Глава 23 — Беглецы⁠⁠

Ссылка на книгу:
https://author.today/work/434487

Толька говорил тихо, словно боялся, что нас подслушивают:

— Послезавтра трудсоюзники проведут митинг. Против войны. Северов сказал деканам, что будет провокация. Что Виль устроит драку, а потом набежит стража с журналистами и во всём обвинят Рёмера.

Я присвистнул.

— Постой, а ты что, декан?

Толька поморщился:

— Назначили, пока ты в больнице валялся. «Молодец, что вмешался» и всё такое. Какая теперь разница…

— Толька, — перебил я, — а ты зачем мне всё рассказываешь? Я думал, ты с ними. Сам же сказал, чтобы я валил.

— Ты что, дурак? — рявкнул он. — Какой «с ними», когда Джавада чуть насмерть не забили? Северов хитрый, на вшивость проверял. Уйди я с тобой, и не узнал бы ничего.

Я откинулся на спинку, переваривая услышанное. Выходит, Толька не предал. Выходит, умнее меня поступил!

— В приют не возвращайся — сегодня ночуешь у меня. — Я встал и схватил со стола телефон. — И дверь закрой, на нижний замок. У Северова от него ключей нет.

Я оставил Тольку внизу, а сам поднялся в комнату и набрал номер Джавада. Мерно потянулись гудки. Наконец мне ответили:

— Алло?

Это был Хасан. Сердце ушло в пятки, но я себя пересилил и поздоровался.

— Позовите Джавада, — попросил я. Хасан помолчал — долго, потом ответил:

— Я не буду его звать. Всего доброго.

— Подождите! — крикнул я. — Это важно, очень!

Послышалась возня и шорохи. Хасан что-то недовольно произнёс, и трубку взял Джавад.

— Привет.

— Надо встретиться, — сказал я. — Завтра. Срочно.

— Хорошо, я приду.

— Ты не понял. — Я облизнул губы. — С Генрихом.

Джавад помедлил.

— Приходи завтра на Штурмана Латыпова. Прямо с утра. Я встречу.

— Дом четыре, — вспомнил я. — Приду. Со мной ещё Толька будет. Но он свой.

***

— Латыпов… Латыпов… — Толька морщил лоб, пытаясь вспомнить. — Он же в войну вроде, не?

— В войну. — По истории у меня всегда была четвёрка. — Их самолёт сбили фашисты… Инициатива. А он выжил и к своим лесами добирался. Две недели шёл, ноги обморозил. Кору с деревьев ел. А когда его нашли, первое, что сказал — координаты секретного аэродрома, который они с воздуха обнаружили. Не «помогите», не «дайте поесть», а координаты.

По спине пробежали мурашки. Представился отчётливо Валерий Латыпов, бредущий сквозь заснеженные леса на отказывающих ногах. «Координаты». Ноги ампутировали, но он вернулся в строй и летал до конца войны. Герой. Его родное село после войны переименовали в «Латыпово».

Толька не ответил, лишь лбом к стеклу прижался. Пешком мы не пошли — ехали на такси, чтобы не показываться лишний раз на улицах. Водителем был здоровенный хазарец. За всю дорогу он ничего не сказал, только музыку слушал — тихую, с восточными переливами.

— Приехали, — сказал он, когда машина остановилась.

Я протянул ему талеры, но водитель покачал головой.

— Не надо. Со своих не беру.

— А откуда вы…

Лицо хазарца тронула улыбка.

— Адрес этот знаю. Все знают. Генриху привет.

— Во дела… — удивлённо пробормотал Толька, когда такси уехало.

— Пошли. — Я решительно одёрнул свитер и зашагал к небольшому скверу. В глубине, чуть поодаль от дороги, пряталось невысокое здание. У входа уже стоял Джавад — нахохлившийся, в тёплой куртке. Для октября было не так уж холодно. Но это, конечно, для местных.

— Привет.

Руку я протягивать не стал — мало ли. В больнице, конечно, общались, но то в больнице.

— Пошли. — Мне показалось, что Джавад обиделся. Я вздохнул, но вида не подал.

Мы поднимались по облезлой лестнице — такая же была в приюте.

— Тут раньше библиотека была, — бросил я Тольке.

Я отчаянно трусил. Я не знал, как объясняться с Генрихом.

— Угу. — Толька, похоже, чувствовал себя не лучше.

Мимо нас пропорхнула девушка. Я её вспомнил — она продавала книги на фестивале. Девушка тоже меня узнала. И глянула так, что я сквозь землю готов был провалиться.

Всё произошло неожиданно. Джавад толкнул обитую дерматином дверь и пропустил нас внутрь обшарпанного кабинета. Я думал, он скажет «ждите», и будет время собраться с духом, но внутри, за заваленным бумажками столом, уже сидел Генрих.

Меня как током ударило — я застыл и не знал, что говорить. Толька тоже встал, как вкопанный.

— Здрасьте, — угрюмо буркнул он.

— Забор покрасьте, — хмыкнула в ответ Танька. Она сидела за соседним столом и тоже перебирала бумажки. Я её даже не сразу заметил.

— Что встали — заходите, — пробасил Генрих Людвигович. — Джавад, тащи стулья.

— Из самой Заставы пожаловали. — Танька ехидно прищурилась. — Чем обязаны?

— Третий фронт, — угрюмо поправил я. — И вообще, мы больше не с ними.

— Надо же. — Генрих оторвался от бумажек и опёрся локтями о столешницу. — А с кем же вы тогда будете, господа?

— Хватит.

Генрих вскинул брови.

— Что, прости?

— Хватит, — твёрдо повторил я.

Во мне закипала упрямая злость. Как тогда, когда Северов ударил Юрку.

— Издевайтесь, сколько хотите. Можете вообще выгнать. Прощения не прошу — всё равно не простите. Но выслушайте.

Я пихнул Тольку, и тот пересказал всё, что узнал от Северова. Генрих внимательно дослушал, повертел в пальцах ручку и спросил:

— А почему я, собственно, должен вам верить?

— Как… почему? — ошарашенно переспросил я. — Мы же сами пришли.

— Ну и что? — подала голос Танька. — В прошлый раз ты тоже сам пришёл. С диктофоном.

— Сейчас же другое…

— А мы откуда знаем?

— Да вы… — От обиды я задохнулся. — Да делайте, что хотите! Пошли, Толька. Нечего на них время тратить.

Но Толька не пошевелился. Он оттопырил губу и смерил Генриха взглядом.

— Я на свободе последний день гуляю, — сообщил он.

Вышло смешно, немного по-тюремному. Но никто не засмеялся.

— В приюте новый директор, — пояснил Толька. — От Третьего фронта. Когда я вернусь, меня больше не выпустят. Особенно теперь, когда к вам пришёл.

Я замер на пороге. Вот, значит, как.

— Думаете, мы шпионы? — Толька горько усмехнулся и встал. — Нужны вы больно. Я лучше в кино схожу. Напоследок.

— Погодите, — тихо сказал Генрих. — Вернитесь.

Он встал и подошёл к окну. Осмотрел улицу, задёрнул плотные шторы.

— Кто нибудь знает, что вы здесь?

Мы дружно помотали головами.

— Значит, так, — Генрих нахмурился и задумался. — Анатолию в приют нельзя — никак и ни под каким соусом. Тимофеева рассказывала про нового директора. Скотина ещё та.

Толька дёрнулся:

— Помогите ей. Пожалуйста!

— Силы не равны, — вздохнул Генрих. — Но Стася сильная, держится. Её подругу Варю удочеряют родственники из Унии. К счастью, они разделяют наши взгляды и согласились удочерить Стасю тоже. Но процесс длительный. Быстро не получится.

Он прервался и пристально на меня взглянул.

— Северов будет мстить. И Анатолию, и тебе. Особенно тебе. Как предателю.

Я помотал головой:

— Он не станет.

— Он фашист. Типичный фюрер, — усмехнулся Генрих. — Бешеная, жестокая, одурманенная властью псина. Я хочу, чтобы ты это понимал. Чтобы вы ОБА это понимали.

— Не надо так, — тихо сказал я. — Он папин друг. Дедушку похоронил.

— Твой дедушка с такими, как он… — Генрих прервался и махнул рукой. — Ладно, не хочу в это лезть. Но сегодня домой не возвращайся. Переночуете на фермах, а там видно будет.

— Что — видно? — спросил Толька. — Я что, теперь всю жизнь прятаться буду?

Генрих помотал головой:

— Максимум пару лет, до совершеннолетия. Потом просто выдадут документы. Ты не рискуешь, рискуем мы. Если они тебя найдут…

— А взамен? — Толька осёкся и сглотнул. — Взамен вы что хотите?

— Взамен? — удивился Генрих. — А что я могу просить взамен? Глаза у вас открылись, уже хорошо. Теперь другим помогите — по возможности.

— Дурачок, — по-женски вздохнула Танька. — Что с вас взять? Пошли лучше. Барджиля найдём.

— Подождите, — сказал я. — А как насчёт митинга? Вы же отменять не будете?

— Нет, конечно, — ответил Генрих. — Третьему фронту только это и нужно.

— Тогда я с вами. Северов меня увидит и решит, что это я его сдал. А Тольку в покое оставит.

— Рискованно, — покачал головой Генрих. — Не могу разрешить.

— Я всё равно приду, слышите? Ещё и повязку вашу надену.

— Шантажируешь?

— Предупреждаю.

— Тогда я тоже! — вскинулся Толька.

— Нет уж, — воспротивился я. — Меня Северов простит. А вот тебя…

***

Барджиль приехал за нами на потрёпанном грузовичке. Как настоящие беглецы, мы вышли из чёрного хода и прыгнули в фургон с надписью «Доставка». Танька поехала с нами.

— Убьют, — мрачно сказал я, вспомнив рейд. Танька фыркнула:

— Ты их не знаешь. Они хорошие.

Нас устроили в тесную комнатку с двухъярусной кроватью и маленьким столиком у стены. На провисших сетках лежали свёрнутые матрасы. За мутным окошком шумел двор и бегали дети.

— Располагайтесь. — Барджиль улыбался так, словно не было никакого рейда. — Потом во двор приходите. Чай пить, плов кушать.

Я разворачивал матрас и думал, что хазарцы всё-таки странные. Я бы нас на порог бы не пустил, какой там плов!

Выходить мы поначалу не собирались, но в животе забурчало, а с улицы вкусно запахло. Я осторожно выглянул в окно. Двор был уставлен пластмассовыми столиками. Посреди ароматно дымился огромный чан.

Когда мы вышли, я уже в который раз подумал, что провалюсь от стыда сквозь землю. Мне показалось, что на мне снова проклятая форма. Я даже по голове провёл: нет ли пилотки?

Вопреки ожиданиям, на нас не кричали и не гнали. Набравшись смелости, я подошёл к поварихе, — смуглой, в расшитом халате, — и протянул ей пустую тарелку.

— Можно?

Повариха улыбнулась золотыми зубами и отвесила пару здоровенных половников.

— Кушай на здоровье.

Забрав плов, я поискал глазами Таньку. Она сидела неподалёку и что-то оживлённо обсуждала с Барджилем. Увидев нас, махнула рукой.

Мы долго разговаривали — о нас, о Заставе. Я рассказал Барджилю про папу. Он погрустнел и сказал:

— Сочувствую, брат.

Барджиль тоже много чего рассказал. Про родину, про то, почему уехал. Работы в Хазарии мло, а молодёжи много. Надо как-то жить, вот и разъезжаются — кто к нам, кто в Каракташ.

— В Каракташе плохо. Бьют, не платят, чуть что — выгоняют. Много богатых, а бедных ещё больше.

— А как вы с Генрихом познакомились? — спросил Толька. — До рейда или после?

— После. Хозяин обманул, не заплатил. Я не знал, что делать, к нему пошёл. Он с хозяином поговорил, судиться обещал. Деньги вернули. Я Генриху за помощь предлагал, а он не взял. Хороший человек, очень хороший.

Ещё Барджиль рассказал про семью.

— Дома два сына и дочка. — Он протянул нам телефон. — Младшему четыре, даже не помнит меня толком.

Я посмотрел на экран. Женщина в платке и трое детей улыбались в объектив.

Барджиль помолчал и добавил:

— Ферму хочу. Работать будем, друзей позову. Но денег много надо, очень. И хазарцу никто не продаст.

Ночь мы провели беспокойно. Я ворочался и просыпался, глядя на полную луну. Толька тоже не спал.

— Думаешь, Северов узнает? — спросил он.

— Плевать, — отрезал я. — Теперь-то что.

Толька вздохнул и угомонился.

Утром я встал рано, до будильника. Толкнул Рыжова:

— Просыпайся. Пошли завтракать.

Двор был полон людей — кто-то ехал на фермы, кто-то собирался на работу в город. Мы наскоро позавтракали. Толька угрюмо молчал.

— Осторожнее там, — сказал он напоследок.

Я как можно бодрее улыбнулся:

— Постараюсь.

Барджиль высадил меня у Штажки, где уже собирались трудсоюзники. Было холодно, начинался дождь.

— Не передумал? — Генрих в непромокаемой накидке ловко прилаживал навес к прилавку с книгами. — Последний шанс. Можешь уйти.

Я помотал головой:

— Давайте лучше помогу.

Навес был скользким, холодным и неудобным. Пальцы быстро задубели, но я не сдавался, продолжая тыкать в пазы.

— Вот так. — Генрих отряхнул ладони и придирчиво осмотрел прилавок. — Надо бы кирпичами закрепить — улетит.

Я сбегал за кирпичами, заодно познакомившись с Гришей и Олегом. Оба были агитаторы и раздавали листовки всем, кто шёл на площадь.

— А за что вы боретесь? — с любопытством спросила прохожая.

— За вас, — спокойно ответил Олег. — За достойную жизнь. За то, чтобы у простых людей был голос.

— За будущее мы боремся, — вставил я. — Без войны и Третьего фронта.

Гриша покосился, но ничего не сказал. Женщина взяла листовку, покивала и ушла.

— Вернётся, — сказал Олег неуверенно.

— А вот и твои, — перебил Гриша.

«Мои» появились организованно, на двух автобусах. В новой осенней форме — кожаные куртки и чёрные джинсы. Первым вышел Гелька и смерил меня взглядом.

— Что смотришь? — спросил я с вызовом.

— Ничё. Через плечо. — Гелька недобро усмехнулся и сунул руки в карманы.

— Ну и всё, — сказал я и быстро вернулся на площадь.

— Они здесь, — сообщил я Генриху. — Виля тоже видел. Могу указать.

— Показывал уже, — качнул головой Генрих. — Мы за ним следим.

Виля и правда сопровождали — Джавад, Танька и пара ребят постарше. Я знал, что они держат наготове камеры. Но на душе всё равно было муторно.

Начался митинг, ребята подняли транспаранты. Я, чем мог, помогал. Северова не было.

Застава тоже развернула транспаранты и скандировала о предателях. Вокруг собирался народ, но ничего не происходило. Всё мое внимание было приковано к Вилю.

Он отделился от толпы и с подчёркнутым безразличием бродил по площади. Поковырял носком булыжник, лениво покричал. Затем подошёл к Олегу.

— Дай листовочку. Ты же всем раздаёшь.

Олег поколебался, но протянул голубую листовку. Виль лениво её порвал и швырнул Олегу в лицо:

— Мусор. Бумагу мараете.

Олег дёрнулся и что-то недобро сказал. Глухарь тут же оскалился и сунул руку в карман. Оттопыривающийся карман, как у Юрки! Ребята выхватили телефоны и навели объективы на Виля. Я тоже весь напружинился.

— Всё, всё, сдаюсь. — Виль скривился и медленно достал мобильник. — А вы ждали, жда-али! И кто же, интересно, вам сообщил?

Я оцепенел. Это что, всё специально подстроено?

Виль не спеша набрал чей-то номер. Прижал трубку плечом, подмигнул — недобро.

— Алё, Виктор Егорович? Приходите. Всё, как вы говорили. Ждём.

***

Северов появился почти сразу, будто ждал. А может, и ждал. В том же автобусе.

Он не спеша подошёл, в такой же куртке, как и остальные. Чёрная кожа блестела от дождя. На воротнике серебрился маленький череп с костями.

Вокруг меня сгрудились ребята. Джавад стоял чуть позади. Откуда-то примчалась Танька.

Генрих тоже встал рядом — высокий и строгий. Он положил мне руку на плечо и крепко сжал.

— Ух, сколько вас, — усмехнулся Северов. — Прямо боюсь-боюсь.

— Что вам нужно? — холодно осведомился Генрих.

Вместо ответа Северов рявкнул:

— Где Рыжов?

Генрих невозмутимо пожал плечами:

— Откуда мне знать? Это ваш активист, вы и ищите.

— Дурачка-то не изображай. — Северов ощерился и посмотрел на меня. — А ты что молчишь? Язык проглотил? Я знал, что ты гнилой, но не знал, что настолько. Ушёл — скатертью дорога. Но сливать всё врагу…

Он смерил меня бешеным взглядом.

— Сгною, змеёныш! Сегодня же в приют. А дом твой продадим — в пользу организации. И дедов дом тоже.

— Я… вы… — Я задохнулся, не зная, что ответить. Внутри всё кипело от ненависти и беспомощности.

— Что ты бормочешь? — перебил Северов. — Я тебя из приюта вытащил, помогал. А ты мне в благодарность — нож в спину?

Он сорвался на крик:

— Трибуном сделал, на всю организацию поставить хотел. Ты мне как сын — был! А теперь никто! И ни дед твой не поможет, ни папка. Воспитали на свою голову. Хотя чего ждать от всяких наумовых…

В глаза ударили слёзы. Очертя голову, я бросился вперёд, но Рёмер меня оттащил.

— Спокойно, спокойно. Он провоцирует.

Я сопротивлялся и вырывался, но Генрих прямо впился в меня железными пальцами.

— Не смей так разговаривать, — с холодной яростью процедил он Северову. — Подонок. Всё неймётся, предателей ищешь.

Северов помолчал, обвёл нас взглядом и расплылся в ухмылке.

— А что их искать? Вот они, голубчики — один тут, второй прячется. Но ничего, найдём. Всех, до единого! Будут знать, как форму нашу позорить.

— Её опозорить — постараться надо. — Я сбросил руку Генриха и шагнул вперёд. — Никуда не пойду, ясно? Я свободный человек.

— Ну-ну, — процедил Виктор Егорович. — Сегодня же от тебя откажусь, официально. Не явишься сам — приедет стража. И кстати. — Он поднял палец. — Что-то там у вас происходит.

Неподалёку послышался крик. Потом грохот — кто-то опрокинул прилавок с книгами. Раздались вопли, людская масса заколыхалась.

— Бьют! — заорал кто-то. — Фашисты напали!

Генрих рванулся туда, но было поздно. Уже бежали журналисты, уже свистели стражники. А на земле, с разбитым лицом, валялся Костя Кравцов.

— Видели? — Северов развёл руками, обращаясь к камерам. — Напали на мирного демонстранта! И кто здесь фашист?

— Они сами это устроили! — крикнул я. — Сами!

Но меня никто не слушал. Камеры снимали окровавленного Костю, стража уводила понурого Гришу с площади.

Я обернулся к Генриху. Он стоял бледный, со сжатыми кулаками.

— Переиграл, — глухо сказал он. — Сволочь.

Танька подошла и взяла его за руку. А я вообще не знал, что говорить.