Высокий свод потолка был покрыт гирляндами многолетней паутины, в которой терялся свет от пыльных тусклых лампочек. Вдоль кирпичной кладки шли несколько труб, покрытых бурой ржавчиной. Трудно было рассмотреть, где кончается этот тоннель и куда уходят трубы. Тёплый уют комнаты сменил холодный полумрак заброшенного подземелья. Сергей повернулся к двери, намереваясь вернуться в комнату, закрыть дверь и снова открыть, убедив себя, что всё это только сон, но… двери не было. Такая же старая кирпичная кладка. Он со страхом оглянулся на Иру. Она беспомощно водила ладошками по шершавой холодной стене.


«Что за на х.й!» - вырвалось у Сергея, когда он увидел, что нет больше ни дверей, ни камеры, ни красной кнопки экстренного вызова под стеклянным колпаком. Их окружала мерзость запустения, мрачная тишина и холод, дававший знать о себе с каждой проходящей минутой.


***


Если время можно измерить, то, наверняка не здесь. Сначала, они думали, что всё окружающее - это декорации, предусмотренные программой. Свести парочку, напугать, заставить действовать совместно, вот к чему вся эта постановка, но реальность говорила сама за себя. Тусклые лампочки, проводив их вперёд, гасли одна за другой, погружая тоннель в темноту и выпуская густой холодный воздух.

Труднее всего приходилось Ире. Лёгкий домашний халат и тонкие носочки не спасали от лютого холода, а мусор и камешки, устилавшие пол, причиняли довольно ощутимую боль. У Сергея хоть домашние тапки на ногах, но отдай он их ей, положение, пожалуй, изменилось бы не в лучшую сторону. Его сорок четвёртый никак не соответствовал её миниатюрной ножке, она бы в них хлябала, задерживая движение. А холод усиливался, заставляя их покрываться гусиной кожей и ускорять шаг.

- Да они охренели! На них самих нужно в суд подать за причинение вреда здоровью их клиентов. Возомнили из себя вершителей судеб!

- Серёж, Серёжа, я больше не могу. Я замёрзла, устала, и потом, мне постоянно кажется, что за нами кто-то следит. Не эти чёртовы камеры, а что-то совсем близко, там, в темноте.

Сергей тоже устал, его желудок давно напоминал о себе жалобным урчанием, его тоже терзало чувство, что они здесь не одни, но сколько он ни зыркал в тёмное нутро тоннеля, ничего подозрительного не заметил. А вот вид дрожащей растрёпанной Ирки, вызвал в нём давно забытое чувство сострадания и нежности.


***


Эта дверь появилась из ниоткуда. Трансформировалась из кирпичной кладки, сверкая новеньким ламинатом. Из веерообразных стеклянных вставок лился мягкий уютный свет, а из-под самой двери просачивался божественный запах жареного мяса со специями.

- Серёж, чего это? Может, это выход?

- В двери обычно входят и выходят. Раз мы с этой стороны, будем заходить. Иначе, на какой она здесь?

За дверью их встретил небольшой уютный зал кафе с аккуратно расставленными столиками. Около одного из них стоял полноватый розовощёкий повар в белом колпаке и приветливо улыбался.

- Ребята, ну чего вы так долго?

Казалось, его не смущали ни их внезапное появление, ни замученный потрёпанный вид, ни торчащие из дырявых носков пальцы Ирки.

- Сегодня у нас фирменное блюдо – бараньи рёбрышки под чесночным соусом, милой даме фрукты, а по желанию чего и покрепче.

Скоро на столе появилась бутылочка вина, корзиночка с яблоками и виноградом, салатик из молоденьких огурчиков, а также огромное блюдо с аппетитными, лоснящимися жирком рёбрышками. Увидев такое богатство, супруги забыли о своих недавних злоключениях и накинулись на еду, не обращая внимания на немытые руки. Вот что нужно было в первую очередь – тепло и еда. Они вгрызались в мясо с такой жадностью, словно не ели несколько дней. Бутылка вина скоро опустела, согрев и расслабив измученные тела. Только сейчас, утолив первый голод, Сергей заметил, что повар не принёс хлеб. Вроде, мелочь, и просить неудобно, но раз уж тут кормят, так пускай по полной.

«Уважаемый!» - окликнул Сергей, но в ответ из каморки, где, по-видимому, размещалась кухня, слышался только равномерный стук ножа.


Сергей встал и подошёл к проёму, за которым колдовал повар. От увиденного, волосы встали дыбом, кожа покрылась мурашками, а по спине пополз холодок.

Коморка напоминала мусорную свалку, набитую полусгнившим хламом. Кафельные стены были покрыты потёками бурой жидкости, а в центре стояла замызганная плита и разделочный стол, около которого возился симпатичный толстячок. Ловкими движениями он разделывал на «рёбрышки» туши собак, о чём говорила куча сваленных кровавых шкур с торчащими в разные стороны головами. Мёртвые глаза животин смотрели на Сергея с упрёком и насмешкой. Тут же на столе высилась горка нарезки из овощей, которую повар подцеплял кровавыми пальцами и кидал в большой салатник, сдабривая всё это солидной порцией дохлых мух, в придачу поливая сверху масленичной жидкостью.

- Чего, ребята добавочки захотели? – как-то странно просипел голос, хотя сам повар даже головы не поднял от своего блюда. Голова эта под колпаком была абсолютно лысая, только теперь со стороны макушки на Сергея пялилась другая морда с огромным, от уха до уха ртом и выпученными бездушными глазами. Тонкие губы шевелились, издавая клокочущие звуки: «Ну так что, ребята, добавочки?»

Целый фонтан из съеденной собачатины и «зелёного салатика» вылился под ноги этому уроду. Сергей кинулся назад, зажимая рот рукавом, смутно осознавая, что всё вокруг меняется. Уютный интерьер кафе исказился и представлял теперь полусгоревший зал, заваленный металлическими конструкциями. Только Ирка ничего не замечала, а продолжала сидеть за заляпанным помоями столом и уминать оставшиеся вкусняшки.

- Ирка, валим отсюда, - заорал Сергей, хватая её за руку и таща к двери.

- Ты чего, дурак? – огрызнулась она осоловелым от еды голосом, нехотя перебирая не успевшими отдохнуть ногами.

Дверь за ними захлопнулась и почти сразу растворилась в воздухе, оставив наедине с холодным тоннелем.


***


Мучительные спазмы выдавливали из Сергея остатки угощения. «Сказать Ирке или нет? Скажешь – ей поплохеет, ещё в обморок брякнется. А идти надо, выбираться из этого ада ко всем чертям!»

По кирпичным стенам струились волны морозного воздуха, оставляя тонкие нити из инея, будто кто-то заставлял их идти вперёд, толкая в неизвестность.


Дверь вынырнула из полумрака точно так же, как первая. Огромная, стеклянная, напоминавшая витрину магазина, в которой красовалось шмутьё, сверкая разноцветными ярлычками.

- Ага, суки, опять приглашают. Типа оденьтесь, чтобы не замёрзнуть. Сначала накормили, теперь оденут, а потом что, разделают, как тех собак? Ира, идти надо, нечего нам здесь делать!

Ирка дрожала, как осиновый лист. Кутаясь в тонкую олимпийку Сергея, она давно прихрамывала и тихо поскуливала, уцепившись за его руку.

- Серёжа, куда идти? Мы, наверно, уже часов пятнадцать куда-то идём! Мне надо задницу свою чем-то прикрыть, отдохнуть, в конце концов, да и тебе не помешало одеться потеплее.

В её голосе звучали истеричные нотки, но она была права, и Сергей это хорошо понимал.


Пока Ирка натягивала первые попавшиеся джинсы и подбирала обувку, Сергей оглянулся.

Никого, магазин без продавца и покупателей. Ошибочка! К нему приближалась молоденькая девушка в элегантном костюме, цокая каблучками по плиткам пола. Задорно вздёрнутый носик, модная причёска и соблазнительная улыбка сочетались с вышколенностью опытного продавца.

- Мужчина, ну что же вы? Давайте и вам подберём что-нибудь подходящее. У нас в ассортименте есть всё необходимое для такого обаятельного мужчины, как вы.

Девушка кокетливо протянула руку, приглашая следовать за ней.

«Необходимое для чего? А продавщица-то ничего, голосок прям завораживающий», - подумал Сергей, намереваясь уже принять приглашение.


«Бюрократы сраные и методы у них садистские. Ничего, выберемся, я им устрою!» - негодовала Ира, выбивая зубами мелкую дробь.

Ей до сих пор казалось, что всё происходящее - не настоящее, а подстроено сотрудниками программы «Примирение», реалистично, профессионально подстроено. Но размещать магазин в тоннеле, это уже слишком!

Позади раздался неясный звук, заставивший Иру настороженно оглянуться.

Тумбообразная бабища с огромными толстыми ногами, покрытыми узлами вздувшихся сизых вен, тянула к Сергею мясистые руки. Мешковатая дерюга, натянутая на эту тумбу, не скрывала отвислый живот и складки жира, напоминавшие перевязки отожравшейся гусеницы. Неестественно маленькая голова, вросшая в плечи, была похожа на оловянный кругляш, на котором блестели хищные глазки. Длинный красный язык постоянно высовывался и облизывал губы, которые вытянулись в трубочку, обещая подарить Сергею смачный поцелуй. А вот сам дорогой муженёк замер и смотрел на бабищу с нескрываемым удивлением и восторгом, будто перед ним модель с подиума.

- Серёжа, отойди от неё! - заорала Ира, бросив ковыряться в кипах шмутья, и кинулась к «сладкой парочке».

Её рука с лёгкостью вошла в рыхлое студенистое тело и отбросила тушу на два шага назад. Этого хватило, чтобы схватить Сергея за руку и потащить к двери. Даже сквозь растворяющуюся в кирпичной кладке стеклянную преграду, ещё долго слышался нечеловеческий вой.


***


- Слушай, Ирка, да ты ревнуешь! – усмехнулся Сергей, когда напряжение спало.

-Было бы к кому! К этой образине, которая тянула к тебе свой слюнявый рот?

- А, ты так называешь эту молодую симпатичную девушку?

Ира фыркнула, понимая, что образину видела только она, а истинный ценитель женской красоты, именуемый Сергеем, видел именно молодую симпатичную девушку.

- Сергей, тебе не кажется, что мы находимся в каком-то другом мире? То, что сейчас с нами происходит, не может быть на самом деле. Помнишь толчки, которые нас выгнали из своих комнат? Может, мы вообще сейчас в другом измерении?

- Да, и в этом измерении чертовски холодно, будто нас специально толкают вперёд. Если сейчас опять появится какая-нибудь сраная дверь, мы туда не пойдём, пусть подавятся своими сюрпризами!


(Продолжение следует)

Показать полностью
438

Страх

Рассказ по ноябрьской теме: "Детские телевизионные передачи"



Детское отделение областной психиатрической больницы № 6

Г. Копейск

1980 г


«Бабуля, бабулечка, родненькая, не оставляй меня здесь, не оставляй! Хочешь, я траву в огороде выдеру, и поленицу, что завалилась, назад сложу. Хочешь, гуськов буду кормить и у порося чистить, только не оставляй! Миленькая, это я в погребице банку  разбил, а стёклышки в лопухи забросил, так то ж давно было. Родненькая, ты одна у меня на всём белом свете, не оставляй!» - последние слова застряли комом в детском горлышке и вылились тихим вздохом, резанувшим по сердцу и старушку, и врача. Только чёрствые люди могли остаться равнодушными к этим мольбам худенького болезненного ребёнка.

«Ну чиво ты, Митенька, чиво испугался? Дохтур здесь хороший, полечит тебя маленько и домой отпустит. А поправишься, вместе поленицу сложим, и гусяток кормить будем. А на банку  я не серчаю, бог с ней, с посудиной», - смахнула скупую слезинку старая женщина, обхватывая высохшими руками острые плечики, наклонилась, зашептала что-то на ушко, прижимая к себе тщедушное тельце.


- Из району мы, из колхоза Октябрьский. И меня Октябриной Никитишной кличут, а это внучок мой, Митя. Бумажки у нас к вам, направление.

Перед врачом лег на стол лист бумаги, который старушка бережно и долго разворачивала из старой газеты. Пробежав по нему глазами, женщина в белоснежном халате с жалостью посмотрела на старушку и мальчика. «Так ему девять лет уже, и не скажешь», - вздохнула она.

– Ну что, сорванец, расквасился? Посиди-ка там, в коридоре на скамеечке, а мы с твоей бабушкой поговорим.

- Степанида! Степанида Мартыновна, пригляди за мальчиком, - распорядилась она, когда в дверь заглянула медсестра.

Митя поёжился, но протянул ладошку и вложил её в тёплую руку Степаниды. Не сводя умоляющих глаз с бабушки, неохотно исчез за дверью. Доктор ещё раз прочитала документ.

- И давно ребёнок воды боится? Здесь важно причину найти, проследить от самого истока, только потом лечить, а лечение, как я вижу, мальчик уже получал.

- Получал, милая, получал. Ты послушай, беда какая у нас приключилась, а потом решай, как мальчонку спасать будешь.

Дочка моя с мужем пятнадцать лет прожили, а родить уже и не чаяли. Тут бог нам Митеньку и послал. Зять мой дочку на руках носил, глаз с неё не сводил, жили, ждали, радовались. Только вот, умерла дочка родами, кровями изошла, не спасли. А мальчонка родился такой страшной да слабенький, никто не думал, что выживет. Головёнка большая, сам как шкелетик и волосиками покрыт весь. Я и тестом выкатывала, и на печи выпаривала, и молоком козьим поила. Выжил внучок, налился, врач домой к нам приезжал, только диву давался. А зять невзлюбил, на руки не брал, не голубил. В смерти жены винил, оно и понятно, любил он дочку мою сильно. Рос Митенька при живом родителе, как сиротинушка. Сиротой и стал. Ему два годика было, когда отец его в колодце утоп. Выпил лишку, домой ночью шёл. Как его в тот колодец занесло, один бог ведает. Следователь приезжал, расспрашивал всех, с тем и уехал. Так мы с внуком одни остались.


Старушка перевела дух, собираясь с мыслями, а потом продолжила:

- Подрастать стал, помощником мне на старости лет, утешением. Добрый, ласковый. В магазин за хлебушком, во дворе подмести. Играть любил с мальчишками, я его на рыбалку пускала с ними, сорванцы, чего с них взять. В школу пошёл, учительша хвалила: всё на лету схватывает, книжки читает. Правда, такой уж впечатлительный. То букашки с ним разговаривают, то деревья шепчут.

- Октябрина Никитишна, а когда воды он стал бояться, помните?

- Дай бог памяти. Есть плохо стал сначала, Замечать стала, наберёт съестного и на улицу. Думала, соседских псов подкармливает, душа-то добрая, или с друзьями кушает, набегавшись. Сам худеть стал, мрачный какой-то, неразговорчивый, и к школе интерес пропал. Раньше с улицы не загонишь, теперь за порог не выгонишь. Книжки раньше читал, телевизур смотрел, а теперь забьётся в уголок и думает о чём-то. По ночам кричать, просыпаться стал и по малой нужде мог в постель сходить. Точно помню, тогда воды стал бояться, одно время всё про водяного выпытывал, а я, дура старая, не туда, что деется. Ручки стали дрожать, ротик вбок скривило. Травками поила, соседка испуг на воск выливала, а как припадок случился, то к нашему фельдшеру пошла. Нас с Митенькой сразу в район, там дохтур долго осматривал, тоже вопросы задавал, таблеточки прописал. Спать Митенька стал спокойнее, а припадки повторялися, воды ещё больше бояться стал. Пить – из бутылочки, а помыться, так только под тоненькой струйкой, да я непременно рядышком.

- А знал ли Митя о том, что отец его в колодце утонул?

- Что ты, милая! Нии, разве можно такое ребятёнку рассказывать! Фотографии показывала, пусть знает, что его отец хорошим человеком был, а про колодец язык сказать не повернулся. Время придёт – узнает, от такого факту не скроешься.


***


Митя сидел в коридоре и подозрительно наблюдал за снующей туда-сюда тёткой Степанидой. Она ласково подмигивала мальчику, неся то ворох пропахшего больницей тряпья, то тяжёлые вёдра, издававшие запах хлорки.

- Чего нос повесил, воробей. Может, кушать хочешь, а то вон тощий какой.

Мальчик отрицательно покачал головой и ещё больше вжался в скамеечку, косясь на дверь, не выйдет ли бабушка. Коридор был наполнен звуками, которые ему не нравились. Сверху раздавался детский смех и визг, но это были не звуки играющих детей, а нечто другое, зловещее, непонятное, пугающее. Из-за угла вынырнула тётка Степанида со стаканом компота в руке и булочкой, щедро посыпанной сахарной крошкой.

- На-ко держи, воробей. Пока твоя бабушка обернётся, уминай, компотик у нас вкусный, сладенький. Ты должен всё до капельки выпить, слышишь, а то ругать буду.

Она подняла вверх указательный палец и многозначительно погрозила Мите, по-доброму щуря ласковые глаза.

Мальчик со страхом посмотрел на грозящий палец, перевёл взгляд на стакан с тёмно-жёлтой жидкостью и отшатнулся от Степаниды, мотая головой. Черты лица исказила гримаса неподдельного ужаса, уголок рта задёргался и полез вверх. Он вскинул тоненькие ручки, закрываясь от чего-то, понятного только ему одному и закричал тоненько и протяжно: «Ааа»! Соскочив с лавочки, он с силой выбил из рук Степаниды стакан, который со звоном шмякнулся о стену, покрыв её жёлтыми пятнами. Потом упал на пол, продолжая кричать и выгибаться.

Из раскрывшейся двери выскочила женщина в белом халате и бабушка. Она обхватила трясущимися руками голову внука, прижав её к иссохшей груди, приговаривая ласковые слова и нежно поглаживая ввалившиеся щёчки.

«Бабулечка, чудище опять пришло!» - шептали мертвенно бледные губы, срючившегося в припадке мальчишки.


***


Колхоз Октябрьский

1979г


«Митяйка, Митяйка! - кричала бабушка, вглядываясь в детские фигурки, катавшие на улице снежные колобки. - Митяйка, «В гостях у сказки» начинается! Твоя тётя Валя уже поздоровкалась. Вот пострелёнок, не слышит. Митяйка!»

Скоро улица опустела, вся ребятня разбежалась по домам, ведь сейчас всеобщая любимица и детей и взрослых тётя Валя перенесёт всех в волшебный мир сказки. Передачу эту любили, ждали и собирались у экрана телевизора всей семьёй. Запустив в сени морозное облачко, на ходу скидывая валенки и задубевшее пальтишко, Митяйка кинулся в комнату к старенькому телевизору, на экране которого появилось: «Варвара-краса, длинная коса». Мальчик захлопал в ладоши, что за прелесть эти сказки! Через минуту появилась бабушка, неся в руках горячий чай и тарелку с вкуснющими пирожками.

Вот царь Еремей всё в своём царстве пересчитал, домой отправился, вот колодец старый, чарка смешно прыгает, ускользая от царских рук. А вот когти страшные, синие схватили за бородёнку царя, не отпускают, откуп требуют, да того, чего он сам в своём царстве не знает. «Бр, интересно, страшно», - раскрыл ротик Митя, прячась за большую подушку. А царевич-то какой толстяк вырос, сам большой, а леденцы любит. Смешной какой! Вот рука опять из воды высунулась, должок требует. Ох и когти, длинные, как у чудища! Митя широко раскрыл глаза и прижался в уголок дивана, когда такая же рука высунулась из таза, в котором умывался царь. Маленькое сердечко затрепыхалось, по коже мороз прошёл. «Уф!» - выдохнул Митяйка с облегчением, когда когтистая лапа исчезла в водной глади.

- Бабуль, бабуль, а водяной только в озере живёт? – спросил мальчик, когда бабушка вечером заботливо укрывала его тёплым одеялом.

- И в озере, и в реке, на то он и водяной, чтобы в воде жить.

-И в колодце?

- И в колодце, наверно. Чиво интерес такой?

- Бабуль, а он тебя не заберёт, когда ты ведёрко тянуть будешь?

- А чего ему меня забирать? Не боись, пострелёнок, не заберёт.

- А в лужах он тоже живёт?

- Нет, в лужах не живёт, лужи сохнут скоро. Спи уже.

«Вот ведь горе луковое, всё ему чудится, чего нет», - вздохнула бабушка, выключая свет.

А ночью снились Митяйке подводный дворец, девушка с длинной косой, царь Еремей да рука с длинными когтями, грозящая из воды.


***


Весна в этом году наступила рано, разлилась по улицам непролазной слякотью, затопила овражки, просочилась грязными каплями сквозь старую крышу. Как подсохло, ребятня на улицу высыпала, засиделись дома, а тут солнце пригрело, травка пригорки покрыла, чего дома сидеть, кода улица манит

. Сразу за деревней, вдоль дороги, уходящей в колхозные поля, низина. Примечательно место тем, что стараются обходить его люди стороной, матери детей сюда играть не пускают, щедро одаривают оплеухами непослушных, если игры сюда приведут. Здесь, в низине, торчит из земли полусгнивший сруб старого колодца. Крышка давно иссохла и упала внутрь, валик скособочился, цепь, которую никто не удосужился снять для собственного хозяйства, спускалась в чёрный зев и слабо позвякивала от порывов ветерка.

Началось всё с того, что стали люди вместе с водой поднимать раздутые трупики мелких зверьков, каким-то чудом просачивающихся сквозь закрытую крышку. Несколько лет назад тракторист, возвращавшийся навеселе с полей, завернул за каким-то лядом сюда и нашёл свою смерть на дне этого колодца. Многочисленные отметины, оставленные на скользких стенках, говорили, что человек боролся за жизнь, пытался выбраться, но судьба рассудила иначе, оставив его умирать в студёной колодезной водице. Люди давно сюда не ходили, у многих появились в хозяйстве свои колодезные срубы, пахнущие смолой.

А вот, несмотря на родительские запреты, ребятишки наведывались, заглядывали в чёрный провал, кричали и ждали, когда крик отразится и вернётся гулким эхом. Кидали внутрь палки, камни и давали стрекача при малейшем подозрительном шуме. Сегодня Митя с закадычным другом Серёжкой стояли на пригорке и спорили, кому первому спуститься к колодцу и гаркнуть внутрь провала со всей мочи. Первым пошёл Серёжка. Кинул внутрь увесистый кирпич, аукнул и помчался прочь, на ходу подтягивая штанишки. Митя давно не вспоминал ни про увиденную по телевизору сказку, ни про водяного, ни про синюю руку, грозившую когтистым пальцем. Спускаясь в низинку, он замешкался, будто о чём-то вспоминая, но тут же смело ускорил шаг, боясь показаться трусом.

В лицо пахнуло гнилой древесиной, сыростью и сладковатым запахом мервечины, от которого рот наполнился горечью, а живот скрутило спазмами. Плюнув в распахнутый зев, мальчик завыл, как волчонок, и собрался уже бежать, когда на дне что-то зашевелилось, вздохнуло и прошелестело: «Митя, Митяйка, сынок!» Митя с удивлением оглянулся на друга – не слышит ли. Нет, Серёжка, терпеливо ждал, ковыряя пальцем в носу.

- Кто здесь? – опасливо спросил Митя, заглядывая через край сруба.

- Митяйка, это я, батька твой, - тихо прошелестело в ответ.

- Батька? А чего ты там делаешь? Чего домой не идёшь?

- Нельзя мне, не пускают меня.

В голове у Мити промелькнул образ чудища-водяного, когда-то увиденного в детской передаче.

- Кто не пускает? Водяной?

В ответ только вздох и шелест осыпающейся земли.

-. Бать, так, давай я бабушку позову, она рада будет.

- Не сказывай никому, не помогут люди мне.

- Батя, батя, а ты как там один?

Опять вздох и шелест.

- Батя, а ты домой когда придёшь? Батя, а может тебе надо чего, так я щас, быстро, - зашептал Митяйка, отбежав и оглядываясь: не скажет ли чего ещё отец.

Нет, тишина, только Серёжка рукой машет, зовя друга и весело смеясь, считая, что причина этих оглядок простая детская трусость.


Залетел Митя домой, да крадучись от бабушки напихал за пазуху картошки варёной, огурцов да пирожков, думал ещё молока в банку отлить, да не нашёл порожней посудины. Тут мелькнул за окном белый бабушкин платок. Так он и выскочил за дверь, придерживая рубашку, чтоб не рассыпать по дороге припрятанное добро.

Всю неделю носил он к колодцу хлеб, яички да пряники. Бросит в тёмный провал, отбежит и прислушается, может, батя там, рядом, поест, наберётся силы и сбежит от чудища колодезного. Даже несколько раз позвать пробовал. Возвращалось эхо назад гулким откликом, приносило гниющий смрад, шелестел ветерок в листве кустов, а батьку его колодец из своих глубин так и не отпускал.

Тут ещё дождь зарядил, бабулька на ноги стала жаловаться, пришлось мальчишке самому выполнять по хозяйству что полегче. Возвращаясь из курятника с лукошком яиц, Митяйка шумно хлюпал по лужицам, наблюдая за расходящимися кругами. Вот тут-то из самой середины большой лужи и показалась когтистая лапа, такая же синяя и страшная, как в сказке, увиденной по телевизору. Обмер Митяйка, лукошко уронил, разбавив лужу вытекшими желтками и с воплем кинулся к дому. Показалось ему, что рядом проскрипело что-то зловещее, а рука сейчас схватит за ножонку и утащит водяной его к себе, как батьку. Залетел домой, стуча зубами от страха, хотел было бабушке рассказать, да вспомнил, что батька не велел. «Расскажу, а чудище водяное из колодца его не выпустит», - думал Митяйка, замирая от ужаса и трясясь в ознобе.

«Вот пострелёнок, и яйца побил, и сам сомлел», - ворчала бабушка, вытирая капельки пота с метавшегося в жару внучонка.


***


Областная психиатрическая больница № 6

г. Копейск

1989 г.


- А вот здесь у нас очень интересный случай. Молодёжь, хороший психиатр должен всегда наизусть знать историю болезни своего пациента. Рязанцев Дмитрий Иванович 1971 года рождения. Первый раз госпитализирован в психиатрическую больницу в 1980 году. Страдает водобоязнью, иллюзорные восприятия действительности на основе детских впечатлений переросли в слуховые и зрительные галлюцинации. В данное время проходит курс лечения большими дозами транквилизаторов и нейролептиков. При улучшении динамики находится на постоянном наблюдении в областном психоневрологическом диспансере. Диагноз – шизофрения шубообразная.

Пожилой мужчина с аккуратно подстриженной бородкой гордо обвёл взглядом молодёжь – студентов-практикантов.

- Это в общем. Состояние остаётся неустойчивым. Малоразговорчив, практически бездеятелен, отсутствует связь с реальностью. Считает, что водяное чудище держит его отца на дне старого колодца. Неоднократно сбегал, находили по месту рождения около того самого места. По свидетельству очевидцев, мог часами сидеть у колодца, не меняя позы. В детстве приносил из дома и бросал на дно домашнюю стряпню. В дальнейшем, стал считать, что «чудище можно задобрить, и оно отпустит его отца на свободу». Стал носить и бросать туда соседских кошек, собак, мелкую домашнюю живность. Вновь был госпитализирован в 1986 году после одного происшествия, получившего широкую огласку. На дне колодца была найдена родственница больного – родная бабушка, воспитавшая его после смерти родителей.

Практиканты с опаской покосились на молодого человека, безучастно смотревшего в одну точку большими серыми глазами.

- Что вы, молодые люди! Как показала экспертиза, смерть старушки наступила по естественным причинам в результате обширного инфаркта. В колодец было сброшено уже остывшее мёртвое тело.

- Зачем?

- По всей вероятности в качестве откупа от «чудовища», в обмен на освобождение отца из водяного царства.

- У колодца сидит, а воды боится.

- Молодой человек, вам следует более внимательно слушать меня и учится делать верные выводы. От этого зависит судьба ваших будущих пациентов. История болезни уходит своими корнями в детство, где больной оказался под влиянием впечатлений, пагубно повлиявших на неокрепшую психику. К сведению, большинство душевных болезней берут своё начало именно в детстве. Пережитые потрясения, ассоциации, отсутствие своевременного лечения ведут к развитию патологии и вот таким плачевным результатам. Дмитрий боится не только воды. Он неадекватно реагирует на поднятый вверх указательный палец, а музыка из передачи как её, а, «В гостях у сказки» вызывает у него панический ужас.

- А как же он воду пьёт, и моется как?

- Воду ему дают в маленькой прозрачной бутылочке, пьёт он её осторожно, маленькими глотками, рассматривая донышко после каждого глотка. Больной регулярно по схеме получает галоперидол, тизерцин, тазепам, седуксен, амитриптилин. После подобного набора, персонал справляется, используя губку и таз с водой.

В воздухе повисло тягостное молчание.

- Ну что, молодёжь приуныла, прошу следовать за мной, у меня есть для вас ещё пара очень интересных случаев.


***


Колхоз Октябрьский

1986 г.


Бабушка Мити слегла. Вечная труженица, хлопоча сегодня по хозяйству и прижимая руку к груди, в которой несколько дней пульсировала жгучая боль, она с тоской думала о прожитой жизни. Что будет с внуком, когда она уйдёт? Останется наедине со своими страхами, без присмотра, без заботы, без любви. О чём он думает, часами уставившись в одну точку, какие мысли пожирают его рассудок? Боль в груди становилась не выносимой. Задыхаясь и шатаясь от слабости, старая женщина подползла к дивану и свернулась на нём комочком, погружаясь в холодное оцепенение.

Митя видел, как восковая бледность покрыла застывшие черты, он знал, что такое смерть. Новая волна страха пронзила мозг острыми жалами. Теперь из каждого угла комнаты лезли когтистые лапы, пробирались под одежду, впивались в тело ледяной хваткой, тянулись к самому дорогому, что когда-то было его бабушкой. Митя осел на пол, захныкал по-детски, роняя тягучую слюну на половицы, и подполз к коченеющему телу. «Не отдам, не отдам», - шептал он, перебивая зловещий голос, раздирающий голову и прижавшись слюнявым ртом к маленькой высохшей ручке.

Только к ночи голос смолк, растворился в густой темени, а чудовищное напряжение сменила усталость и отрешённость. Теперь Митя знал, что делать. Подхватив свою лёгкую ношу, он исчез в ночной тишине, направляясь к провалу заброшенного колодца. Нет, не на корм водяному чудищу нёс он своё родненькое, а хотел, чтобы батька увидел, порадовался, что теперь не один, а со светлой душой и близким человеком.

Митю нашли на следующий день. Ослабевший и апатичный, он сидел, обнимая полусгнившие брёвна обросшего мхом колодца.


***


Областная психиатрическая больница № 6

г. Копейск

1989 г.


Петру, молодому студенту, проходившему государственную практику, за три недели всё здесь опротивело. Опротивели обшарпанные стены, вечный запах немытых тел и мочи, опротивели стеклянные глаза, идиотские улыбки и безумные вопли чокнутых пациентов. Вчера главврач отделения Никита Анатольевич при всём персонале на летучке высказал своё недовольство, делая акцент на жестокое обращение с пациентом.

- Я не санитар, чтобы за ними дерьмо прибирать! – огрызнулся Пётр.

- Ты будущий врач и зелёный сопляк, не знающий жизни, - прогремело в ответ.

« Всего-навсего кружку воды этому дохляку за шиворот вылил. Случайно. Ну, воняет от него, подойти невозможно. Не лежачий, под себя не ходит. Детский лепет, воды боится, музыки из детской передачи не выносит, пальцем ему не грози! Хрен чокнутый, заверещал, как свинья на бойне. Носятся с ним, жалеют. Его человеком назвать трудно, овощ протухший! - со злобой рассуждал Пётр, накручивая негатив. - Сейчас я его депрессию вылечу».

Воровато оглянувшись, он вошёл в палату, в которой «дохляк» был погружён в свои мысли, как обычно.

«Вот ты какой, Митька-водяной! – усмехнулся молодой «врач», грубо теребя больного за плечо. Молчишь, ну а так?»

Митя смотрел на длинный мясистый палец, вызывавший ужас и трясучку. Бредовые воспоминания нахлынули новой волной, ломая печати, поставленные транквилизаторами. Это была не просто рука с длинными когтями, а рука чудовища, стоявшего перед ним. Паренёк поднял руки, защищаясь от наваждения, заметался по кровати, издавая нечленораздельные звуки, в то время как «добрый врач» выскользнул их палаты.

А ночью к Мите пришли они: улыбающаяся бабушка в ярком цветастом платке и отец, такой сильный, добрый и…свободный.

На душе стало легко, радостно и совсем не страшно.


***


- Никита Анатольевич, Митя пропал, - взволнованно сообщила перепуганная медсестра.

- Пропал! Искали?

- Нет его на территории, два раза всё обыскали.

- Ну, так звони в район, пусть связываются по месту жительства с их участковым, фельдшером. Идти ему некуда, он к одному месту привязан.

- Может, по улицам где бродит? Люди заметят, не иголка в сене, Никита Анатольевич.

- Он когда отсюда уходил, многие заметили? Ночью или утром? Как с закрытой территории выбрался? Не знаю, что могло спровоцировать обострение, если опять бред и галлюцинации, то никакие запоры не удержат от патологической навязчивой идеи. Чего стоишь, звони иди!

Про себя подумал: « Туда он пошёл. Двадцать километров для человека в маниакальной фазе, что мне на другой конец города».


***

Колхоз Октябрьский

1989 г.


Дряблое кружево заката утонуло в сумраке заросшей низины, через которую сейчас пробирался человек. Брёвна колодца от времени рассыпались, только одна стена ещё держалась, готовая рассыпаться в любое время. Навалившись на неё тощим животом, Митя заглянул в раскрытый чёрный глаз. Вспомнил, как точно также в детской сказке царь Еремей ловил хрустальную чарку, скользящую по воде. Митя протянул руки, касаясь невидимых водяных отблесков.

- Батя, ты здесь?

- Здесь, сынок, - откликнулось эхом в смрадном провале.

- Бать, а ты правда в колодце утонул?

- Утонул, утонул, - вернулось назад.

- Почему ты ушёл?

Эхо молчало, только из подступающей темени зашелестело:

- Мамка твоя позвала.

- А бабушка теперь с вами?

- Нами, нами.

- А чудище вас не трогает?

И опять в ответ шелест:

- Счастью чудище не помеха.

«Какое оно счастье на дне колодца? Может, там есть дверь, ведущая в подводное царство из сказки. Живут там батя, мамка и бабушка, ждут меня, зовут», – думал Митя, склоняясь всё ниже над провалом.

Тишину прорезал хруст рассыпающихся гнилушек, шорох осевшей земли и слабый глухой удар.


***


На следующий день по колхозу прокатился слух о том, что Митька-псих сбежал из больницы и упал в яму, на месте заброшенного колодца.

- Живой хоть? – спрашивали друг у друга.

-Говорят, шею свернул. Айда смотреть, щас следователь из района приедет.

Следователь приехал вместе с молоденькой медсестрой из областного психоневрологического диспансера. Пока составлялся протокол с места происшествия, мужики подняли со дна ямы застывшее скрюченное тело.

- Жалко, - хлюпнула носом медсестра.

-Человека всегда жалко, - отозвался местный фельдшер, оглядывая собравшуюся толпу зевак.

- Как же он так? Яма совсем неглубокая, наполовину засыпана.

-Вскрытие покажет, - буркнул фельдшер, вспоминая, сколько тёмного связано с этим местом.


***


- Я тебе сейчас один интересный момент зачитаю из протокола вскрытия Рязанцева Дмитрия, а ты мне объясни, как такое быть может, - взволнованно потрясал бумагами старый участковый перед носом фельдшера. – Вот послушай и своё мнение скажи:

«На основании проведённого судебно-медицинского исследования трупа, анализе лабораторных данных, с учётом обстоятельств указанных в направлении, в соответствии с поставленными на разрешение вопросами, прихожу к следующему заключению.

Причиной смерти гр-на Рязанцева Дмитрия Ивановича 4.09.1971 года рождения является острая дыхательная недостаточность, развившаяся в результате утопления…

Мм… давность наступления смерти составляет в пределах одних суток со времени исследования трупа в морге. При судебно-медицинском исследовании трупа каких-либо других повреждений не обнаружено». Других повреждений не обнаружено! Ни свёрнутой шеи, ни поломанных костей. Утонул наш Митяйка, понимаешь, в сухом колодце утонул! Если там сейчас прознают, у нас так аукнется!


Участковый ещё долго бурчал о чём-то своём, кляня работу, колодец и начальство.

- Нет у меня ответа на твой вопрос, – сказал задумчиво фельдшер. - Парня схоронили, колодец засыпали. Начальству твоему сирота с психическим заболеванием не особо нужен, у них без него дел хватает. Ну, если честь по чести, Митяйку я с детских лет знал. Он всю жизнь воды боялся, а получается, что от неё смерть принял. А почему да как остаётся строить только предположения, потому что правды мы с тобой, думаю, так никогда и не узнаем. В чужую голову не влезешь, чужого страха не поймёшь, чужую боль не прочувствуешь, чужую жизнь не проживёшь.

Показать полностью
Отличная работа, все прочитано!