Серия «Там, где меня найдут»

А под утро — за мной пришли.

Магда заметила его раньше меня. Замолкла, отстранилась. Съёжилась.

«Дед» — так я его сразу прозвал. Седой, крепкий ещё мужик в серой форме общинников. Он стоял, заложив руки за спину, и с интересом меня разглядывал. Чуть поодаль пристроилась пара мускулистых часовых из «бригад».

— Нарушаешь устав, — сказал дед Магде. — Разговорчики.

Вот и смерть моя пришла. Но взгляда я не отвёл — не дождётся.

— Сержант Палацкая, открыть камеру, — скомандовал дед. Магда встрепенулась и загремела ключами. Глянула виновато сквозь прутья — прости, мол, ничего личного. Я чуть заметно кивнул: «Понимаю и не обижаюсь».

Мы двинулись знакомыми коридорами, но уже без Магды. Я старался держаться бодрячком, особенно когда проходили мимо камер с нашими. Мари-Ло так и не появилась, зато удалось подмигнуть Борщу. Плохо он выглядел. Неважно.

Снова лифт, снова коридоры и лестницы. Вентиляция не справлялась, пахло пылью и сыростью.

Чтобы приободриться, я принялся нашёптывать «гимн сорняков»:

— Мусорный наш взвод нигде не пропадёт…

Дед неодобрительно покосился, но ничего не сказал. Мы подошли к серой неприметной двери с намалёванным красным номером «11».

— Прощаемся, папаша? — Я подмигнул, стараясь не показывать страх. А страшно было жуть — в паху холодок, ноги ватные.

Дед молча подошёл к двери и вынул ключ-карту. Охранники придержали меня за плечи.

Перед глазами пронеслись Лика, мама, убогая наша квартирка, Мари-Ло и Магда. Хотя вру — больше Магда. Мари-Ло как-то померкла.

А ещё подумалось: жизнь-то по-дурацки прошла, никчёмно. Хотел как лучше, а вышло — как вышло. Одна надежда — сестра в граждане выбьется.

— Слышь, старый, труп мой чтобы на родину отправили! — крикнул я деду. — Иначе я с того света, понял? Мне нельзя теряться! МЕНЯ. ДОЛЖНЫ. НАЙТИ!

Пикнул замок, дверь уехала в стену. От сильного толчка я влетел в комнату и вцепился в спинку стула, чтобы не упасть.

Напротив стоял стол, рядом ещё один, буквой «Т». Старик уселся за тот, что справа, а напротив…

— Привет, командир. Давно не виделись, — сказал в привычной идиотской манере Чертёнок.

***

— Что стоишь, присаживайся, — ласково сказал дед. — Драться не будешь? В заложники меня брать?

Я обалдело монтунл головой. Куда мне драться? Чай, не кино.

Дед сделал знак охране, те вышли. Чертёнок молчал, любуясь эффектом. Я медленно, но верно зверел.

— Как это понимать, техник-сержант?

— А что непонятного? — ухмыльнулся Артурчик. — Мы теперь большая дружная семья.

— Предатель. Ты присягу давал!

— Какую присягу, командир, окстись! — Чертёнка перекосило, словно он зажевал лимон. — Ты посмотри на себя, подумай, кому служишь.

— Я служу стране, понял?

— Точнее, её хозяевам, — вмешался Дед.

— У каждой страны есть хозяева, — зло ответил я. — Так было и будет. Можно подумать, у вас по-другому.

— У нас — по другому, — спокойно улыбнулся Дед.

Он встал, чтобы включить электрический чайник. Старенький, обшарпанный. Явно не соответствующий серьёзной должности.

Тогда я не придал этому значения. И вместо этого злобно вперился в Чертёнка.

— Он прав, у них по-другому. — Артурчик посерьёзнел. — Я своими глазами видел.

— Рай на Земле? Они это умеют. — Я сплюнул.

— Нет у нас рая. — Дед вернулся за стол и налил мне ароматного чая. — Но хоть не в аду живём, как ты.

Я вспоминал всё, что знал о Конфедерации. Знал я, в общем, немало: сказывалось увлечение историей.

«Тайваньский инцидент», «Большой бадабум». Китай с Индией — в хлам, Америка с Европой — почти. Хаос, пара гражданских, голод — куда ж без него. А дальше у нас — «Второй Ренессанс», а у них, на юге — чёрт ногу сломит. Лоскутное одеяло «общин» — ни власти центральной, ни парламента. Но воюют, надо сказать, неплохо.

— Не в аду живёте? — Мне стало смешно. — Видел я тот не-ад. Когда всё развалилось, вы крыс жрали и дай бог, чтоб не друг друга. Демблок пришёл, заводы запустил, реакторы. А вы в благодарность революцию устроили.

— Принудительная забота, — усмехнулся Дед.

— Чего?

— Я говорю, никто вас не звал, благодетели. И пришли вы не помогать, а эксплуатировать. Магда тебе разве не показывала?

Я вскинулся:

— Подставная, да? А я, дурак, купился.

— Не подставная, — покачал головой Дед. — Я просто наблюдал… за вашим разговором.

— И как? Понравилось?

— Всё, кроме стихов.

Чертёнок прыснул.

— И чего ты хочешь? — Я опёрся на стол локтями, нарочно демонстрируя Чертёнку наручники. — Чтоб я проникся?

— А почему нет, командир? — проникновенно спросил Артурчик. — Ты мужик, что надо, пригодишься.

— Для чего? Пропаганды?

— Для правды!

— Какой, к чёрту, правды? — взорвался я. — Чего они тебе наобещали?

— Думаешь, только за деньги могу? — Чертёнок окрысился.

— А за что? — Я усмехнулся. — Ты прости, но в твоё перевоспитание мне верится слабо.

— Дурак ты, командир, — с какой-то жалостью сказал Чертёнок. — Весь в долгах, жизнью за копейки рискуешь. Ты для этого, скажи, родился?

— А ты?

— А я в плену видел, как они живут. Вместе пашут, вместе решают. А не как у нас: у кого бабки, тот и главный.

— Анархисты. Каменный век.

— Каменный, как же, — передразнил Чертёнок. — Несколько общин реактор сообща обслуживают. Сами, прикинь?

— Красота. Утопия! — Я скривился и откинулся на спинку стула.

— Да какая, к чёрту, утопия! — Артурчик грохнул по столу кулаком. — Полно у них проблем, по горло! Только разве с нашими сравнишь?

— А что же ты сбежал?

— Дурак был, потому что. Фома неверующий. — Чертёнок грустно усмехнулся. — Дошёл до своих, а там комиссия — так, мол, и так, выплат за плен не давать, поелику по своей вине попал и вообще — молодой слишком. Тебя, командир, то же самое ждёт. Поначалу, думаю — чёрт с ней, с компенсацией. А потом вокруг оглянулся…

Он замолчал и ненадолго ушёл в себя. Словно вспоминал.

— И понял, что живём мы как скоты. В той общине, куда я попал, еды не хватало. Недород, радик, снабжение дронами отсекли. Людям пайки урезали, думал, с голоду сдохну, так охрана со мной делилась. А у вас что? Денег нет — подыхай как пёс. И ты, и мама твоя, и сестра.

— Семью не трогай! — Я привстал.

— А что, не так? — Чертёнок не испугался. — Чего ж тогда под дверью орал?

— Заткнись! — бешено просипел я.

Чертёнок оскалился:

— Не знаю про тебя, а я вот себя нашёл. Там, в общине. Туда и вернусь, даже если от голода с ними сдохну. И только попробуйте сунуться! — Его взгляд потемнел. — Я тебе лично глотку перегрызу.

— Красиво говоришь. — Я прикидывал, успею ли свернуть ему шею. — Только вот я не предатель. Вали в свою общину. И помни про ребят, которых ты подставил!

— Ах ты, паскуда. — Чертёнок вскочил и заиграл желваками. — Думаешь, это я на вертушку навёл?

— Он ни при чём, — подтвердил дед. — Под удар вы попали потому, что сбросили высоту.

— Плевать. — Я отмахнулся. — Гнида ты и крыса, Галиецкий. Гореть тебе в аду.

— А ты… — Мои слова Чертёнка явно задели. — Идиот, подстилка. Не страну ты защищаешь, командир, а Побережье. И присягу им давал, и кровь за них льёшь. Чтобы всё как раньше, чтобы они в три горла, пока ты за гроши пацанов убиваешь. А я-то в тебя верил!

— Твоя камера, — вдруг сказал Дед. — Тот парень с пулемётом, помнишь?

Я дёрнулся и бешено уставился на него:

— Вы по какому праву?..

Стариков я не бью, но сейчас прямо вот зачесались кулаки.

— Я знаю его отца, — ответил Дед невпопад. — И брата.

— И что? Сюда приведёшь? Чтобы отомстили?

— Нет, — покачал головой Дед. — Не приведу. Парень выполнял свой долг, ты тоже. Меня интересует другое.

— Почему смотрел?

— Судя по логам устройства — 14 раз. Вопреки инструкциям и уставу.

Тут мне стало мерзко. И почему-то стыдно. Как пацану, застуканному за взрослым фильмом про любовь.

— Да пошёл ты, — прошипел я. — Не твоё собачье дело, понял?

— Ну ладно, ладно. — Дед примирительно вскинул руки. — На первый раз достаточно. Дежурный!

Дверь открылась, в кабинет зашли охранники. И Магда!

Я метнул на Деда бешеный взгляд. Не вышло через Артурчика — решил зайти через поэтессу?

— Увести, — скомандовал Дед.

И тут вдалеке грохнуло. А спустя секунду заорала сирена.

***

— Вы всё помните? — уточнил Пижон.

Я кивнул, Мари-Ло не ответила. Она отвернулась к окну — открытому и без индикатора. Снаружи ласково светило солнце и дул солоноватый океанский ветерок.

— Всё же я напомню. — Пижон улыбнулся, тонкие, напомаженные усики встали дыбом. Я в который раз подавил желание врезать по опостылевшей роже. Или хотя бы разворошить идеальный пробор.

— Не стоит, господин полковник, — я выдавил из себя улыбку. — Мы справимся. Обещаю.

Пижон помедлил. Кивнул. И сделал театральный жест в сторону двери:

— Тогда прошу.

Собравшись с духом, я встал. Козырнул Пижону, кивнул Мари-Ло:

— Сама?

— Давай ты, — тихо ответила она. — Пожалуйста.

Я окинул её взглядом: ссутулившуюся, постаревшую. Сжал ручки и толкнул вперёд инвалидное кресло.

Мы вышли коридор: я, Мари-Ло и Пижон. Он предупредительно указывал дорогу.

Коридор сиял белым, чистеньким пластиком. Пахло стерильностью и большими деньгами.

Красота. Мечта.

Побережье.

Сердце забухало, ладони вспотели. И вспомнился другой коридор: жаркий и серый.

Взрывы, выстрелы, автоматные очереди. Дед кричит что-то по рации.

Мы отступаем, нет — бежим. Лицо Магды перекошено страхом, охранники из «бригад» сжимают старенькие китайские «Type-200».

— Сюда!

Поворот, и сразу…

— Назад! — Я вижу, как навстречу движутся чёрные силуэты. — Магда, назад!

Выстрел — сухой, почти неслышный. Магду тряпичной куклой отшвыривает к стене.

У «чёрных» — непревзойдённая реакция. И наглухо вырубленная чипами эмпатия.

Стою посреди коридора в дурацких картонных тапках. Вот она, смерть. Отчего-то совсем не страшно.

Магда! Бросаюсь к ней. Зачем? Злобное пение пули, удар в плечо — легонько, по касательной. Падаю на пол. Передо мной, нос к носу — мёртвое лицо Чертёнка.

— Магда…

Она молчит. Голова свёрнута набок, с губ капает кровь. Нет больше Магды. Импульсные винтовки бьют наповал.

«Чёрный» поднимает меня за грудки. Тупо пялюсь на маску с изображением черепа. Меня от души встряхивают:

— Где остальные? Твои где?

Мычу, тычу в сторону пальцем. Меня волокут. На удивление, дорогу к камерам я указал верно.

— Командиру!

Выстрел пробивает Борща навылет. Он сползает по стенке, хрипя кровью и матерясь.

Выстрел. Выстрел. Выстрел. Мои парни мечутся по камерам, словно в тире. Их убивают, как поросят. Спокойно и методично.

Рвусь к ним и тут же получаю под дых:

— Отставить!

Откуда-то притаскивают Мари-Ло. Взгляд падает на её ноги: они бессильно волочатся по земле.

— Эту не трогать, — кивает «чёрным» командир. Чувствую холодный укол в шею. Перед глазами плывёт, и я проваливаюсь в никуда.

***

Когда я пришёл в себя, передо мной сидел Пижон. А ещё Мари-Ло. В инвалидной коляске.

Я ничего не понимал. Но мне объяснили.

И показали зуб — мой, вырванный. Точнее, не зуб, а тот самый имплант. Внутри которого был спрятан маячок с атомной батарейкой и искусственным интеллектом.

Наш взвод заподозрили пару месяцев назад. «Налево» уходила закрытая информация, контрразведка сделала стойку.

«Сорняков» тщательно перебрали, оставив две кандидатуры: мою и Чертёнка. Чертёнка — потому что был в плену, мою — из-за чёртовой записи с убитым пулемётчиком.

В конечном счёте Чертёнка отбросили. Чутьё у Артурчика что надо, он вовремя залёг на дно. Оставался я. И вот тогда-то армия и расщедрилась на зубной имплант.

— Почему убили моих людей?

— Им больше не было веры, — пояснил Пижон. — Штрафник, да в плену у общинников — нехорошее сочетание, согласитесь.

— А я?

— А вы повели себя как герой. — Пижон расплылся в улыбке. — Остались верны долгу и присяге. Помогли накрыть логово врага. И спасли любимую женщину.

— Какую женщину? Магда жива?

— Меня, — тихо ответила Мари-Ло. — Ты сделал мне предложение, получил статус «почётного ветерана» и вместе со мной переехал на Побережье.

— Чего-о?

— Разумеется, вместе с матерью и сестрой, — уточнил Пижон. — Нам ничего не жалко для наших героев.

— Но я не герой… не спасал и не наводил.

— Это неважно, — тихо и безжалостно ответил Пижон. — Важно то, вы послали вербовщика ко всем чертям. Это же ваш голос?

Он достал мобильный и провёл по экрану пальцем.

«Гнида ты и крыса, Галиецкий, — раздалось из динамика. — Гореть тебе в аду».

— Запись с импланта, — пояснил Пижон. — Пройдёт любую экспертизу нашей свободной и независимой прессы.

— Что взамен?

— Рассказывать о своём подвиге. — Пижон снова улыбнулся. — Разумеется, под нашим надзором и руководством.

Я согласился. А вы бы не согласились? Почётный ветеран — это, конечно, не «признанный», но почти. Пенсия, уважение, домик у океана…

А взамен — катайся по училищам, читай лекции, заливай сироп в уши кадетам. «Служите, мол, парни хорошо — и будет вам счастье».

Совесть, конечно, шептала. Про Магду. Про взвод. Про Чертёнка. Но я её послал.

Магду не вернёшь, взвод — тоже. Зато живы Мари-Ло и Лика с мамой.

Так я себе это объяснял. Объяснял — и беспробудно пил. Недели, наверное, три.

***

— Не надо, — попросила Мари-Ло. — Дальше я сама.

Она тронула джойстик, кресло зажужжало и двинулось вперёд. Я отпустил ручки и пошёл рядом, украдкой разглядывая седину в проборе жены.

«Не бросай меня», — сказала она, когда Пижон ушёл. Я всё ещё колебался, но тут железобетонный сержант-инструктор тихо заплакала.

Расписались мы в тот же день. «Чета героев» — звучит!

Спасибо Пижону и его комбинации. Впрочем, у «особистов» дураков не держат…

Мы вышли в студию и нерешительно остановились. Вокруг забегали ассистенты, нас потащили к стоящему на возвышении диванчику. Свет от софитов резал глаза. Я зажмурился и приобнял Мари-Ло. Она слабо улыбнулась.

Свет немного померк, заиграла бодренькая музычка. На сцену выскочили девицы в трико. Задёргались, синхронно завихлялись.

Музыка прекратилась, девок как ветром сдуло. В студию вошёл бодрячок ведущий: сам Дэймон Киллиан, звезда демократического ТВ.

Он улыбнулся — мастерски, куда там Пижону. Что-то спросил, поднёс микрофон. Я ответил: заученно, как по нотам.

От Киллиана пахло дорогими духами. Причёска — волосок к волоску. И блестят, словно перед эфиром башку ему вылизал породистый кот.

Потом Киллиан отстал от меня и переключился на Мари-Ло. Я взял её за руку и крепко сжал.

Ладонь Мари-Ло была холодной и мокрой, но сама она держалась молодцом: выпрямилась, глядела прямо, отвечала чётко.

Я один, наверное, знал, как ей было хреново.

В соседнем кресле незаметно оказался Пижон. Он ободряюще улыбался: молодец, мол. Ответил на пару вопросов: «лейтенант Гальстром то, лейтенант Гальстром сё». Смотреть на него было тошно. И всё так же тянуло врезать по улыбчивой морде.

— Но это ещё не всё, дорогие друзья. — Киллиан сделал выразительную паузу и повернулся к камере. — Услышав о подвиге лейтенанта Гальстрома, с нами немедленно связался министр экономики и инвестиций, господин Конрад Финк. Давайте поприветствуем его аплодисментами!

Толпа вяло захлопала. Ничего, потом переозвучат.

Я обвёл их взглядом. Расфуфыренные девки, смазливые парни. Одеты как местные, но по глазам видно — не отсюда. Оно и правильно — что местным здесь делать? Уж на таких «героев» как я им точно плевать.

Мне что-то сказали и пожали руку. Я поднял глаза и вскочил: негоже сидеть перед самим Конрадом Финком, одним из первых в истории триллионеров.

— Что вы, что вы. — Финк снисходительно похлопал меня по плечу. — Это я должен стоять навытяжку.

Странно, он казался мне выше. А так посмотришь: плюгавенький, толстый, ножки кривые. И костюм за пол-лимона не помогает.

Финк ещё раз мне кивнул и сел рядом с Пижоном. Царственным жестом принял у Киллиана микрофон.

— От лица инвестиционного фонда Black Ridge и правительства Демократического Блока, — пауза, великодушная улыбка, — я рад объявить о полной кредитной амнистии семьи Гальстром, а также о назначении повышенной ветеранской пенсии в размере…

Он назвал цифры. Ничего нового — Пижон их мне заранее сообщил. Хорошая пенсия, да. Даже для Побережья.

Всё, лейтенант, отмучился. Большой спектакль отыгран, дальше придётся врать поменьше. Да и привыкнешь.

— Одну минуточку, господин Финк, — вкрадчиво перебил Пижон. — Если позволите, я хотел бы задать последний вопрос.

Финк, что характерно, не удивился. А вот я удивился. Про «последний вопрос» в сценарии не было.

— Скажите, лейтенант Гальстром, — вкрадчиво спросил Пижон. — Когда ваш взвод массово перешёл на сторону врага, вы вместе со спецназом Black Ridge вступили со смутьянами в бой. Что помогло вам победить? Где вы черпали силы?

Я обалдело хлопал глазами. Мари-Ло окаменела.

— Мы понимаем, насколько вам тяжко вспоминать, — «пришёл на помощь» Киллиан. — Но, возможно, хотя бы несколько деталей.

Я беспомощно посмотрел на маму и Лику, сидящих в первом ряду. Перевёл взгляд на улыбающегося Пижона.

Повязать хочет, тварь. Заставляет плюнуть на могилы ребят.

Идиот и подстилка. Так, кажется, обозвал меня Артурчик?

И тут — верите, нет? — до меня вдруг дошло. Понял я, что Чертёнок был прав. И выть захотелось, по-собачьи. От ярости и стыда.

За что я дрался все эти годы?

За Лику? Семью?

Всё так.

Но была ведь ещё мечта. О личном кусочке Побережья в подыхающем, гниющем мире.

Теперь она сбылась. «Бойтесь своих желаний».

Я откашлялся и встал. Одёрнул парадный китель, принял у ведущего микрофон.

— Где брал силы? — Рука легла на кобуру с наградным «штайером».

— Дэн, не надо! — в ужасе шепнула Мари-Ло.

Я не ответил — лишь мягко высвободился. Плевать, спишут на ПТСР. А пенсию семье «почётного» платят минимум 20 лет.

Я посмотрел на маму, затем на Лику. Улыбнулся Мари-Ло:

— Всё будет хорошо.

Сделал вдох. Не глубокий — последний.

Вспомнил сопляка у пулемёта.

И приставил к виску пистолет.

— О, живой. — Соседняя ширма чуть отъехала, и в проёме показалась физиономия Чертёнка.

Весёлый, сволочь. Аж противно.

— Пить, — прохрипел я. — Дай!

— Тёплая и без пузырьков, — сообщил он, протягивая стакан. — И не жалуйся. Тебя из-под турбины еле отрыли.

Вода и правда была тёплой. И вкусной. Ничего вкуснее в жизни не пил.

— Где Мари? Борщ?

— В реанимации. Вроде, живы.

— Мулла?

— С гуриями наш Мулла. И полвзвода с ним. Сбили нас, командир. До базы не дотянули — километров двадцать.

Меня как током шарахнуло: сбили, полвзвода…

Мулла.

Я представил, как это будет: стук в дверь, рыдания, казённые рожи…

У Муллы отец едва ходит, мать в маразме. Жалованья еле хватало. Да у остальных моих «сорняков» не лучше.

Не волнуйся, Саид. И вы, парни, тоже. Я вернусь. Прослежу за всем лично. А компенсации вырву у командования из глотки: вы заслужили каждую копейку.

— К кому попали, знаешь?

Вместо ответа Чертёнок мотнул в сторону подбородком.

Я перевёл взгляд и смачно выругался. На стене висел потрёпанный красный флаг с колосом в шестерёнке. Конфедерация Общин. Приехали.

— Эй! — прохрипел я сипло, но громко. — Есть кто? Старшего позовите!

Послышались шаги, подозрительно лёгкие. Не мужские.

Ширма отъехала, к кровати подошли две девчонки. Одна — чернокожая, в салатном докторском халате. Кучерявые волосы убраны под шапочку, на бейдже, маркером, имя: Илима Мбанга. Вторая — светлая, русая. Форма мешком, руки теребят ремешок автомата.

Молодая и злобная, надо аккуратнее. Пристрелит, или скормит термитам — у «общинников» фантазия богатая.

— Как вы себя чувствуете? — спросила Мбанга на приличном североевропейском.

— Спасибо, неплохо. — От удивления я моргнул. — Пить хочу. Умираю.

— Принеси, пожалуйста, — кивнула русой Мбанга.

— Не положено…

— Под мою ответственность!

Русая вышла. Мбанга склонилась надо мной, ощупывая ногу.

— Командир взвода лейтенант Дэн Гальстром, — сообщил я. — Мне нужно поговорить со старшим. Срочно.

— Никаких разговоров, — буркнула Мбанга. — Вам нужен покой.

— Но…

— Здесь я решаю!

Она повернулась и сурово посмотрела мне в глаза. Хороший врач. И явно недешёвый.

— Заявляю при свидетелях… — я повысил голос, но в этот момент её пальцы сжали бедро, и в ногу ударила резкая боль. Я вскрикнул.

— …что согласия на лечение не давал и оплачивать его не собираюсь! Вы меня слышите?

Она не ответила — только крепче сжала губы. Пусть молчит. Главное, чтобы запомнила.

Страховка у меня дорогая и солидная. Почти всё покрывает — кроме лечения в плену. Когда Демблок зарубился с Канадой на Мадагаскаре, их пленные потом годами отрабатывали. Не оплатил — ни обмена, ни писем. Не за свой же счёт их лечить.

Вернулась русая со стаканом воды. Я высосал его весь, до дна.

— Ещё. Пожалуйста.

— Нельзя, — отрезала доктор. — Вам надо спать.

— Но я не хочу…

— Хотите.

Она достала шприц и набрала что-то из ампулы.

— Цианид? — мрачно пошутил я.

— Витамины и магний.

— Жаль.

— У вас идиотский юмор.

— Что будет с моими людьми?

— Это не ко мне.

— А к кому?

Ответа не последовало.

А мне вдруг и правда — дико, зверски — захотелось спать.

***

Через пару дней за мной пришла русая. Похоже, доктор Мбанга меня выписала.

— Одевайся.

— При тебе?

Она швырнула мне пакет с застиранной формой и картонными шлёпанцами. Чертыхаясь, я просунул ноги в штанины. Пошатнувшись, встал:

— Веди, незнакомка.

Я почему-то совсем её не боялся. Наверное, дело во взгляде. Не верилось, что девчонка убивала.

Она помогла мне встать — быстро, ловко — и тут же отступила: сам справишься.

— Боишься?

Девчонка промолчала. Упрямая, губы сжаты, на блестящем от влаги лбу прилип тонкий локон.

— Пошёл!

Длинными коридорами мы дошли до створок лифта. Конвоирша ударила кулаком по здоровенной кнопке. Под разбитыми пластиком тускло загорелась лампочка.

Я внимательно осмотрел девчонку. Потёртая форма, старенький автомат. Из нагрудного кармашка торчит пузатый блокнот.

— Дневник ведёшь? Или стихи?

Русая сверкнула глазами и больно ткнула меня дулом. Я выругался и опёрся на двери, но тут они раскрылись, и я провалился в кабину.

Меня тут же подхватили двое — здоровые, молчаливые, в краповых беретах. «Бригады Тома Санкара». Те самые черти, что тогда обрушили рынок.

Я рывком освободился и скрестил руки на груди. Рядом, не глядя на меня, встала русая.

— Пленный? — спросил один из «чертей» — здоровенный лоснящийся негр.

— Ага.

Лифт застонал и пополз вниз. На одной из стенок я разглядел стёртые иероглифы. Старокитайский? И тут до меня дошло.

Никакой это не завод, а бункер времён «Большого бадабума». Таких по всей Африке — вагон. Да и много где ещё.

Почему о нём не знают? Да потому и не знают, что главное — месторождение. А что в километре за забором — плевать.

Лифт остановился, меня вывели в очередной коридор. По бокам шли решётки. Похоже, тюрьма.

— Командиру? Живой, курилка…

Из-за грубо сваренных прутьев радостно смотрел Борщ. Весь забинтованный, на глазу — чёрная повязка.

Я дёрнулся к нему, но тут же охнул — русая с силой ткнула меня стволом.

— Да что ж ты…

— Пошёл! — она замахнулась прикладом.

Я двинулся вперёд, исподволь разглядывая ребят. Выжило немного. И Мари-Ло не видать.

Мы миновали несколько пустых камер и свернули за угол.

— Сюда!

Камера-одиночка, подальше от остальных. Кровать, пластиковое ведро, рукомойник. Под потолком — серый от пыли вентилятор, у кровати — откидной столик с тарелкой каши.

Грохнула решётка, лязгнул замок. Русая не ушла — устроилась на пластиковом стуле времён, наверное, Тайваньского инцидента.

Сторожит командира, логично. И автомат рядышком, у стеночки, будто я сквозь решётку просочусь.

Крякнув, я растянулся на кушетке и блаженно закрыл глаза. Идите вы все.

Утро вечера один чёрт мудренее!

***

— Тихо тает пыль дорог… Тихо тает пыль дорог…

Я приоткрыл глаз и прислушался. Шёпот доносился со стороны решётки, где в тускло освещённом коридоре сидела русая.

— Тихо тает пыль дорог…

Ну точно — она! Не знает, наивная, что лейтенант Гальстром в плену спит чутко. Хотя, если честно, он и сам не знал.

Что это она там делает? Поёт?

Я осторожно присмотрелся. Забыв про устав, девчонка держала в руках блокнот и ручку. Стихи? Ну точно, стихи! Выходит, я тогда угадал и она не зря взвилась!

— Тихо тает пыль дорог… — упрямо повторила русая.

— Мы уйдём — дай только срок.

Русая дёрнулась и выронила ручку. Убрала блокнот, зыркнула хмуро и замолчала.

Я тоже молчал. И заодно пытался понять, зачем это брякнул. Поэт-недоучка. Мало тебе проблем!

— Слушай, ты прости, — неловко начал я. — Я не хотел… случайно вырвалось.

— Не знала, что у вас есть поэты, — ехидно отпарировала девушка.

— Всякие есть. — Я сел на кушетке и пожал плечами. — Меня Дэн зовут.

— В доверие втираешься?

— Да нужно мне, — я усмехнулся. — Один чёрт, не сегодня-завтра грохнете.

— По себе судишь?

— А что, нет? Я же пёс войны, нелюдь. Африку свободную гну.

— Нелюдь и есть, — прошипела русая. — Скольких ты с дружками убил? Что вы вообще тут забыли?

— Ты тоже на местную не похожа! — заметил я.

— Нас позвали. Просили о помощи!

— И нас просили!

— Кто, концерн ваш вонючий? — Русая яростно вскочила. — Ты знаешь, что тут лес был? Люди жили? Рассказать, как от них избавились?

— Ой, я вас умоляю, — я закатил глаза. — А взвод мой угробили, чтобы птичек спасти?

— Да что с тобой разговаривать!

Девчонка раскраснелась и тяжело дышала. И я вдруг понял, что она красивая. Живая. Тёплая. В отличие от вечно сжатой в кулак Мари-Ло.

Слова пришли сами. Я пытался себя одёрнуть, но мысль о скорой казни развязала язык.

— Я стихи в школе писал. В конкурсах участвовал.

— Ну и писал бы себе дальше!

— А семью кто кормить будет? — рявкнул я. — Ты с «Бригадами»?

— Так и нашёл бы нормальную работу!

— Да я и нашёл! — Я так разозлился, что смахнул на пол тарелку. — Работал, учился, мне год оставался до степени! А потом пришли твои и устроили… Литиевый кризис.

— Мы народ защищали! — выпалила русая.

— Дура! — Я вскипел. — Скольким людям вы жизнь сломали, знаешь?

— Сам ты дурак! Идиот! — русую трясло. — Там дети работали, за еду! Все замученные, похороны через день… Илима тогда насмотрелась.

— Какие дети, что ты несёшь?

Вместо ответа русая сунула мне под нос мобильный.

На экране была фотография. Чернокожий пацан, лет тринадцати, из местных. Исхудавшее лицо, руки изъедены язвами. Глаза закрыты: пацан лежал в гробу.

— Нравится? — с тихой яростью спросила русая.

— Убери. — К горлу подкатил ком, но я не сдавался. — Почему не жаловались? Не протестовали?

— Потому что тогда их лупила полиция. А не она — так солдаты. Такие, как ты.

Я не знал, что ответить: пацанов гонять не приходилось. А вот 132-й бунты давит, а когда возвращаются — слова из них не вытянешь.

Хотя, если честно, я и не пробовал. Не меня послали — и ладно.

— Скажешь, не такой? — прищурилась русая. — А как же семью кормить?

— Как угодно, — отрезал я. — У меня дома сестра и мать. Как после такого в глаза им смотреть?

Русая замолчала. Закусила губу. И вдруг заплакала: тихо и жалобно. Как щенок.

— Да ладно, ты чего. — Я вскочил и подошёл к решётке. — Брось, я же не хотел!

Я просунул сквозь прутья руку и похлопал по худенькому плечу. Русая недоверчиво отшатнулась и подняла на меня заплаканное лицо.

— Магда.

— Дэн.

— Ты уже представлялся. — Она слабо улыбнулась.

— А ты чего вдруг назвалась? Вдруг я и правда «втираюсь»?

— Тогда не успокаивал бы, а придушил, пока не вижу.

Я представил, как сжимаю пальцами нежную шею и подтаскиваю к решётке бездыханное тело. Меня передёрнуло.

— Плачущих женщин не трогаю. Я солдат, а не «чёрный».

— А это кто?

— Черти. Без тормозов. Не хочу про них. Лучше давай про стихи.

Вот тебе, бабушка, и доброе утро!

Африку я не любил. Даже не так — терпеть не мог! Жара, насекомые, диарея Мотке — печально известный «Штамм D-3»... Я, ей-богу, предпочту гонять дикарей на Выжженных землях. Да что говорить: Канада — и то милее!

Была, правда, ещё причина. Маленькая такая, можно сказать, мелочная. Из-за Африки и повстанцев, чёртовых «Бригад Тома Санкара», я в своё время лишился работы. Прорвав Периметр и спалив пару заводов, эти черти умудрились обрушить фондовый рынок. Новую работу я не нашёл — на каждую вакансию стояла очередь из «молодых и перспективных». Зато в армии вечный недобор и неплохие «плюшки», а у меня, к тому же, корочка школьной военной кафедры. Учитель, майор Лобман, был той ещё сволочью, но за бесплатные талоны в столовку я и не на такое был готов.

В животе забурчало, настроение испортилось окончательно. А тут ещё ко мне притиснулась смуглая девчонка из беженцев. Стройная фигурка, волосы убраны под пёстрый платок. Лет 13, совсем ещё ребёнок. Но знаем мы этих детей! Зазеваешься — лишат и кошелька, и жизни. А уж чем такие девицы занимаются в «весёлых кварталах»...

Скрестив руки на груди, я ненароком встретился с ней глазами. Девчонка смотрела исподлобья, но без злобы. Скорее, с интересом.

— Что смотришь? Денег не дам, — буркнул я.

Девчонка продолжала спокойно меня разглядывать. Похоже, она не поняла. Или ей всё равно.

На её плече висела спортивная сумка, на ногах — стоптанные кеды. И запах — хлорки, пота и пыли.

Явно из работящих. Семья, поди, живёт за Периметром, а девица урвала патент, чтобы не скопытиться с голодухи. Хотя урвала — это громко сказано, с таким же успехом я «урвал» себе армейский контракт. Выгребать за копейки дерьмо желающих мало. Тут мы с мадам даже чем-то похожи.

Откуда она? Испанский анклав? Остатки Португалии?

Может быть, Ханство? Те ещё клоуны, но власть на Среднем Юге держат крепко.

Покачав головой, девочка что-то гортанно произнесла.

— Чё пристала? — Повернувшись, грузный бритоголовый мужик недобро оглядел мою попутчицу. — А ну, пшла!

— Отзынь, — брезгливо протянул я.

Бритых из «Третьего фронта» я не любил, а от этого к тому же несло дешёвым вейпом. «Малина и гниль», или «здравствуй, рак лёгких».

— Чего-о?

Мужик собрался выяснять отношения, но тут его взгляд упал на кобуру с табельным «бергманом». Что-то промычав, бритоголовый растворился в толпе.

— Свасива, — с диким акцентом сказала девочка. Сделав вид, что не услышал, я отвернулся к окну.

Жрать хотелось всё сильнее. К счастью, скоро моя остановка.

***

Лике я немного соврал — вместо базы я прибыл сразу на аэродром, где в стеклянном, блестящем от дождя терминале уже собрались мои любимые «сорняки», они же — отдельный дисциплинарный взвод №137. Меня поджидали командиры групп: Мулла, Чертёнок, Борщ и мой незаменимый кошмар и заместитель, сержант-инструктор Мари-Лоранс, разбившая столько сердец и носов, что я давно перестал считать.

О, как я выл и проклинал судьбу, когда меня поставили на «чумных»! Как пламенно и вдохновенно писал рапорты, умоляя, чтобы меня, целого лейтенанта запаса, поставили на командование нормальными людьми.

Теперь бы я, пожалуй, взбеленился, вздумай командование отправить меня к «нормальным»!

— Все в сборе, — сухо поприветствовала Мари. Впрочем, сухо — это она в настроении. Когда зовёт «мой лейтенант» — стоит насторожиться. А если шрам на щеке налился кровью — пора срочно деэскалировать.

— Командиру, чаго без шапки? Вухи же отморозишь, дурнику! — ласково протянул Борщ, не забыв, правда, отдать честь.

Тима Кривченко, комгруппы штурмовиков. Сорокалетний дядька с лукавой улыбкой, за которой скрывается опытный боец и командир. Разжалованный в сержанты и попавший в «чумные» за то, что дал в морду обложившему его по матери полковнику.

— Господин лейтенант, — козырнул Чертёнок.

Артурчик Галиецкий. «Студентик» или «мамина радость», как звала его Мари. На худой цыплячьей шее трепетал огромный кадык, да и вообще Чертёнок смахивал на неоперившегося птенца. Трудно представить, что за недолгую службу этот паренёк успел побывать в плену и успешно бежать. А уж в управлении дронами ему нет равных во всей нашей роте.

Мулла, он же Саид Фарук, ничего не сказал. Мулла вообще говорил только по делу. А в остальное время лишь слушал, гипнотизируя взглядом тёмных задумчивых глаз.

— Борт уже подогнали, — сообщила Мари. — Голиаф. Пока грузят технику.

Я присвистнул, глядя на горбатую громаду тяжёлого транспортника, громоздившуюся посреди взлётки. По откинутой аппарели медленно втягивали платформу, гружённую перехваченными сеткой ящиками; рядом, дожидаясь очереди, стояла пара бронемашин. Вокруг сновали автопогрузчики, в предрассветной темноте мигали оранжевые огни. Поодаль ровным строем двигались пузатые машины дезактивации, разбрызгивая по бетону густую пену. Видно, радик был серьёзный.

— Господин лейтенант, нам бы задание, — гоняя во рту зубочистку, улыбнулся Чертёнок. — Куда, зачем...

Я вкратце пересказал детали. Восторгов отчего-то не последовало.

— Не ходите, дети, в Африку гулять, — раздосадованно протянул Борщ. — Эх, говорила мне мама...

Чертёнок сплюнул, Мулла достал чётки и принялся напряжённо их перебирать.

— Бригады или «общинники»? — деловито осведомилась Мари-Ло.

— Думаю, «бригады», — как можно увереннее ответил я. — Конфедерацию в тех краях не замечали.

— Та замечали, не замечали — чёрт их разбере! — проворчал Тима. — Бачив я... Сегодня «общинник», завтра «бригадир»!

— Разговорчики! — отрезал я. — Поднимаем группы. Всем готовиться к погрузке!

***

Раскрыв могучие лопасти, «Голиаф» загудел винтами и тяжело оторвался от взлётки. Набрав высоту, перевёл турбины «в диагональ» и включил реактивные двигатели, резко набирая скорость.

— Низко стартовал, — едко откомментировал Борщ. — Дюже неэкологично.

Я промолчал, демонстрируя неодобрение хотя бы видом. Хотя, чего уж — Борщ прав: за секунду «Голиаф» сжигает десяток моих углеродных бюджетов. Но что поделать — военная необходимость. По крайней мере, так я должен говорить. И думать.

Ещё раз обсудив предстоящее с командирами, я отправил их восвояси и кивнул сидящей напротив Мари-Ло. Кивнув в ответ, та достала книжку и ушла в чтение.

Я украдкой окинул её взглядом. Хороша, чертовка, даже шрам не портит, но подкатывать себе дороже. Во-первых, должностные инструкции. А во-вторых, проще подкатить к штурмовому роботу «Заслон». И безопаснее.

Моё назначение Мари-Ло приняла в штыки. С её опытом она сама могла претендовать на эту должность, а вместо этого поставили какого-то салагу. Впрочем, с такими «скелетами в шкафу» я бы не удивлялся. Собственно, я знал только об их наличии: остальное проходило под грифом «Секретно».

Всё изменилось во время операции на Выжженных, где мы попали под обстрел боевиков Ханства. Решив проявить мужество, я кинулся на помощь Мари, не осознавая, что только мешаю. Получив несколько пуль, упал мордой в грязь и отключился. Помню только, как Мари, матерясь, вытаскивала меня к своим, умудряясь одной рукой вести огонь и перезаряжать автомат.

С тех пор для «чумных» я стал своим. Да и они оказались ребятами, что надо. Уж точно получше крысёнышей в штабе роты, куда я изначально мечтал попасть.

Я поёрзал, устраиваясь в жёстком кресле. 10 часов полёта, отсидишь всё на свете. Делать было решительно нечего. Впрочем, вру.

Достав наушник, я прикрепил его к виску и выставил мощность видеосигнала на максимум. Порывшись в мобильном, кликнул на нужный файл.

Мир померк, перед глазами пошла видеозапись с моей шлемной камеры. Грохнулы выстрелы, раздались чьи-то крики.

— Командиру, ну шо с ними будешь делать? — Голос Тимы прервался дробным перестуком пуль, выбившим каменную крошку из бетонного ограждения. Отряд «общинников» засел в руинах пятиэтажки на окраине разбомбленного анклава в восточной Польше. Полдень, ранняя осень. Время действия: почти год назад.

Затаив дыхание, я смотрел, будто видел запись впервые. Общинники сражались яростно, не давая взять в кольцо квартал, откуда спешно отступали их соединения. Я скрипел зубами, понимая, что время уходит. Я материл Тиму, Чертёнка, Мари-Ло и даже тишайшего Муллу, приказывая утюжить чёртовых конфедератов всем, чем только можно.

Дроны стаями врубались в стены, грозя обрушить и без того расшатанный каркас. С нескольких позиций работали пулемёты, покрывая смертоносной строчкой обшарпанные фасады.

Чёртовых общинников будто заговорили: раз за разом идущие на штурм бойцы откатывались назад под шквалом пуль и гранат. Я выговаривал штабу всё, что думаю, за отказ прислать хотя бы один танк, способный срыть проклятую пятиэтажку одним выстрелом.

Я промотал чуть вперёд. Отправленный парнями Чертёнка дрон, прокравшись сбоку, полоснул по окнам длинной очередью. Сопротивление захлебнулось. Стало тихо.

Снова промотка. Штурмовая группа движется по старой, местами пробитой лестнице, я — следом. Мы наготове, ждём, что кто-то выскочит из тьмы. Нас ждал сюрприз.

Картинка ускоряется — потом стоп-кадр. Я всматриваюсь в лицо молодого парня, уткнувшегося лицом в замусоренный пол. Он один. Если не считать связки гранат и старенького пулемёта.

— Не трогайте! — кричит на записи Борщ, заметив, что левая рука покойного заведена куда-то под туловище.

Аккуратно выпростав побелевшую кисть, он демонстрирует ребристый цилиндрик гранаты, всё ещё зажатый в окоченевших пальцах парнишки. Даже погибая, тот думал лишь о том, как прихватить с собой парочку врагов. Но не успел вынуть из-под себя руку.

Каждый раз перед заданием я смотрел эту запись. Зачем? Может, хотел «заразиться» мужеством?

— Сопляк, — прошептал я. — За что ты так дрался, сопляк?

Выключив запись, я отлепил наушник и задумчиво уставился в иллюминатор, наблюдая за громадинами желтоватых от пыли и выбросов облаков. Меня отвлёк тихий сигнал личного сообщения. Достав мобильный, я скрипнул зубами.

Лика переслала ответ от страховой: Министерство обороны отказалось покрывать возросшую стоимость диализа и подало на компанию в суд. Разумеется, на время разбирательства разницу должен компенсировать я.

Сумма немалая. В конце месяца — списание, либо заморозка скудных активов без суда и следствия, после чего лейтенант Гальстром Д. не сможет совершить ни одного платежа внутри цивилизованного Периметра.

Чёрт их всех раздери! Придётся лезть в «трофейные» или брать «курьерскую» работёнку от серьёзных людей. Оба варианта, если честно, дерьмо. Но выбора мне не оставили.

Тихо выматерившись, я закрыл глаза. Сон пришёл быстро — крепкий, солдатский. Без тревог, сновидений и бесстрашных, отчего-то бередящих душу сопляков.

***

Мне снилась Мари-Ло, луг, и, внезапно, корова. Кокетливо вертясь, Мари-Ло демонстрировала старомодное, в горошек, платье. Платье было, честно говоря, ужасным, но Мари-Ло нравилась мне в любом. Приобняв за талию, я привлёк её к себе, но тут корова замычала — гулко и противно. Я велел корове заткнуться, но наглое парнокопытное высоко подпрыгнуло и рухнуло всем весом на лужайку. Луг затрясся, и я проснулся.

Вой и тряска шли снаружи, от одной из турбин. Переглянувшись с настоящей Мари-Ло, я крепко пристегнулся, прикидывая, что будет, если сорвутся с креплений контейнеры с дронами и техникой.

— Дамы и господа, у нас небольшие технические неполадки, — издевательски протянул по динамикам капитан. — Просим перевести спинки кресел в вертикальное положение и, мать его, молиться, чтобы не вырубились роторы!

Клюнув носом, Голиаф резко пошёл вниз, раскрывая и раскручивая лопасти винтов. Спуск замедлился. Пробив облака, транспортник заскользил над густыми африканскими джунглями.

— Та за шо мы, скажи мне, летаем на этом гробу? — взвился сидящий неподалёку Борщ. — Шоб в министерстве усё красиво, а у нас — дырка в полу и турбина на соплях?!

— Разг...

Голиаф тряхнуло так, что я лязгнул зубами. Слава богу, на боевом вылете всё покрыто страховкой. Недавно вообще расщедрились на имплант.

Винты натужно гудели, выравнивая тяжеленный транспортник. Показалось, что мы вот-вот заденем верхушки деревьев, но Голиаф, помедлив, начал уверенно набирать высоту.

Тыча пальцем в турбину, Мари-Ло ругнулась. Я не расслышал, но и так всё было ясно. На техобслуживании экономят — кризис. И вот результат.

Впрочем, нытьём делу не поможешь. В «Магнусе» я знаю пару ребят, они подсобят с ремонтом. Так даже лучше — оборудование у концерна не чета нашему, а командование подобное молчаливо поощряет.

— Все целы? — рискнув отстегнуться, я привстал в кресле, обводя ребят взглядом. В ответ раздался нестройный гул, из которого следовало, что пострадавших нет.

— Эх, я уж думал, в больничку попаду, сестричек щипать... — мечтательно протянул Чертёнок, нагло глядя прямо в глаза. Погрозив ему кулаком, я опустился обратно в кресло:

— Вроде обошлось.

Я ободряюще подмигнул я Мари-Ло. Смерив меня взглядом, она скривилась: не говори, мол, гоп. И вот тут...

В турбину что-то ударило, по броне мелко забарабанили осколки. Вздрогнув, машина принялась неотвратимо заваливаться набок. В иллюминаторе завертелись успевшие опостылеть джунгли.

Салон мигал красным, сверху выпали бесполезные сейчас кислородные маски. Борясь с подступающей тошнотой, я отчаянно перекрикивал сирену, пытаясь успокоить людей. Как хотите, а я всё-таки неплохой командир.

Момент приземления я не помню. Помню лишь удар, темноту, и Мари-Ло в белом платье в горошек.