borovitsky

Всякое.

И сдаётся мне, что пока идёт та война, не будет нам ни мира, ни светлого будущего. И детям нашим не будет. И внукам. И правнукам.

Вот сдаётся — и всё. Хоть на части режьте. И чем раньше мы это поймём, тем лучше. Тем быстрее перестанем прятать голову в песок и притворяться, что ничего не происходит.

Потому что много ещё тех, кто притворяется. Кто боится, как в фильме ужасов, обернуться и увидеть страшную, перепачканную кровью морду. Иные даже подружиться пытаются. Хороший, мол, пёсик, кормит меня, защищает. Пока не цапнет их пёсик за протянутую конечность. А то и за горло.

Так что придётся оборачиваться, и в глаза «пёсику» смотреть. Ибо это — первый шаг к победе. Признать правду. Понять, что как раньше уже не будет.

Но шаг этот, увы — не последний. Потому что за правдой той откроется ещё более горькая, для многих — невыносимая. Не будет нам «прекрасного далёка»: не успеем, не доживём. Дети — возможно, или внуки. А у нас впереди лишь пахота, борьба да боль в натруженных мозгах и мышцах.

«Тогда зачем?», — спросите вы.

А я отвечу: потому что это наш долг. Нести, укрывать в мёрзнущих руках крохотную искорку, из которой однажды разгорится пламя. И упасть, и передать её следующим, по эстафете. Утешая себя тем, что не сдался и не отступил.

Потому что если отступить, то будет другое пламя. Термоядерное и злое. Пламя старого мира, отчаянно цепляющегося за жизнь костлявыми, морщинистыми пальцами.

Ведь это он объявил нам ту войну. Гребя лопатой чужой труд, двигая по «шарику» танки и авианосцы в надежде сохранить и приумножить. Он не сдаётся, этот мир. Сгоняет нас под обветшалые знамёна, крича о долге, чести и исторической справедливости.

Трудятся, вещают со всех сторон пропагандисты. Стравливают друг с другом тех, кому нечего делить. Подсовывают гендеры и «традиции», экологию и «прогресс», честь предков и вину за них же. Лишь бы не смотрели — куда уходят деньги. Лишь бы не спрашивали — а кому та война на деле «мать родна»? Кто пирует, пока другие нищают?

Кому выгодно?

В этом и есть их план. Единственный и безотказный. Объегорить и стравить. Обворовать — и показать пальцем на соседа. Потому что другого плана нет. Ведь иначе закончатся и пиры, и яхты с куршавелями.

Но мы знаем правду: не видать им победы. Ибо на смену старому медленно, но неуклонно приходит новое. Пробиваются сквозь трещины крохотные ростки, сколько ни топчи их коваными железом и кровью сапожищами. Сливаются журчащие ручейки в одну огромную, стремительную реку. Трещит, ломается вековой лёд.

Мы — те ростки и та река, товарищи. И хоть не придётся нам увидеть Победу, но не будет её без нас. Нас всех, осознавших, за что именно стоит бороться. Добровольно взваливших на себя эту ношу. Идущих вперёд под насмешки, угрозы и плевки. Променявших мирную, пока ещё сытую жизнь на отсыревший, простреленный походный мундир.

Не ждём мы милости. Не молим богов о пощаде. Знаем точно: враг наш — не чёрт с рогами и не злая судьба. Материален он. Осязаем. Коварен.

Но вполне себе победим.

И пусть прячется он как оборотень за знамёнами и красивыми словами. Пусть, как таракан, под пол ускользнуть пытается. Не скрыться ему от нас. Не спрятаться.

Не улизнуть!

С наступающим Новым, 2026 годом! Простите, если вышло невесело. Но знайте — я верю в нас. В дело, в идею и в людей, за ней идущих.

Мы справимся. Потому что больше некому.

Потому что наши не придут.

Потому что мы и есть — наши!

Может, напомнить про космонавтику? Медицину? Компьютеры с «Тиктоками»? Да хоть то же подводное плавание. Но нет. «Капитализм работает». И всё тут.

Мне, конечно, возразят: техника — одно, общество — другое. Самолёт либо летит, либо падает. Обратная связь мгновенная. А с социальными системами всё размыто: критерии успеха спорны, эксперименты длятся поколениями.

Верно. Только вот незадача: капитализм по тем же меркам тоже «не работал» — и долго. Детский труд на фабриках, шестнадцатичасовой рабочий день, голодные бунты. Два века доводили до ума, профсоюзами и революциями выбивая уступки. И до сих пор доводят. Да так, что подчас целыми странами полыхает.

Ладно, бог с ней, с историей. Зайдём с другой стороны.

Представим себе ситуацию: стоит на обочине дороги сломанный электромобиль. Модерновый такой, закруглённый. Футуристический. Копаются вокруг инженеры, чешут в затылках. Но нет, не едет, хоть тресни!

И что обидно — поначалу-то ехал, ещё как. И других обгонял, даже танк немецкий из крупповской стали. А потом замедляться начал, забарахлил, да в кювет и скатился. Батарейка села, хотя не должна была. И что делать — пока не очень ясно.

Стоят они, копаются, инструкции перечитывают. И тут останавливается рядом джип. Огромный, грязный, выхлопные трубы с руку толщиной. И чадит так, что в радиусе километра с деревьев листва осыпается.

Опускается стекло, высовывается, значит, ковбой да молвит, ухмыляясь:

— Что, не работает?

И, не дожидаясь ответа, даёт по газам, устраивая экосистеме локальный холокост.

Это я к чему?

К тому что «работает» и «не работает» — понятия весьма относительные. Капитализм — что тот джип. Работает, едет. Но какой ценой?

А цена немаленькая. «Издержки», как некоторые говорят. Неравенство — раз. Разрушенная экология — два. Обнищание масс — три. Войны: качественные, мировые, в потенциале термоядерные — четыре. Потому как много нынче джипов и джипиков развелось. Куда ни плюнь — сплошь личный автотранспорт.

Но работает, да. Тут не придерёшься. Возит ковбоя и его небольшое семейство. Превращая всё вокруг в выжженную пустыню.

Только если так рассуждать, то много ещё чего в запасниках сохранилось. Рабство, там, феодализм. Людоедство.

А чего стесняться? Если один из другого все соки жмёт, так, может, и сожрёт его потом на закуску? Ходят, кстати, слухи, что некоторые граждане из элит подобным развлекаются. Бытие, как говорится, определяет.

Первые самолёты тоже падали. Первые паровозы взрывались. Первые демократии — рухнули, и на два тысячелетия идею списали как утопию.

Вот и первый электромобиль — тот самый, советский — тоже не доехал.

Технологий не хватало, люди до сложных инструкций не доросли. Трудно, знаете ли, за пульт управления с ручного плуга пересаживаться. Особенно когда окрест — разруха, сожжённые деревни и танковые клинья из ведущих стран западных демократий.

Только вот нынче всё изменилось. Мир другой, время и технологии. Есть вычислительные мощности для планирования, есть сети для координации, есть опыт — и удачный, и горький.

Поэтому рано ковбою ухмыляться. Ой, рано.

Бензин у него, между прочим, заканчивается. Дороги разбиты. Воздух отравлен. И пассажиры в салоне всё чаще на электромобиль поглядывают. Тот самый, который «не работает».

Да и инженеры никуда не делись. Стоят, копаются. Учатся на ошибках.

Настойчивые они, не отступаются. Верят, что получится.

И рано или поздно — заведут.

— Всё плохо? — спросил я.

— Нам надо поговорить.

Я кивнул — уже понимал, к чему он клонит. Но ошибся.

— Переходите на нелегальное положение, — сообщил Генрих. — Отсюда — никуда. Вообще. Третий фронт на ушах. Вас ищут.

— Я понял, — перебил я. — Уйду.

— Что? — искренне удивился Генрих. — Ты что такое говоришь?

— Не хочу, чтобы из-за меня… — Я прервался — в горле запершило. Но Генрих отрезал:

— Не смей даже думать! А с Северовым разберёмся, уже разбираемся. Доказательств у него маловато. Там больше работа на публику.

Он быстро доел, попрощался и уехал. А я сидел у окна и понимал, что уйти всё-таки надо. Северов не отступится — от меня. Зато отступится от Тольки, если я сдамся добровольно.

Не знаю, сколько так просидел. Наверное, час. В конце концов я решился: тяжело вздохнул и протянул руку к телефону.

Я поднял его — медленно, словно тяжёлый кирпич. Ткнул в «Контакты», затем прокрутил до «Виктор Егорович».

И снова в кармане кольнула монетка.

Я достал её и положил на ладонь. Я уже привык, что она всегда со мной — даже если её не брать. Волшебство? Наверное. А может, правда, Юрген помогает?

Вспомнилась Маруська, потом Родриго, Аня, Орден. Они были в мой жизни, а теперь их нет. И дома нет, и папы с дедушкой. И вообще ничего больше нет!

Монетка потяжелела, словно грустила вместе со мной. А потом нахлынула злость.

Что же это получается? Можно плевать в нас, оскорблять, продавать родной дом. А я сдамся, без боя? И всё на блюдечке принесу этому подонку?

Пальцы сами набрали номер — я помнил его наизусть. Тогда, после Ветерка, я звонил Фёдору Николаевичу. Но он не ответил.

А теперь вдруг ответил.

— Никита? — растерянно спросил он.

И тут я выложил ему всё.

Фёдор Николаевич слушал молча, не перебивая. А я говорил и говорил, словно остановиться не мог. Про митинг, драку, про Третий фронт. Про трудсоюз, про то, как вышел с Толькой из Заставы, и чем это всё закончилось.

Я надеялся, что он хоть что-то ответит. Что позовёт к себе, познакомит с Ниной и Авивой, и покажет странную светлую комнату без лампочек. Но в глубине души я знал, что он не позовёт. Так и случилось.

ЭфЭн дослушал до конца, пообещал помочь и просто повесил трубку. Под мерное бибиканье я сидел, как оплеванный. Потом швырнул телефон на кровать и вышел во двор прогуляться.

Было прохладно, но солнечно. Над столами растянули навесы — от дождя. Весь двор сразу стал похож на стоянку кочевников.

Толька куда-то запропастился. Я собрался было на поиски, но тут заметил, что в глубине двора столпился народ. Протяжно рыдала какая-то женщина. Я осторожно подошёл и увидел Барджиля.

Женщина плакала у него на плече. Сухая, морщинистая, в цветастом платке. Она подняла голову к небу и заголосила — громко, тоскливо. Я заметил, что у неё не хватает передних зубов.

Барджиль шептал по-хазарски, словно утешал. Потом сквозь толпу протиснулся мужчина — рослый, с седой бородой. Он отстранил Барджиля и прижал женщину к себе.

— Сколько мы будем это терпеть? — грозно спросил он.

— У Фатимы горе, Рашид. Давай не будем, — очень спокойно ответил Барджиль.

— Что не будем? — выпрямился Рашид. — У неё убили сына, а мы смолчим? Простим этим шакалам?

Толпа загомонила. Барджиль помрачнел.

— Мустафу убили не здесь, а в Хазарии, — медленно сказал он. — Я говорил, что этим кончится. Финикийцы не любят террористов — они их бомбят. С дронов и самолётов.

— Слышали? — громыхнул Рашид. — Мустафа погиб за веру, а этот пёс называет его террористом! Как ты смеешь?

— Прекрати, — Барджиль заиграл желваками. — При чём тут вера? Он связался с «джамаатом». По-другому кончиться не могло.

— Уходи, — тихо всхлипнула Фатима. И повторила, переходя на визг: — Уходи! Уходи-и-и!

Барджиль взял меня за плечо и потащил прочь. Рашид кричал нам вслед:

— Он уже притащил сюда неверных! Но мы сами виноваты. Я говорил — не отдавать детей в их школы! А теперь сам говорю на языке кяфиров, потому что дети хазарский забывают!

— Не подходи к нему, — сказал Барджиль, когда мы остановились. — Рашид опасный. Вербовщик.

— В смысле?

— Работает на «джамаат». Говорит про веру, а сам молодых ребят заманивает.

Я оглянулся. Толпа потихоньку расходилась, но Рашид недобро смотрел нам вслед. В грудь ему уткнулась Фатима. Рядом стоял молодой парень и что-то говорил.

— Салим, второй сын Фатимы, — скрипнул зубами Барджиль. — Задурили голову. Один брат погиб, теперь и этого потеряет.

— Надо же что-то делать, — нерешительно сказал я.

— Делать? — Барджиль горько усмехнулся. — У «джамаата» деньги, связи, оружие. Слово поперёк скажешь — убьют. И никто не заступится: свои же, как ты против своих пойдёшь?

— Но откуда у них столько денег?

— Блисс. — Барджиль сплюнул. — Торгуют. Хазария, Финикия, даже сюда везут.

Он оглянулся:

— Неделя — уедет наш Салим. Рашид поможет, билеты купит. «За брата мстить». Полгода — и конец. Финикийцы где угодно достанут.

В новостях недавно показывали: финикийцы ликвидировали террориста в Каракташе. Он семь лет назад автобус взорвал, и его тоже взорвали, в машине. Маленькая страна, а разведка — ого-го. Византийцев бомбят, жестоко — отвоёвывают Арвад. И никто им слова не скажет.

— Так это, выходит, правда? Про блисс?

— Неправда! — воскликнул Барджиль.

Но потом понизил голос:

— Когда вы пришли, Рашида и его людей тут не было. Их предупредили, блисс забрали. За всё хотели посадить меня. Но Генрих вмешался.

— Вас-то за что? — удивился я.

— Мешаю. — Барджиль грустно улыбнулся. — Северову — земляков в обиду не даю. Рашиду — голову людям дурить не даю. Мустафа погиб — кому лучше? Финикийцев взрывал — что изменилось? Ничего. Только мать теперь плачет.

— И что теперь? — спросил я.

Барджиль грустно улыбнулся.

— Я раньше не знал. Отродясь все друг друга убивали — сотни лет, тысячи. А Генрих объяснил: можно иначе. Прошлое — это прошлое. Будущее ещё не написано.

Он похлопал меня по плечу:

— Ладно. Иди. Если что — звони, в обиду не дам. И помни — Рашида стороной обходи. Плохой человек. Гнилой. Шайтан.

***

На следующий день обедать мы выходили с опаской. На всякий случай сели подальше от людей. И оглядывались — не выскочит ли из-за угла Салим?

К нам никто не подходил, и никто ничего не говорил. Рашида я больше не видел, Салим тоже исчез, как Барджиль и предсказывал. Только Фатима иногда появлялась — брала себе плов и сидела тихонько в углу. Иногда к ней подсаживались подруги. Но я видел, что Фатима им не рада.

Генрих про нас не забывал — наведывался каждые пару дней, но всегда без Таньки. Жаль. Я по этой занозе даже соскучился. А потом узнал, что её так и прозвали: «Заноза».

Не знаю, почему, но я словно чего-то ждал. Про мой с ЭфЭном разговор я никому не говорил, даже Генриху. Боялся, что засмеют. Или отругают — чего, мол, вмешиваешься?

Не помню точно, сколько прошло. Наверное, недели две. Утром меня разбудил звонок. Это был майор Герхард.

— Никита? — строго спросил он. — Я жду тебя за воротами.

— Но мне нельзя…

— Можно, — перебил майор. — Одевайся и выходи.

Я хотел позвонить Генриху, но передумал. Вместо этого я оделся, вышел и сел в военный джип. Внутри сидели Хельга и Фёдор Николаевич. Мы поздоровались, но больше ни о чём не говорили. А сидящий за рулём Герхард даже не поздоровался.

Дальше всё было как во сне. Спустя два часа я уже сидел в нашей комнатушке и держал на коленях пухлую папку. Чуть позже приехал Генрих. Не говоря ни слова, я протянул ему документы.

Он открыл, пробежал глазами первую страницу. Потом вторую. Потом снова вернулся к первой.

— Это… — Он поднял на меня глаза. — Это что?

— Усыновление, — объяснил я.

— За ДВЕ НЕДЕЛИ?! — Генрих снова уставился в бумаги. — Никита, это невозможно. Процесс занимает месяцы. Проверки, комиссии, суд…

— Но вот же. — Я ткнул пальцем в печать и подпись Марцеллы Георгиевны.

— Кто этот твой Фёдор Николаевич? — тихо спросил Генрих.

Я пожал плечами. Сам хотел бы знать.

— И Анатолия усыновил? — Генрих листал дальше. — И Тимофееву? Без личного-то присутствия?!

— Он сказал, что у него есть связи.

— Ни черта себе… — Генрих аккуратно отложил папку. — Ты уверен, что хочешь связываться с этим археологом?

Я вспомнил Северова. Дом, который должны продать. Стасю в приюте, Тольку, которого ищут.

И после этого бояться какого-то ЭфЭна?

— Возьмите меня к себе. Пожалуйста.

— Но зачем? — растерялся Генрих. — С такой протекцией ты и с Северовым справишься. Он тебе вообще ничего теперь не сделает.

— Не всё так просто. — Я помотал головой. — Нет у меня никакой протекции. Они всё оформили и уехали. Даже не попрощались.

— Может, у них дела, — осторожно заметил Генрих.

— Может. Только майор этот, Герхард, так и сказал, что больше они помогать не станут. Словно одолжение сделали. Через силу.

— Странные они, — протянул Генрих. — Усыновление это молниеносное, офицер в штате… Зачем всё это археологической экспедиции? И с чего они вообще решили, что в Ветерке что-то найдут?

— Кто их знает, — раздражённо буркнул я. — Так возьмёте?

Генрих перевёл на меня взгляд и кивнул.

— Возьмём. Нам сейчас очень нужны люди. Но скажи честно — ты Северова не боишься?

— Надоело бояться, — ответил за меня Толька. — Пусть они теперь боятся.

***

— Запомните главное, — Генрих обвёл нас взглядом. — Мы не провоцируем. Ни при каких обстоятельствах.

Мы сидели в кабинете — я, Толька, Стася, Джавад, Олег с Гришей. На столе лежали стопки листовок.

— Если пристают — уходим, — продолжал Генрих. — Если оскорбляют — молчим. Если толкают — не отвечаем. Им только этого и надо — чтобы мы первыми полезли в драку.

Толька напряженно грыз ногти, Гриша перебрасывал в руках силиконовый мячик.

— Возражения есть? — спросил Генрих. — Самоотводы? Я ещё раз напоминаю: всё сугубо добровольно. Риск немаленький, всего не предусмотришь. Если кто-то откажется, мы поймём.

— Да ладно тебе, пап, — отмахнулась Танька. — Решили уже давно.

— А если бить начнут? — уточнил Олег.

— Звоним мне. Сразу. — Генрих постучал по телефону. — У нас юристы наготове, камеры. Пусть попробуют.

Я мысленно прокручивал в голове план. Прийти на Штажку, раздавать листовки. Не вмешиваться, не нарываться. На случай столкновения у трудсоюза есть резерв, но с нами они не пойдут — нельзя. Власти разрешили только нас — молодёжный пикет. Поэтому — либо мы, либо никто.

Танька раздала повязки с эмблемой Республик — большой шестерёнкой и рукой, держащей факел. Мы встретились глазами. Я почувствовал, как у меня горят уши.

— Привет.

Зачем я это брякнул? Виделись же. Сейчас она меня разделает, недаром «Заноза»! Но Танька ничего не сказала. Странно хихикнув, она двинулась дальше.

— Никита, ты слушаешь? — строго спросил Генрих.

— Слушаю, — кивнул я.

— Повтори, что делаем, если начинается провокация.

— Отходим. Звоним вам. Не отвечаем на удары.

— Молодец. — Генрих кивнул. — Помните: нас мало, их много. Поэтому сначала думаем, а потом делаем.

— Тогда зачем идти? — напряжённо бросил Толька. — Если нас мало?

Танька закатила глаза, но Генрих только улыбнулся.

— Чтобы показать городу, что мы есть. А значит, существует другой путь, кроме войны и ненависти.

Толька усмехнулся:

— Вы правда думаете, что это что-то изменит? Дураку ведь ясно, что Третий фронт победит.

— Если ничего не делать — победит. — Стася взяла его за руку. — А если увидят, что есть мы, то может быть и задумаются.

Толька сидел хмурый, сжимая и разжимая кулаки. Стася тоже была бледная. Но вся какая-то решительная.

— Вопросы есть? — спросил Генрих.

Никто не ответил.

— Тогда по машинам. И помните — мы не герои. Просто люди, которые не молчат.

***

В этот раз Штажка была забита до отказа. Гремела музыка, всюду реяли флаги Третьего фронта: чёрный кулак на зелёном фоне. Мы стояли у входа и раздавали листовки.

— Возьмите. — Стася ослепительно улыбнулась и протянула листовку проходящему мужику.

Мужик притормозил, оглядел Стасю заблестевшими глазками. Попытался отпустить шуточку про «красавицу», но тут вмешался Толька, и мужик поспешно ушёл.

— Плохо идёт, — мрачно резюмировал Джавад.

Я и сам видел, что плохо. Митинг Фронта собрал в разы больше людей, чем даже фестиваль.

Я не узнавал свой город. Почерневший, потускневший, весь сжатый, как кулак на баннерах. Хуже всего было, когда показался Северов. Он шёл в окружении ребят, и Виль хотел на что-то сказать, но Северов спокойно его прервал:

— Не надо. Они ничто. Не трать время.

И так меня резануло это «ничто»! А может, мы и правда ничто? И зря трепыхаемся?

Ну уж нет!

— Гляди — Салим, — удивлённо протянул Толька. — Он-то что здесь делает?

Салим проскочил мимо и растворился в толпе. Нас он не заметил — смотрел в землю. Зато я заметил у него на лбу крупные бисеринки пота. А когда он ушёл, решился окончательно.

— Пошли.

— Куда? — удивился Толька.

— Туда. — Я кивнул на толпу. — В народ. Чего здесь-то ловить?

— Нельзя, — возмутилась Танька. — Не по инструкции.

— Пока мы по инструкции, они город захватят. Уже захватывают.

Танька упёрлась. Я понял, что спорить бесполезно и ввинтился в толпу. Я протискивался, приставал и раздавал всем листовки. На меня неодобрительно косились, но не трогали.

— Погоди, — догнала меня Заноза. И лихо сунула кому-то листовку: — Возьмите.

Остальные тоже пошли за нами. У входа остались только Гриша с Олегом. Для порядка.

Флавия в этот раз не было — с ним случился какой-то скандал, и он срочно улетел на Зелёное море. Вместо него по сцене скакали девушки в коротких шортиках и топах.

— Уния домой уйдёт! Третий фронт нас всех спасёт!

Толпа подхватывала. Кто-то свистел. Меня затошнило.

Музыка прекратилась, на сцене показался кандидат в мэры. Толстый, лоснящийся, с окладистой бородой. Следом за ним шёл Северов.

Кандидат дождался, пока стихнут крики, и заговорил: долго и вычурно. Про врагов, про Унию с Колониями. Про то, что когда назревает драка, надо бить первыми. И про военные заказы для Тихореченского завода, а ещё про какой-то Институт передовых исследований.

Я не слушал — раздавал и раздавал листовки, старательно обходя всех в форме Третьего фронта. До поры у меня получалось. Но потом нас заметили.

— Гляди-ка, — гаркнул Славка. — Какие люди. Виктор Егорович!

По живой цепочке сообщение дошло до сцены. Северов сел на корточки, выслушал и обвёл толпу взглядом.

— Одну минутку, — прервал он кандидата. — Мне доложили, что трудсоюз ведёт активную агитацию на площади. Мы стерпели их присутствие на входе, но они снова нарушили закон. Никита, ты слышишь меня?

— Он тут! — крикнул кто-то и вскинул руку. Вспыхнул прожектор, я зажмурился от яркого луча.

— Ты испытываешь моё терпение, — зловеще-спокойно произнёс Виктор Егорович. — Немедленно покиньте площадь, иначе…

Взрыв прогремел совсем рядом: громкий, оглушительный. Надо мной просвистело — осколки? Танька кричала, зажимая окровавленную руку. Я бросился к ней и потащил к выходу.

Как нас не затоптали — не знаю. Нас вынесло с площади, словно рекой. Потом меня с Танькой подхватили, затащили в машину, и мы поехали в больницу.

Нас осмотрели — всё было в порядке. Таньке наложили бинт. «Чуть в сторону — и лишилась бы руки», — пробормотал врач. Нас отпустили, и мы вернулись в приёмный покой. Мимо проехали носилки с раненым. Он громко стонал.

Танька, всхлипывая, уткнулась мне в плечо. Стася тоже рыдала, Толька с Джавадом сидели бледные как мел.

Генрих примчался первым, за ним — Барджиль, Хасан с Лейлой и Родриго Мартой Алексеевной и Маруськой. Барджиль что-то шептал, словно молился. Генрих прижал к себе Таньку и крепко поцеловал в макушку.

— Что случилось? — спросил я.

— Теракт, — бросил Генрих. А Барджиль добавил:

— Салим…

Первой ко мне бросилась Маруська: повисла на шее, чмокнула в щёку. Я понял, как ужасно по ней соскучился и тоже обнял, так, что, казалось, раздавлю.

Лейла на нас смотрела: долго, словно сдерживаясь. Потом не выдержала: кинулась и прижала. У меня на глаза навернулись слёзы.

— Простите, — всхлипнул я. — Простите меня, пожалуйста.

Лейла прошептала что-то и продолжала меня тискать. Родриго и Хасан стояли рядом и молчали. Но я понял — они меня тоже простили.

— Толька, — перебил я, — а ты зачем мне всё рассказываешь? Я думал, ты с ними. Сам же сказал, чтобы я валил.

— Ты что, дурак? — рявкнул он. — Какой «с ними», когда Джавада чуть насмерть не забили? Северов хитрый, на вшивость проверял. Уйди я с тобой, и не узнал бы ничего.

Я откинулся на спинку, переваривая услышанное. Выходит, Толька не предал. Выходит, умнее меня поступил!

— В приют не возвращайся — сегодня ночуешь у меня. — Я встал и схватил со стола телефон. — И дверь закрой, на нижний замок. У Северова от него ключей нет.

Я оставил Тольку внизу, а сам поднялся в комнату и набрал номер Джавада. Мерно потянулись гудки. Наконец мне ответили:

— Алло?

Это был Хасан. Сердце ушло в пятки, но я себя пересилил и поздоровался.

— Позовите Джавада, — попросил я. Хасан помолчал — долго, потом ответил:

— Я не буду его звать. Всего доброго.

— Подождите! — крикнул я. — Это важно, очень!

Послышалась возня и шорохи. Хасан что-то недовольно произнёс, и трубку взял Джавад.

— Привет.

— Надо встретиться, — сказал я. — Завтра. Срочно.

— Хорошо, я приду.

— Ты не понял. — Я облизнул губы. — С Генрихом.

Джавад помедлил.

— Приходи завтра на Штурмана Латыпова. Прямо с утра. Я встречу.

— Дом четыре, — вспомнил я. — Приду. Со мной ещё Толька будет. Но он свой.

***

— Латыпов… Латыпов… — Толька морщил лоб, пытаясь вспомнить. — Он же в войну вроде, не?

— В войну. — По истории у меня всегда была четвёрка. — Их самолёт сбили фашисты… Инициатива. А он выжил и к своим лесами добирался. Две недели шёл, ноги обморозил. Кору с деревьев ел. А когда его нашли, первое, что сказал — координаты секретного аэродрома, который они с воздуха обнаружили. Не «помогите», не «дайте поесть», а координаты.

По спине пробежали мурашки. Представился отчётливо Валерий Латыпов, бредущий сквозь заснеженные леса на отказывающих ногах. «Координаты». Ноги ампутировали, но он вернулся в строй и летал до конца войны. Герой. Его родное село после войны переименовали в «Латыпово».

Толька не ответил, лишь лбом к стеклу прижался. Пешком мы не пошли — ехали на такси, чтобы не показываться лишний раз на улицах. Водителем был здоровенный хазарец. За всю дорогу он ничего не сказал, только музыку слушал — тихую, с восточными переливами.

— Приехали, — сказал он, когда машина остановилась.

Я протянул ему талеры, но водитель покачал головой.

— Не надо. Со своих не беру.

— А откуда вы…

Лицо хазарца тронула улыбка.

— Адрес этот знаю. Все знают. Генриху привет.

— Во дела… — удивлённо пробормотал Толька, когда такси уехало.

— Пошли. — Я решительно одёрнул свитер и зашагал к небольшому скверу. В глубине, чуть поодаль от дороги, пряталось невысокое здание. У входа уже стоял Джавад — нахохлившийся, в тёплой куртке. Для октября было не так уж холодно. Но это, конечно, для местных.

— Привет.

Руку я протягивать не стал — мало ли. В больнице, конечно, общались, но то в больнице.

— Пошли. — Мне показалось, что Джавад обиделся. Я вздохнул, но вида не подал.

Мы поднимались по облезлой лестнице — такая же была в приюте.

— Тут раньше библиотека была, — бросил я Тольке.

Я отчаянно трусил. Я не знал, как объясняться с Генрихом.

— Угу. — Толька, похоже, чувствовал себя не лучше.

Мимо нас пропорхнула девушка. Я её вспомнил — она продавала книги на фестивале. Девушка тоже меня узнала. И глянула так, что я сквозь землю готов был провалиться.

Всё произошло неожиданно. Джавад толкнул обитую дерматином дверь и пропустил нас внутрь обшарпанного кабинета. Я думал, он скажет «ждите», и будет время собраться с духом, но внутри, за заваленным бумажками столом, уже сидел Генрих.

Меня как током ударило — я застыл и не знал, что говорить. Толька тоже встал, как вкопанный.

— Здрасьте, — угрюмо буркнул он.

— Забор покрасьте, — хмыкнула в ответ Танька. Она сидела за соседним столом и тоже перебирала бумажки. Я её даже не сразу заметил.

— Что встали — заходите, — пробасил Генрих Людвигович. — Джавад, тащи стулья.

— Из самой Заставы пожаловали. — Танька ехидно прищурилась. — Чем обязаны?

— Третий фронт, — угрюмо поправил я. — И вообще, мы больше не с ними.

— Надо же. — Генрих оторвался от бумажек и опёрся локтями о столешницу. — А с кем же вы тогда будете, господа?

— Хватит.

Генрих вскинул брови.

— Что, прости?

— Хватит, — твёрдо повторил я.

Во мне закипала упрямая злость. Как тогда, когда Северов ударил Юрку.

— Издевайтесь, сколько хотите. Можете вообще выгнать. Прощения не прошу — всё равно не простите. Но выслушайте.

Я пихнул Тольку, и тот пересказал всё, что узнал от Северова. Генрих внимательно дослушал, повертел в пальцах ручку и спросил:

— А почему я, собственно, должен вам верить?

— Как… почему? — ошарашенно переспросил я. — Мы же сами пришли.

— Ну и что? — подала голос Танька. — В прошлый раз ты тоже сам пришёл. С диктофоном.

— Сейчас же другое…

— А мы откуда знаем?

— Да вы… — От обиды я задохнулся. — Да делайте, что хотите! Пошли, Толька. Нечего на них время тратить.

Но Толька не пошевелился. Он оттопырил губу и смерил Генриха взглядом.

— Я на свободе последний день гуляю, — сообщил он.

Вышло смешно, немного по-тюремному. Но никто не засмеялся.

— В приюте новый директор, — пояснил Толька. — От Третьего фронта. Когда я вернусь, меня больше не выпустят. Особенно теперь, когда к вам пришёл.

Я замер на пороге. Вот, значит, как.

— Думаете, мы шпионы? — Толька горько усмехнулся и встал. — Нужны вы больно. Я лучше в кино схожу. Напоследок.

— Погодите, — тихо сказал Генрих. — Вернитесь.

Он встал и подошёл к окну. Осмотрел улицу, задёрнул плотные шторы.

— Кто нибудь знает, что вы здесь?

Мы дружно помотали головами.

— Значит, так, — Генрих нахмурился и задумался. — Анатолию в приют нельзя — никак и ни под каким соусом. Тимофеева рассказывала про нового директора. Скотина ещё та.

Толька дёрнулся:

— Помогите ей. Пожалуйста!

— Силы не равны, — вздохнул Генрих. — Но Стася сильная, держится. Её подругу Варю удочеряют родственники из Унии. К счастью, они разделяют наши взгляды и согласились удочерить Стасю тоже. Но процесс длительный. Быстро не получится.

Он прервался и пристально на меня взглянул.

— Северов будет мстить. И Анатолию, и тебе. Особенно тебе. Как предателю.

Я помотал головой:

— Он не станет.

— Он фашист. Типичный фюрер, — усмехнулся Генрих. — Бешеная, жестокая, одурманенная властью псина. Я хочу, чтобы ты это понимал. Чтобы вы ОБА это понимали.

— Не надо так, — тихо сказал я. — Он папин друг. Дедушку похоронил.

— Твой дедушка с такими, как он… — Генрих прервался и махнул рукой. — Ладно, не хочу в это лезть. Но сегодня домой не возвращайся. Переночуете на фермах, а там видно будет.

— Что — видно? — спросил Толька. — Я что, теперь всю жизнь прятаться буду?

Генрих помотал головой:

— Максимум пару лет, до совершеннолетия. Потом просто выдадут документы. Ты не рискуешь, рискуем мы. Если они тебя найдут…

— А взамен? — Толька осёкся и сглотнул. — Взамен вы что хотите?

— Взамен? — удивился Генрих. — А что я могу просить взамен? Глаза у вас открылись, уже хорошо. Теперь другим помогите — по возможности.

— Дурачок, — по-женски вздохнула Танька. — Что с вас взять? Пошли лучше. Барджиля найдём.

— Подождите, — сказал я. — А как насчёт митинга? Вы же отменять не будете?

— Нет, конечно, — ответил Генрих. — Третьему фронту только это и нужно.

— Тогда я с вами. Северов меня увидит и решит, что это я его сдал. А Тольку в покое оставит.

— Рискованно, — покачал головой Генрих. — Не могу разрешить.

— Я всё равно приду, слышите? Ещё и повязку вашу надену.

— Шантажируешь?

— Предупреждаю.

— Тогда я тоже! — вскинулся Толька.

— Нет уж, — воспротивился я. — Меня Северов простит. А вот тебя…

***

Барджиль приехал за нами на потрёпанном грузовичке. Как настоящие беглецы, мы вышли из чёрного хода и прыгнули в фургон с надписью «Доставка». Танька поехала с нами.

— Убьют, — мрачно сказал я, вспомнив рейд. Танька фыркнула:

— Ты их не знаешь. Они хорошие.

Нас устроили в тесную комнатку с двухъярусной кроватью и маленьким столиком у стены. На провисших сетках лежали свёрнутые матрасы. За мутным окошком шумел двор и бегали дети.

— Располагайтесь. — Барджиль улыбался так, словно не было никакого рейда. — Потом во двор приходите. Чай пить, плов кушать.

Я разворачивал матрас и думал, что хазарцы всё-таки странные. Я бы нас на порог бы не пустил, какой там плов!

Выходить мы поначалу не собирались, но в животе забурчало, а с улицы вкусно запахло. Я осторожно выглянул в окно. Двор был уставлен пластмассовыми столиками. Посреди ароматно дымился огромный чан.

Когда мы вышли, я уже в который раз подумал, что провалюсь от стыда сквозь землю. Мне показалось, что на мне снова проклятая форма. Я даже по голове провёл: нет ли пилотки?

Вопреки ожиданиям, на нас не кричали и не гнали. Набравшись смелости, я подошёл к поварихе, — смуглой, в расшитом халате, — и протянул ей пустую тарелку.

— Можно?

Повариха улыбнулась золотыми зубами и отвесила пару здоровенных половников.

— Кушай на здоровье.

Забрав плов, я поискал глазами Таньку. Она сидела неподалёку и что-то оживлённо обсуждала с Барджилем. Увидев нас, махнула рукой.

Мы долго разговаривали — о нас, о Заставе. Я рассказал Барджилю про папу. Он погрустнел и сказал:

— Сочувствую, брат.

Барджиль тоже много чего рассказал. Про родину, про то, почему уехал. Работы в Хазарии мло, а молодёжи много. Надо как-то жить, вот и разъезжаются — кто к нам, кто в Каракташ.

— В Каракташе плохо. Бьют, не платят, чуть что — выгоняют. Много богатых, а бедных ещё больше.

— А как вы с Генрихом познакомились? — спросил Толька. — До рейда или после?

— После. Хозяин обманул, не заплатил. Я не знал, что делать, к нему пошёл. Он с хозяином поговорил, судиться обещал. Деньги вернули. Я Генриху за помощь предлагал, а он не взял. Хороший человек, очень хороший.

Ещё Барджиль рассказал про семью.

— Дома два сына и дочка. — Он протянул нам телефон. — Младшему четыре, даже не помнит меня толком.

Я посмотрел на экран. Женщина в платке и трое детей улыбались в объектив.

Барджиль помолчал и добавил:

— Ферму хочу. Работать будем, друзей позову. Но денег много надо, очень. И хазарцу никто не продаст.

Ночь мы провели беспокойно. Я ворочался и просыпался, глядя на полную луну. Толька тоже не спал.

— Думаешь, Северов узнает? — спросил он.

— Плевать, — отрезал я. — Теперь-то что.

Толька вздохнул и угомонился.

Утром я встал рано, до будильника. Толкнул Рыжова:

— Просыпайся. Пошли завтракать.

Двор был полон людей — кто-то ехал на фермы, кто-то собирался на работу в город. Мы наскоро позавтракали. Толька угрюмо молчал.

— Осторожнее там, — сказал он напоследок.

Я как можно бодрее улыбнулся:

— Постараюсь.

Барджиль высадил меня у Штажки, где уже собирались трудсоюзники. Было холодно, начинался дождь.

— Не передумал? — Генрих в непромокаемой накидке ловко прилаживал навес к прилавку с книгами. — Последний шанс. Можешь уйти.

Я помотал головой:

— Давайте лучше помогу.

Навес был скользким, холодным и неудобным. Пальцы быстро задубели, но я не сдавался, продолжая тыкать в пазы.

— Вот так. — Генрих отряхнул ладони и придирчиво осмотрел прилавок. — Надо бы кирпичами закрепить — улетит.

Я сбегал за кирпичами, заодно познакомившись с Гришей и Олегом. Оба были агитаторы и раздавали листовки всем, кто шёл на площадь.

— А за что вы боретесь? — с любопытством спросила прохожая.

— За вас, — спокойно ответил Олег. — За достойную жизнь. За то, чтобы у простых людей был голос.

— За будущее мы боремся, — вставил я. — Без войны и Третьего фронта.

Гриша покосился, но ничего не сказал. Женщина взяла листовку, покивала и ушла.

— Вернётся, — сказал Олег неуверенно.

— А вот и твои, — перебил Гриша.

«Мои» появились организованно, на двух автобусах. В новой осенней форме — кожаные куртки и чёрные джинсы. Первым вышел Гелька и смерил меня взглядом.

— Что смотришь? — спросил я с вызовом.

— Ничё. Через плечо. — Гелька недобро усмехнулся и сунул руки в карманы.

— Ну и всё, — сказал я и быстро вернулся на площадь.

— Они здесь, — сообщил я Генриху. — Виля тоже видел. Могу указать.

— Показывал уже, — качнул головой Генрих. — Мы за ним следим.

Виля и правда сопровождали — Джавад, Танька и пара ребят постарше. Я знал, что они держат наготове камеры. Но на душе всё равно было муторно.

Начался митинг, ребята подняли транспаранты. Я, чем мог, помогал. Северова не было.

Застава тоже развернула транспаранты и скандировала о предателях. Вокруг собирался народ, но ничего не происходило. Всё мое внимание было приковано к Вилю.

Он отделился от толпы и с подчёркнутым безразличием бродил по площади. Поковырял носком булыжник, лениво покричал. Затем подошёл к Олегу.

— Дай листовочку. Ты же всем раздаёшь.

Олег поколебался, но протянул голубую листовку. Виль лениво её порвал и швырнул Олегу в лицо:

— Мусор. Бумагу мараете.

Олег дёрнулся и что-то недобро сказал. Глухарь тут же оскалился и сунул руку в карман. Оттопыривающийся карман, как у Юрки! Ребята выхватили телефоны и навели объективы на Виля. Я тоже весь напружинился.

— Всё, всё, сдаюсь. — Виль скривился и медленно достал мобильник. — А вы ждали, жда-али! И кто же, интересно, вам сообщил?

Я оцепенел. Это что, всё специально подстроено?

Виль не спеша набрал чей-то номер. Прижал трубку плечом, подмигнул — недобро.

— Алё, Виктор Егорович? Приходите. Всё, как вы говорили. Ждём.

***

Северов появился почти сразу, будто ждал. А может, и ждал. В том же автобусе.

Он не спеша подошёл, в такой же куртке, как и остальные. Чёрная кожа блестела от дождя. На воротнике серебрился маленький череп с костями.

Вокруг меня сгрудились ребята. Джавад стоял чуть позади. Откуда-то примчалась Танька.

Генрих тоже встал рядом — высокий и строгий. Он положил мне руку на плечо и крепко сжал.

— Ух, сколько вас, — усмехнулся Северов. — Прямо боюсь-боюсь.

— Что вам нужно? — холодно осведомился Генрих.

Вместо ответа Северов рявкнул:

— Где Рыжов?

Генрих невозмутимо пожал плечами:

— Откуда мне знать? Это ваш активист, вы и ищите.

— Дурачка-то не изображай. — Северов ощерился и посмотрел на меня. — А ты что молчишь? Язык проглотил? Я знал, что ты гнилой, но не знал, что настолько. Ушёл — скатертью дорога. Но сливать всё врагу…

Он смерил меня бешеным взглядом.

— Сгною, змеёныш! Сегодня же в приют. А дом твой продадим — в пользу организации. И дедов дом тоже.

— Я… вы… — Я задохнулся, не зная, что ответить. Внутри всё кипело от ненависти и беспомощности.

— Что ты бормочешь? — перебил Северов. — Я тебя из приюта вытащил, помогал. А ты мне в благодарность — нож в спину?

Он сорвался на крик:

— Трибуном сделал, на всю организацию поставить хотел. Ты мне как сын — был! А теперь никто! И ни дед твой не поможет, ни папка. Воспитали на свою голову. Хотя чего ждать от всяких наумовых…

В глаза ударили слёзы. Очертя голову, я бросился вперёд, но Рёмер меня оттащил.

— Спокойно, спокойно. Он провоцирует.

Я сопротивлялся и вырывался, но Генрих прямо впился в меня железными пальцами.

— Не смей так разговаривать, — с холодной яростью процедил он Северову. — Подонок. Всё неймётся, предателей ищешь.

Северов помолчал, обвёл нас взглядом и расплылся в ухмылке.

— А что их искать? Вот они, голубчики — один тут, второй прячется. Но ничего, найдём. Всех, до единого! Будут знать, как форму нашу позорить.

— Её опозорить — постараться надо. — Я сбросил руку Генриха и шагнул вперёд. — Никуда не пойду, ясно? Я свободный человек.

— Ну-ну, — процедил Виктор Егорович. — Сегодня же от тебя откажусь, официально. Не явишься сам — приедет стража. И кстати. — Он поднял палец. — Что-то там у вас происходит.

Неподалёку послышался крик. Потом грохот — кто-то опрокинул прилавок с книгами. Раздались вопли, людская масса заколыхалась.

— Бьют! — заорал кто-то. — Фашисты напали!

Генрих рванулся туда, но было поздно. Уже бежали журналисты, уже свистели стражники. А на земле, с разбитым лицом, валялся Костя Кравцов.

— Видели? — Северов развёл руками, обращаясь к камерам. — Напали на мирного демонстранта! И кто здесь фашист?

— Они сами это устроили! — крикнул я. — Сами!

Но меня никто не слушал. Камеры снимали окровавленного Костю, стража уводила понурого Гришу с площади.

Я обернулся к Генриху. Он стоял бледный, со сжатыми кулаками.

— Переиграл, — глухо сказал он. — Сволочь.

Танька подошла и взяла его за руку. А я вообще не знал, что говорить.

— И всё же постарайся. Это важно.

Я обвёл взглядом палату — новенькую, отремонтированную. «Ви-ай-пи». Поначалу нас положили в обычную, с ободранными стенами и койками в коридоре. Но Виктор Егорович быстро всё организовал.

— Что вы пристали? — вмешался Джавад. — Не помним мы ничего, ясно?

— Очнулся? — резко обернулся к нему Северов. — Я очень рад. Джавад, прими мои самые искренние…

— Уходите, — глухо сказал Джавад. — Я с вами разговаривать не буду.

— Я понимаю твое состояние. — Северов нахмурился и потёр лоб. — Но поверь, Штерн действовал исключительно…

— Валите на него, конечно. — Джавад криво усмехнулся. — А сами, как обычно, ни при чём.

Он отвернулся к стене и замолк. В углу пискнул монитор.

— Никита? — тихо спросил Северов.

— Я устал, Виктор Егорович. Давайте в другой раз.

Северов помолчал, потом хлопнул себя по коленям и поднялся:

— В другой — так в другой. Поправляйтесь. Я ещё зайду.

Я не думал, что Джавад будет со мной разговаривать. Но как только закрылась дверь, он сказал:

— Прощения просит, шкура. За репутацию трясётся. Родителей ещё не пускают, а он уже пролез.

— Но Юрка же правда…

— Что — правда? — взъярился Джавад. — А на площадь вас кто вывел? Морды бить кто учил? Да и пистолет у него, думаешь, откуда? На улице нашёл?

— Прости. — Я шмыгнул носом. — Ты говорил, чтобы я больше так не делал, а я…

— А ты, между прочим, и не делал, — Джавад взбил подушку и улёгся повыше. — Я помню, как ты за меня рубился. Ничего не помню, а это запомнил.

Я тоже помнил, как бился с Юркой. Как Виль врезал Тольке, а тот в ответ повалил его на землю и наподдал пониже спины. Бедный Толька… Когда меня подстрелили, у него было такое лицо, будто он сам умирает. Майор тащил меня в машину, а он ТАК смотрел… Я этот взгляд никогда не забуду.

— Я должен был… Обязан…

— Должен… — фыркнул Джавад. — Сколько там стражи стояло — и что? Хоть кто-то вмешался? А ты против своих пошёл.

— Ты вообще ничего не помнишь? — тихо спросил я.

Джавад нахмурился.

— Кое-что помню — обрывки. Авива какая-то, кажется, врач. И комната…

— Палата, — поправил я. — Белая. Яркая. Вся, без лампочек.

Авиву я тоже помнил — смутно. Восточная, вроде Лейлы, но невысокая. Зато пальцы крепкие — ощупывала меня так, словно продавить хотела.

— Там ещё Нина была, — пробормотал Джавад. — Я её не видел, только голос. Приятный такой.

— Медсестра, наверное, — протянул я. — Ещё Фёдор Николаевич заглядывал. И Хельга.

— Эта Нина чушь какую-то несла. — Джавад нахмурился. — Они дверь в коридор не закрыли, я услышал, как майор её спрашивает.

— И что?

— Тарабарщина. Ни черта не понятно. Вроде по-нашему, а вроде нет. Папа говорил, от наркоза такое бывает. Слышишь — и не понимаешь.

— А ты сейчас как? Не больно?

— Вообще, — усмехнулся Джавад. — Только спать всё время хочется. И в туалет.

Нас выписали через неделю. За мной приехал Виктор Егорович, за Джавадом — Хасан с Лейлой. Они сидели в стороне и на нас подчёркнуто не смотрели. Я не обижался — заслужил.

— Поразительно, — разводил руками врач, заполняя бумажки. — Первый случай в моей практике.

— Может, не всё было так плохо? — неуверенно спросил Хасан. — Случаи регенерации известны…

— О чём вы говорите, коллега! — отмахнулся доктор. — Когда его привезли, почки практически не функционировали. Потом, на глазах — восстановление ударными темпами. А этот? — Он указал на меня. — Лёгкие пробило навылет, а теперь даже шрама не осталось! Что у них за врачи такие, в этом Ветерке? Впору всё бросать и ехать на стажировку.

Хасан развёл руками.

— Говорят, в Готландии медицина посильнее.

— Ну-ну, — протянул врач. — Только вот мы не в Готландии. Если с мальчиком что-то и делали, то в полевых условиях. Не понимаю…

Он поставил размашистую подпись и передал Хасану бумаги.

— Вы свободны. В случае чего — обращайтесь в приёмный покой. В общем порядке.

— Пойдём, сынок, — засуетилась Лейла. — Пойдём, любимый.

Они ушли. Северов подхватил мою сумку и тоже двинулся к двери.

Мы ехали молча. За окном мелькал Тихореченск — серый, промозглый. Октябрьский дождь барабанил по крыше машины. Мимо промелькнул плакат Третьего фронта.

— Выборы скоро, — прокомментировал Северов. — Сначала городские, потом федеральные. Слыхал?

Я кивнул, хотя не слыхал. Мы проехали ещё пару километров и свернули на Приречную.

— Ты как? — спросил Виктор Егорович. — Тебя можно одного оставить? Или Ингу прислать?

— Нормально. Можете оставлять. — Я отвернулся, но в зеркало увидел, что Северов бросил на меня внимательный взгляд.

— Никита, я… Ты зря думаешь… Ты мне как сын, понимаешь?

— Угу.

Снова повисло молчание. Северов включил радио.

— Продукты в холодильнике, деньги на столе, — буднично сообщил он. — Сегодня отлежись, а завтра, с утра — в Патриот.

— А что будет?

— Собрание, общее, — нехорошо протянул Северов. — Форму можешь не надевать. У тебя уважительная причина.

***

Вопреки ожиданиям, собрание состоялось не в кают-компании. Все набились в большой зал.

Народу было — не протолкнуться, пришли даже взрослые из Третьего фронта. В центре, полукругом стояли стулья. На одном из них сидел Толька, я сел рядом.

— Привет, — озабоченно сказал Толька. — Живой? Меня в больницу не пускали.

— Никого не пускали, — успокоил я. — Не волнуйся.

— А Джавад? Его правда выписали?

— Правда.

— Дела-а… — протянул Толька, но я перебил:

— А что здесь будет?

— Товарищеский суд, — Толька криво усмехнулся. — Над козлом отпущения.

У меня нехорошо похолодело внутри. Через пару минут в зал вошёл Юрка Штерн.

Точнее, не вошёл — его ввели несколько стражников. Юрка шёл, заложив руки за спину, его голова была низко опущена. В зале зашептались и загомонили. Перед процессией сам собой образовался живой коридор.

Следом вошёл Северов — серьёзный и торжественный. Он встал посреди скамеек и жестом приказал подвести Юрку поближе.

Юрка подошёл и остановился — всё так же потупившись. Северов посмотрел на него — пристально, и сказал:

— Явился, красавец.

Юрка шмыгнул носом и тихо ответил:

— Простите.

— Простить? — звенящим голосом переспросил Северов. — Ты товарища чуть не убил, всё движение подставил. Что молчишь, очи долу? Подними глазки-то.

Штерн оторвал от пола взгляд и посмотрел на меня. Я думал увидеть злость или ненависть, но в Юркиных глазах не было ничего. Пустота и боль. Как у собаки побитой.

— Прости, — повторил он и потупился.

— Идиот! — Северов шагнул к Юрке и навис над ним. — Ты хоть понимаешь, что наделал?

— Так что же теперь, трудсоюзников не трогать? — спросили из толпы.

Я оглянулся и увидел Андрея — рабочего из школы, который подходил к нам, когда мы делали там ремонт. Он стоял нахмурившись и явно был на стороне Юрки.

Северов это понял.

— Трогать нужно с умом, — вкрадчиво протянул он. — А не вшестером на одного, у всего мира на виду. Дался вам этот… — Он запнулся, словно слово приличное подбирал. — Джавад. Из-за него дело пришлось замять, а Генрих Рёмер, по которому тюрьма плачет, сорвался с крючка!

Я сидел, как громом поражённый. «С умом»! Выходит, можно бить и даже убивать, лишь бы никто не видел.

— Я не знал, — хрипло сказал Юрка. — Я же хотел…

— Хотел он. По этапу пойдёшь, тварь! — прошипел Северов. — Где взял пистолет, отвечай?

— У Вадика взял! — выкрикнул со слезами Юрка. — У Вадика, ясно? Он сам предложил. Купи, говорит, на всякий…

Штерн недоговорил — Северов влепил ему звонкую пощёчину. Стражники дёрнулись, но их старший покачал головой, и они все снова замерли.

— Если кому-то об этом расскажешь… — угрожающе процедил Северов. — Если хоть одной живой душе…

— Хватит! — Я вскочил со стула и заслонил собой давящегося слезами Юрку. — Прекратите, слышите?

— Ты чего? — удивился кто-то — Мы же за тебя.

— Не надо за меня! Устроили тут… судилище. Оставьте его в покое!

— Ты, может, его простил? — саркастически осведомился Виктор Егорович.

— Да, простил!

Я повернулся к Юрке. Тот ошарашенно на меня смотрел.

— Ты не виноват, — твёрдо сказал я ему. — Точнее, ты тоже, но не ты один.

— А кто же ещё? — нехорошо уточнил Виктор Егорович. — Ты скажи, очень интересно.

— Пусть суд разбирается! — с вызовом ответил я. — А вот это всё… Это мерзко, мерзко!

Зал загудел. Кто-то с ухмылочкой передразнил: «Мерзко».

— И Вадик ваш — та ещё сволочь, — добавил я. — Сунул человеку пистолет, ещё и за деньги. Да он, разве что, на курок не нажал. При чём тут Юрка?

— Ну ты даёшь, — покачал головой Северов. — Даже не знаю, как на это реагировать.

— Всё вы знаете, — в тон ответил я. — И мне тоже всё ясно. Я выхожу из Заставы. Не хочу больше.

Я посмотрел на Тольку — давай, мол, тоже. Я был уверен, что он со мной! Но Толька вдруг замешкался, глянул на Северова. Потом скривился и прошипел презрительно:

— Ну и вали.

***

Меня отпустили без разговоров. Виль, правда, пытался преградить дорогу, но Северов на него прицыкнул, и Глухарь тут же отступил.

— Не ожидал от тебя, Никита, — сказал на прощание Виктор Егорович.

Я не стал отвечать. Просто дёрнул плечами и быстро ушёл.

Я шёл по улице, и уши мои горели — то ли от стыда, то ли от злости, не понять. Как Толька мог остаться с ними? После Юрки, после пощёчины?

И как я мог так в нём ошибаться?

Первое, что я сделал, придя домой — это сорвал с себя форму. Не снял, а именно сорвал — так, что трещала ткань и отлетали пуговицы. Несмотря на разрешение Северова, я её всё-таки надел — сам не знаю зачем. А сейчас, бросив на пол, ожесточённо топтал.

За Тольку.

За Юрку.

За Джавада.

За себя.

Больше всего — за себя. За то, каким дураком был, за то, как долго позволял Северову собой вертеть. До меня вдруг дошло, что Застава отняла у меня друзей. Всех, до единого! И теперь я один. Совсем. И что буду делать — неясно.

От бессилия я рычал, и пинал, пинал ненавистную форму, словно она во всём виновата. Словно можно вернуться назад и спасти папу с дедушкой, и отговорить ребят вступать в Заставу, а дурака Юрку — брать в руки чужое оружие.

Но время назад не отмотаешь, в прошлое не полетишь. Толька мне доходчиво, «на пальцах» объяснил. До того как предал.

Натоптавшись вдоволь, я швырнул рубашку в мусорный бак. Туда же отправилась и пилотка. Шорты я решил оставить — сделаю из них половую тряпку. Пусть маленькая, но месть.

На столе валялся ворох газет. Бесплатные, там сплошная реклама. Я их вчера из ящика вытащил и забыл выбросить.

Взгляд зацепился за кричащий заголовок: «Выстрел на площади». И фотография, как Юрку ведут к машине.

И Северов там был, куда же без него. «Паршивая овца» — это, конечно, про Штерна. И длинный пересказ с цитатами из интервью, где Виктор Егорович призывал карать Юрку по всей строгости закона.

Я смял газету и швырнул её обратно на стол. Всё было решено задолго до собрания. Юрку сдали, теперь его посадят. А завтра напишут, какой Северов молодец — быстро разобрался с отщепенцем.

Я плюнул и прямо в трусах прошлёпал в ванную. Глянул на себя зеркало, пощупал справа грудь — там, где прошла навылет пуля. Доктор был прав — ни шрамов, ничего. Как такое может быть? Если лёгкое пробито, если я в машине чуть не задохнулся?

В теле царила странная лёгкость. Словно не из больницы вернулся, а часов десять отсыпался. Доктор сказал, что мне надо отдыхать, но я и так был отдохнувший. Я даже ночью спал немного — проснулся чуть ли не под утро.

Как такое может быть? А ведь было ещё кое-что, о чём я не сказал даже Джаваду.

Там, в Ветерке, была мама.

Она приходила ко мне — в той самой странной палате. Она ничего не говорила — только шептала и держала меня за руку. А я валялся в отключке, под проклятым наркозом, и не мог даже глаз продрать, чтобы её увидеть.

Я тряхнул головой и уставился в зеркало.

— Чушь, ерунда. Она пропала, слышишь?

Отражение согласно кивнуло. Не могло там быть мамы. Откуда? Это всё фокусы наркоза. Правильно Джавад говорит.

Но я не мог это забыть. Я поднялся наверх, в мамину студию, и долго там убирался. Переставлял коробки, протирал пыль. А потом долго-долго смотрел на мольберт с недописанной картиной — мальчишкой на берегу озера, глядящего в безоблачное летнее небо. Я поймал себя на том, что ревную. А вдруг этот пацан — не я? Вдруг мама про другого думала?

Больше до вечера я не делал ничего. Играл на компьютере, смотрел по телевизору сериалы. Горизонт не включал — стыдно. Думал, я Леклерк, а сам связался с махарранскими дикарями из Пустошей. Они тоже толпой на жертву накидывались. И делили промеж себя бесплодную пустыню.

Так я и курсировал — от телевизора к холодильнику, потом к компьютеру и обратно. Я забивал голову чем угодно, лишь бы не думать о будущем.

Когда совсем стемнело, я подошёл к двери, чтобы проверить, хорошо ли она заперта. В тишине набатом прогремел звонок. Я вздрогнул, сглотнул, и приоткрыл дверь.

На пороге стоял запыхавшийся Толька. Весь какой-то помятый, даже не в форме.

— Тебе чего? — хмуро спросил я.

— Срочное дело. — Толька воровато оглянулся. — Дай зайти. И звони своему Джаваду.