Однофамильцы, двойники, Достоевский и полифония
Два Переверзева
В прошлой статье вирусный спор трёх петербургских музыковедов вывел меня на Леонида Борисовича Переверзева. Джазовед, инженер, автор книги «Искусство и кибернетика» (1966). Но спорили они не о кибернетике. Тогда о чём? И почему было важно, знал ли Шуберт Баха?
Читая биографию и список работ Л.Б. Переверзева, я наткнулся на такой абзац: “в работе «Мастер многоголосного контрапункта» Леонид Переверзев подробно разбирает бахтинскую концепцию полифонии на примере Достоевского, проводя глубокие параллели между музыкальным контрапунктом и литературным многоголосием.”
Тут в памяти мигнул другой заголовок: Переверзев “Творчество Достоевского” - анализ, читанный мной когда-то давно по диагонали. Но это была работа начала XX века. Ну-ка, ну-ка. Они родственники? Сведений о родстве я не нашёл. Но есть ли вообще пересечения? Оказывается, есть.
Итак, Валериан Фёдорович Переверзев был литературоведом, и в конце 1920-х его фамилией называли целый идеологический «уклон». Для него герои Достоевского - продукт социальной среды. Для Бахтина же, которого разбирал Леонид Переверзев, - они свободные голоса и могут спорить с автором. Позиции выглядят противоположными. Но чем дольше я в них вдумывался, тем сильнее мне казалось, что вторая выросла из первой.
Тетради
«Творчество Достоевского» Валериан Переверзев писал в заключении. Книга вышла в 1912 году с предисловием историка литературы П. Н. Сакулина, и Сакулин говорит об этом обиняком: работа выполнена «при исключительных условиях, когда приходилось писать на пронумерованных и прошнурованных тетрадях». В 1928 году вышло третье издание.
Титул первого издания «Творчества Достоевского». Москва, 1912. Скан РГБ, НЭБ
Метод у Переверзева простой и жёсткий. Писатель - голос своей социальной группы, и стиль, сюжеты, характеры выводятся из её бытия. В 1929 году он произнёс формулу, которую можно поставить эпиграфом к этому методу: вдохновение есть «голос класса, звучащий в индивидууме».
Для Достоевского такой группой Переверзев назначил мещанство. Это горожане, которые живут личным трудом и совмещают в себе хозяина и работника: «городская группа трудящихся в одиночку от ремесленника до людей интеллигентных профессий включительно». Группа неустойчивая, она то разживается, то падает на дно.
Из этой неустойчивости Переверзев выводит главный тип Достоевского, двойника. Бедный человек страшно самолюбив. Он боится, что его бедность заметят, и мучается несправедливостью судьбы. Он раздваивается между гордостью и самоуничижением, между манией величия и чувством ничтожества. Переверзев сводит это в формулу: «жажда силы при полном реальном бессилии, жажда власти при действительной безответности». И дальше: «Они хотят того, чем не могут стать; в этом трагизм их положения, здесь источник раздвоения их личности».
Раскол в сознании героя Переверзев объясняет социальным положением, а не метафизикой и не болезнью духа. Голядкин, человек из подполья, Раскольников - для него портреты одной и той же неустойчивой прослойки.
Упрёк в упрощении прозвучал сразу, и прозвучал из самой книги. Сакулин в предисловии возразил автору. Чтобы понять Достоевского в его наиболее сложных созданиях, мерила «упадочного мещанства» уже недостаточно: перед художником раскрылись «сокровеннейшие глубины души человеческой» и такие антитезы, как Европа и Россия, социализм и христианство, народ и интеллигенция, Содом и Мадонна, человек и Бог.
В конце 1920-х вокруг Переверзева сложилась школа. В 1929–1930 годах её разгромили в публичной дискуссии в Комакадемии, и «переверзевщина» стала ярлыком для вульгарного социологизма. В 1938 году его арестовали, и были Колыма и Минусинск, и в 1948-м его освободили, и в том же году арестовали снова и сослали в Красноярский край. В Москву он вернулся только в 1956 году. Тогда же его реабилитировали.
Мещанин, который работает на себя
Определение мещанства звучит так, что читатель, особенно айтишник-фрилансер, может легко примерить его на себя.
Горожанин, который живёт личным трудом и работает в одиночку: сам себе и работодатель, и работник. Профессия интеллигентная. Благосостояние то растёт, то рушится. Это почти дословно портрет удалённого разработчика или консультанта-одиночки, для которого я в статье «IT-премия умерла?» рисовал сценарии до 2030 года.
Психологический портрет тоже совпадает: тревога за статус, страх, что «бедность будет замечена», постоянное сравнение себя с «баловнями судьбы». В эссе «Дорогой защитный аппарат» я писал о тревоге, одиночестве и статусной гонке как о цене современного «я». Переверзев увидел ту же конструкцию больше ста лет назад и назвал её двойничеством.
В статье «Я — средний» я писал об индийском разработчике, который предпочёл ЖКХ Петербурга частному сектору у себя дома. Главный вопрос там такой: определяет ли судьбу человека его группа, или он может из неё выйти? Этот вопрос и стоит задать Переверзеву. Ответ на него дал Бахтин.
1929 год
В 1929 году, когда разгоралась дискуссия о «переверзевщине», вышла книга Михаила Бахтина «Проблемы творчества Достоевского». В 1963-м он переработал её в «Проблемы поэтики Достоевского». Формула «Достоевский — творец полифонического романа» есть уже в первом издании.
Михаил Бахтин, 1920-е. Wikimedia Commons
По Бахтину, в романах Достоевского звучит много самостоятельных, «неслиянных» голосов. Герой для автора не объект описания, у него собственное полноправное слово. Автор не подчиняет героев единому взгляду, а сводит их в диалог и не завершает его. В 1963 году добавилась формула о героях, «способных стать рядом со своим творцом, не соглашаться с ним и даже восставать на него».
Первую главу Бахтин отдаёт обзору критики, от Розанова до Луначарского. Валериана Переверзева там нет ни в 1929 году, ни в 1963-м. Рапповский критик И. Гроссман-Рощин заметил это сразу: Бахтину «работа Переверзева, хотя бы как материал, необходима как хлеб насущный! А Бахтин молчит, точно воды в рот набрал. Не одобряет и не порицает. Это — прием».
Язык Переверзева в первой книге всё-таки слышен. В финале Бахтин пишет о героях Достоевского: «Все это является глубочайшим выражением социальной дезориентации разночинной интеллигенции, чувствующей себя рассеянной по миру и ориентирующейся в мире в одиночку за свой страх и риск». Комментатор Бахтина С. Г. Бочаров называет это штампом эпохи, «как будто взятым напрокат из словаря В. Ф. Переверзева». В 1963 году фразы уже нет.
Зато Бахтин подробно разбирает двух авторов, которые объясняли Достоевского по-переверзевски, через социальную почву.
Первый - немецкий критик Отто Каус. По Каусу, мир Достоевского выражает дух капитализма: тот разрушил замкнутость социальных миров и сплёл их в противоречивое единство. Бахтин называет это во многом правильным и социальную почву признаёт: полифонический роман мог возникнуть только в капиталистическую эпоху, и лучше всего в России, где капитализм наступил почти катастрофически. Но Каус, упрекает Бахтин, сразу перенёс объяснение из романа в действительность и не показал, как многоголосие устроено в самом романе.
Второй - Луначарский. Его статья «О „многоголосности“ Достоевского» (1929) - отклик на первое издание Бахтина. Многоголосие он выводит из расщеплённости молодого русского капитализма и сознания самого писателя.
Луначарский тогда читал обоих. 20 ноября в Политехническом музее он сослался на «известную работу Переверзева о Достоевском», где «совершенно правильно отмечено», что Достоевский был представителем разночинной России, «представителем мещанства». Через два месяца, в разгар дискуссии, он сказал: когда Переверзев создал школу и почти всю молодёжь «настроил на свой камертон, только тогда стали замечать, что этот камертон фальшивит».
Журнал для библиотекарей
В 1982 году журнал «Библиотекарь» напечатал цикл статей Леонида Переверзева о Бахтине. Рубрика называлась «Наука о творческом чтении». В третьем номере - статья о самом Бахтине, в четвёртом - о его книге про Рабле, в седьмом - тот самый «Мастер многоголосного контрапункта», о «Проблемах поэтики Достоевского».
Бахтину в журнале для библиотекарей вроде бы не место. Но Переверзев писал для тех, кто советует книги читателям, и Бахтин у него прежде всего учитель чтения. Статья о Достоевском кончается так: «Преодолеть границы собственной замкнутости и выступить навстречу другому – вот, вкратце, вся суть творческого чтения».
Джазовед выносит в заголовок музыкальную метафору, но о джазе в статье ни слова. Полифонию Переверзев объясняет через классическую музыку: там вместо одной мелодии с аккомпанементом «проводится контрапункт – контрастное противопоставление и острое столкновение нескольких „спорящих“, разнонаправлено движущихся голосов». Бахтинской оговорки он не приводит. А Бахтин предупреждал: сравнение романа с полифонией - только образная аналогия, материалы музыки и романа слишком различны. В той же первой главе он упрекает литературоведа Комаровича, который сравнил роман «Подросток» с пятиголосной фугой: полифонию тот понял монологически.
В том же 1982 году «Советский писатель» переиздал «Творчество Достоевского» Валериана Переверзева в сборнике «Гоголь. Достоевский. Исследования». В годовой библиографии журнала Dostoevsky Studies однофамильцы оказались соседями по алфавиту.
От симптома к принципу
Разбирая две точки зрения, нейронка автоматически противопоставила их. У Валериана двойничество - социальный симптом. Напротив: у Бахтина в пересказе Леонида полифония - художественный принцип. Я возразил: а что, если читать это не как «или», а как цепочку: социальный симптом -> «и поэтому» -> художественный принцип?
Если сознание героя действительно расколото и в нём живут двое, то перед нами уже минимальная форма диалога. Такое сознание нельзя «завершить» одним авторским определением, оно сопротивляется. Значит, роман о таких людях не может быть монологическим. Единый авторский взгляд, который всех объясняет и расставляет по местам, тут просто не работает.
Социолог видит в раздвоении общественный недуг. Бахтин видит художественный метод.
Эту цепочку почти дословно проводит сам Бахтин. Он пишет, что писатель хотел видеть всё в одновременности, и поэтому «из каждого противоречия внутри одного человека Достоевский стремится сделать двух людей». Эту фразу выписал в свою статью и Леонид Переверзев. Внутренний раскол героя выносится в пространство романа: Иван и чёрт, Иван и Смердяков, Раскольников и Свидригайлов. Двойник становится собеседником, симптом - композицией.
Второй пример - ответ Луначарскому. Там Бахтин выводит общий закон. Резкие противоречия раннего русского капитализма и раздвоенность Достоевского как социальной личности сами по себе являются «чем-то отрицательным и исторически преходящим». Но они «оказались оптимальными условиями для создания полифонического романа». Эпоха и личность давно ушли в прошлое, а структурный принцип, который открылся в этих условиях, своё значение сохраняет. Там же у него есть формула: «Поэтику нельзя, конечно, отрывать от социально-исторических анализов, но ее нельзя и растворять в них».
Голос класса и много голосов
Вторая моя цепочка была про автора. По Валериану, автор говорит голосом класса. Значит, он теряет привилегированное положение: из всеведущего творца над миром превращается в одного из обитателей этого мира. И поэтому становится тем, кем его видит Бахтин, - участником диалога, чей голос звучит рядом с голосами героев, а не над ними.
Тут Бахтин с моей схемой расходится. Переверзев действительно лишает автора особого положения, но ставит на его место другой единый голос, голос класса. Это всё тот же монолог, только безличный. А Достоевский, по Бахтину, вообще отказывался объяснять человека средой. В его романе «нет причинности, нет генезиса, нет объяснений из прошлого, из влияний среды», и каждый поступок героя мыслится свободным. С теорией среды Достоевский полемизировал «с какой-то органической враждебностью», например с адвокатскими оправданиями подсудимого средой.
Догадка подтверждается только наполовину: связь есть, но тоньше, чем «и поэтому». Переверзев первым услышал в тексте голос, который не принадлежит автору лично, назвал его классовым и сделал единственным. Бахтин услышал много таких голосов и отказался сводить их к одному. Общий у них только первый шаг: автор говорит не только от себя.
Вместо всеведущего автора у Бахтина появляется новая, более высокая авторская позиция: «воля к сочетанию многих воль». Автор не исчезает.
За столом у музыковедов
Кухонный спор, с которого начался этот детектив, повторяет эту пару позиций почти буквально.
Эмиль Финкельштейн всё время спрашивает «почему»: Чайковский изменил финал «Онегина» - почему? Шуберт писал полифонию - знал ли он Баха? Это позиция Валериана Переверзева: у художественного решения есть внешние причины, и их нужно искать.
Наталья Энтелис отвечает, что знакомство с Бахом - личное дело композитора и к факту творчества не относится: Шуберт гениальные песни писал. Это близко к Бахтину. Произведение нельзя растворить в обстоятельствах, при которых оно появилось.
Спор и сам устроен как полифония: голоса за столом остаются «неслиянными», и никто не может «завершить» другого. По Бахтину, у Достоевского всё строится так, чтобы «сделать диалогическое противостояние безысходным».
Синтез от нейронки
Та же нейронка охотно достроила мою догадку до классической схемы: Переверзев - тезис, Бахтин - антитезис, синтез - «распад и диалог как две стороны одной медали». Звучит красиво, но именно тут Бахтин остановил бы нас обоих. Нейронку учили на текстах, где тезис и антитезис в конце красиво примиряются.
В той же первой главе Бахтин спорит с литературоведом Б. М. Энгельгардтом, который читал романы Достоевского как этапы диалектического становления духа. Такая схема, отвечает он, монологизирует Достоевского: «Гегелиански понятый единый, диалектически становящийся дух ничего, кроме философского монолога, породить не может». Основная категория у Достоевского, по Бахтину, - «не становление, а сосуществование и взаимодействие».
Так о чём спорили музыковеды
Вот о чём: что первично в тексте - голос среды или голос автора? Больше ста лет это был спор литературоведов, и за один из ответов разгромили целую школу. Теперь это рабочий вопрос. Нейронка говорит голосом корпуса, на котором её учили. Это переверзевский «голос класса», которому уже не нужен индивидуум. В этой статье она дважды подсказала мне ход: сначала развела Переверзевых по разные стороны, потом красиво их примирила. Оба раза через неё говорили тысячи текстов, где так принято. Когда пишешь с нейронкой, вопрос Переверзева задают уже тебе: где в этом тексте ты? У Бахтина есть на это рабочий ответ. Автор - не тот, чей голос громче. Автор - тот, кто не даёт ни одному голосу завершить остальные: ни своему, ни голосу корпуса.
