WarKayd

Дорогие исследователи космоса! Мне нужна ваша помощь!

Я верю, что среди вас есть люди, непосредственно связанные с работой в космической отрасли, и мне в написании книги очень бы пригодились ваши знания и опыт.

Как известно, в процессе работы над историей авторам приходят на ум самые нелепые и странные вопросы, вынуждая нас терзать Гугл в поисках ответов. Часто удаётся найти описание той или иной системы, особенностей работы в космосе и прочего, но бывают и чёрные дни, когда вопрос тонет в пучине обрывочных сведений.

Это, увы, случилось и со мной.

И вот я пришел на Пикабу, с верой в то, что здесь всё же найдётся человек, который поможет мне сделать мою историю достоверной, качественной и живой. За время работы над книгой у меня накопилось довольно много вопросов к тонким нюансам покорения космоса и работе различных систем. И они продолжают возникать по мере работы!

И теперь, чтобы закончить книгу мне нужна ваша помощь!

Прошу, космические покорители, отзовитесь!

Все, кто разбирается (или знают тех, кто разбирается) в нюансах устройства скафандров, кораблей Союз и Прогресс, предстартовой подготовке, тренировке, традициях, СЖО и МКС — прошу в комментарии для обмена контактами!

С благодарностью и верой в лучшее, @WarKayd.

Ночь. Дождь.

Фиолетовый свет неоновой вывески проползал между полосок моих жалюзи, разлиновывая комнату контрастными полосами.

Я сидел и слушал мягкий стук капель дождя по плексигласовому стеклу. Лёд в стакане с искусственным бренди давно растаял, сделав его вкус ещё более размытым. Я вертел стакан в руке, бессмысленно перекатывая тёмную жидкость по стенкам.

Бессонница. Чума двадцать второго века.

Кто-то отдавался ей в ночных клубах, окутанный дурманом синтетических наркотиков и окольцованный фосфоресцирующими оковами украшений. Кто-то боролся с ней лошадиными дозами «Седакса-2000», проваливаясь в призрачную полудрёму, после которой сложно было отличить сон от реальности. А такие, как я, загнанные неоновым светом в темные уголки своих квартир, оставляя «Седакс» на крайний случай, просто сидели и ждали, пока организм не дойдёт до крайней степени истощения и не отключит сознание.

Фиолетовый свет сменился красным, замерцал и погас. Воцарилась благословенная темнота, принося с собой расслабление. Но ненадолго. Ровно на семь секунд. Я считал.

Раз, два три четыре...семь.

Фиолетовый вновь вспыхнул, пронзив моё сознание всепроникающими лучами. Я закрыл глаза, но даже сквозь веки видел дрожащие фиолетовые огни. Уже не раз я разбивал эту вывеску, но, видимо мне на зло, её постоянно восстанавливали. А вот на сотни уличных фонарей, разбитых и умытых дождём, почему-то никто не обращал внимания.

Вокруг было тихо. В этом доме я оставался чуть ли не последним жильцом. Многие уехали, кто-то покончил с собой, кто-то просто не выходил из квартиры. Иногда я вижу здесь новые лица, но никогда с ними не здороваюсь. Скорее всего это беглые заключённые или наркоманы. Именно из-за них передо мной на журнальном столике лежит полностью заряженный пистолет. Никогда им не пользовался, но всегда держу рядом.

Я живу на окраине дома, который скорее напоминает мини-город. По крайней мере напоминал раньше. Теперь дом опустел, жилые модули покрывались пылью и сыростью из треснувших стёкол; от сотен магазинчиков, осталось лишь пара, но и те скоро исчезнут. Когда это произойдёт, мне придётся искать магазины в других секторах. Неприятно, но ничего не попишешь.

Переезжать я не хочу. Потому что, несмотря на всю заброшенность и эту проклятую вывеску — это сравнительно безопасное место. Чем меньше людей — тем проще контролировать ситуацию. Да и работа близко, что порядочно экономит мне заряд флай-кара.

Есть, конечно, любители общества. Те, кто задохнётся, если будет выброшен из океана тел на пустынный берег такого вот захолустья как мой сектор. Но я не из них. Я предпочитаю держаться от этого подальше. Потому что в современном обществе эти активисты всегда смотрят на остальных как на жертву, которую можно сожрать ради собственной выгоды. Но многие этим восхищаются. Такая жизнь не для меня, поэтому я не стремлюсь в их хищную саванну, и надеюсь они не сунуться ко мне. А если и сунуться... пистолет всегда под рукой.

Я не считаю их плохими, а себя хорошим. Нет. Я и сам не знаю к кому себя отнести. Это всё условно: мифические категории из мира, поглощённого пластиком и неоном. Я просто оставался в стороне, жил по своим правилам. Не лез в чужие дела и не позволял совать нос в мои. Большего мне и не нужно.

Фиолетовый снова сменился красным, замерцал и погас. Семь секунд пошло.

Я опрокинул в себя остатки водянистого бренди, подошёл к окну и резким движением сомкнул жалюзи. Между их тонкими щелями вспыхнули фиолетовые нити. Я секунду смотрел на них в темноте, а затем ушел в спальню.

В ящике прикроватного столика я достал пластиковый инъекционный пистолет и ампулу «Седакса». Отточенным движением установил её в приёмник, сел на край кровати и приставил инъектор к горлу. Сделав несколько глубоких вдохов, я вжал спусковую скобу и тонкая игла безболезненно прошила кожу и вонзаясь в мышцу.

Я бросил пистолет на столик к старым пустым ампулам, откинулся на кровать и стал ждать сонного дурмана, полного голосов, образов и ярких пятен.

«Завтра снова расколочу эту хренову вывеску», — было моей последней мыслью перед тем, как я закрыл глаза и отключился.

Двадцать первый век подарил нам множество полезных открытий.

Одним их них стала генная инженерия.

Пока человечество спорило, боялось и присматривалось к ней, учёные уже научились лечить рак, ВИЧ и редкие генетические отклонения.

Пока человечество пыталось определить моральные нормы вмешательства в геном людей, учёный одиночка привил эмбрионам близнецов защиту от ВИЧ.

В конце концов стали открываться клиники, где ваших будущих детей могли не только защитить от синдрома Дауна или болезни Паркинсона, но и привить им таланты. Таланты, о которых вы так мечтали, но не получили.

Моих родителей в такую клинику привел страх.

Они боялись, что меня поразит редкая генетическая аномалия, передающаяся в нашей семье из поколения в поколение.

Я тогда еще не родился, но представляю, как это было:
— Мы можем откорректировать этот ген. Но я бы рекомендовала вам подумать об этих дополнительных опциях... — говорит приятная рыжеволосая девушка-менеджер моей маме.

Папа внимательно слушает и кивает, но ничего не может понять. Его уже поразила болезнь, скрытая в его генах, и ему стало сложно воспринимать новую информацию. Но папа любит мою маму и делает вид, что всё понимает.

Предложение девушки-менеджера заинтересовало маму. Она всегда хотела петь в опере. А ещё боялась, что мне передастся по наследству её крючковатый нос. Маму убеждать долго не пришлось, и дополнительные «опции» легли на бумагу: вокал, коррекция внешности, коррекция аномалии в гене JX-513, увеличение роста... и так далее.
Подпишите здесь, здесь и тут. Один экземпляр вам, один нам. До скорой встречи.

Когда я родился, я был мало похож на своих родителей: они убрали свои недостатки и привили мне свои мечты. Я стал их надеждой. Надеждой на великие свершения, на покорение оперной сцены...надеждой на гордость.

Неудивительно, что я рос в любви. С трёх лет меня отдали на вокал. Пел я действительно прекрасно. Ноты как-то сами брались на нужной высоте и октаве, я слышал малейшие изменения в тональности и легко выдавал мелизмы. Конечно, родители не говорили, откуда у меня такие способности.

Большая сцена встретила меня в семнадцать. Родители были счастливы.

А я нет.

Я ненавидел петь. Не потому, что меня заставляли или было тяжело выносить частые репетиции. Нет. Всё было гораздо проще — мне просто это не нравилось. Меня всегда завораживали визуальные образы на полотнах художников; я всегда боялся моргнуть, когда видел прекрасную картинку в кино.

Я попытался выплеснуть это через свой голос. Когда я пел о красоте, то представлял как будто пишу картину нотами, но это помогло ненадолго. В конце концов я решил, что хочу научиться рисовать.

Мне уже исполнилось двадцать. Я был знаменитым на весь мир оперным тенором, купался в роскоши, но в тайне от родителей, пытался научиться рисовать.

Я начал с уроков в Сети, с кривых набросков, которые прятал в нотных партитурах. Но ничего не вышло. Тогда я стал пропускать репетиции и вместо этого ходить в студию живописи. Меня узнавали, и я благодарен этим людям за то, что они сохранили эту тайну. Они стали меня обучать, но это оказалось не так просто. Мои рисунки на фоне работ других учеников выглядели как детские каракули по сравнению с картинами Рафаэля.

Прошло несколько лет безуспешных попыток научится художеству. Меня распирало от визуальных образов, от красоты, которую я видел, но не мог выразить. Казалось бы, что сложного: бери кисть, веди линию, затем еще одну. Но моё тело словно сопротивлялось этому. Я не мог объяснить учителям почему. Я и сам не понимал. Я попытался заняться фотографией, и у меня немного получалось, но этого было мало. Очень мало.

В конце концов я бросил всё, и утонул в пучине депрессии. Я считал, что проклят небесами. Я кричал им, умолял освободить меня от этого голоса. Я не просил взамен других талантов — я всему мог научиться сам. Я лишь просил не сковывать меня этим.

Мне исполнилось двадцать три, а я уже был близок к той грани, за которой о тебе говорят либо хорошо, либо ничего. Я ушел со сцены, поселился в тихом районе, и проводил дни напролет в одиночестве. Пока не встретил её. Элис.

Она была молодой художницей, со звонким смехом и красными волосами. Мы случайно познакомились на заправке: смотрели друг на друга всего пару секунд, но она как-то почувствовала, что мне нужна помощь. Скорее всего меня выдавали потухшие глаза. Она до сих пор отшучивается и не говорит, что именно подтолкнуло её тогда заговорить со мной.

С Элис я расцвел. Вскоре мы съехались и сняли просторную квартиру-студию в центре города. Она писала картины, а я наблюдал за ней и напевал давно забытые мотивы. Мы ходили на природу, шатались по городу и путешествовали. Через Элис, я соприкоснулся с миром, доселе недоступным. Я вернулся к фотографии и познакомился с многими художниками.

К тому времени я уже понял, что мой талант не проклятие небес, а всего лишь «опция» в старом договоре. Я уже много слышал о технологиях генной модификации человека, и догадался, почему мой нос не похож на мамин или папин.

Мне было уже двадцать пять, и последние два года я не разговаривал с родителями. Я не злился на них, но все равно не мог принять то, что они сделали. Я понимал, что они любят меня и из-за любви пошли на это. Понимал, но не мог сказать и слова.

После того как появилась Элис, я стал оттаивать. Я так и не научился рисовать, но уже смирился и даже стал подшучивать над этим. Я узнал, что её талант к рисованию так же «подарок» генной инженерии. Она шутила, что всегда хотела научиться петь, но не могла. Не знаю правда это или нет, но поёт она так же как я рисую. Но я люблю её кривые ноты.

Однажды, я, наконец, собрался с мыслями и смог позвонить домой. Мама долго плакала от счастья. Да чего уж таить — я плакал тоже. Они с отцом приезжали к нам в гости несколько раз, а с моих плеч свалился большой груз. Жизнь начала налаживаться.

Мы с Элис поженились, а спустя год, решили завести ребенка. Мы долго обсуждали наш визит в клинику генной модификации. Мы хотели защитить наших детей от болезней и улучшить им здоровье, но долго не могли решить, хотим ли наделять их талантами.

В конце концов мы пришли в ту же клинику, где двадцать шесть лет назад были мои родители.

— Мы можем откорректировать эти гены. Но я бы рекомендовала вам подумать об этих дополнительных опциях... — обращается к нам приятная рыжеволосая женщина-менеджер.
— Нет, спасибо. Нам только базовый пакет. — отвечаем мы, улыбаясь друг другу .

Мы решили, что пусть наши дети сами выбирают, кем хотят стать, а мы просто обеспечим им здоровую жизнь, без болезней и даже кариеса.

Ведь двадцать первый век подарил нам множество полезных открытий.

Герои нужны.

Они — путеводная звезда.

Они — отражение лучших стремлений.

Они — влияют на становление личности.

Вчера стены твоей комнаты были увешаны плакатами Черепашек ниндзя, Гарри Поттера, Зачарованными; сегодня там красуется Дед Пул и выставляет средний палец к небу. Не обязательно это какие-то супер-герои или сказочные персонажи. Для кого-то это Рамштайн, Пикник, Цой или собственный отец.

Сегодня я расскажу о своих героях. Даже покажу, ведь лучше раз увидеть, чем сто услышать, верно?

Вообще, это сложная тема, и без волшебства не обойтись. Поэтому я захватил четыре золотых билета. Помнишь их? Да, считалось, что таких больше нет, но я запасливый куркуль. Что ж, пришло время их потратить.

Думаю, будет справедливо, если мы разделим их поровну. Два тебе, два мне. Это честно.

Свои я использую сейчас, и приглашаю тебя. А ты свои... Ну, используй, когда захочешь. Можешь наедине, или среди друзей. Буду рад, если потом ты поделишься своими впечатлениями, но я не принуждаю. Иногда такие путешествия довольно личное. Ведь мы встречаемся не только с героями детства, но и с собой.

Итак, вот он. Первый. Рвём и погнали.

***

Тесный квадратный жестяной тоннель.

По нему ползет босой мужчина с залысинами и в белой майке. На спине автомат, в глазах решимость. Я с придыханием замираю позади. Это мой герой. Джон МакКлейн. Я вижу его кровоточащие ноги и застрявшие в ранках осколки стекла. Но он их не замечает. Он идет спасать жену, из лап жестоких террористов.

Вентиляционный партизан.

Мой киногерой, сжав зубы, протискивается через узкие проходы тоннеля. Прислушивается.

«Не бойся, Джон», — хочу сказать я, но сдерживаюсь. Это бы всё испортило. Если ты знаешь, что победишь — как тогда быть героем? Герой это о вере. Герой — это о не сдаваться и идти к благородной цели. Идти, когда на кону жизнь и ты не знаешь, дойдешь ли до конца. Герой — это когда ты играешь в русскую рулетку за семью, а в барабане только одна пустая камора.

Вот и он, ничего не знает. Дойдет ли? Какие раны получит? Сколько еще придется бежать по битому стеклу, чтобы обнять свою жену? Это и есть первая сторона героизма. Когда ты не знаешь, но идёшь. Хоть и по стеклу, но ради любви. И это важная часть нашего путешествия.

Поэтому я молчу. А он ползет.

Я терпеливо жду, когда он дойдет до конца. Восхищаюсь из-за спины. Его решимость вдохновляет, твердость духа передается мне с каплями пота и крови, которые стекают с его израненного тела.

За ним тянется кровавый след, похожий на линию маршрута на карте. Крестиками отметим трупы негодяев. А в конце — принцесса на верхушке замка «Накатоми Плаза».

— Yippee-kai-yay, motherfucker!

Слышишь? Это его коронная фраза. Ковбойский клич. Да, Джон, так их. Принцесса твоя. А нам пора возвращаться.

*** *** ***

Фух. Давай переведем дух, и стряхнем пыль с осколками. Доставай гильзы из карманов — сувениры не наш профиль. Через пару минут мы отправимся в другое место.

И не забудь смыть со щеки пятнышко крови.

Прежде чем мы отправимся дальше, я хочу предупредить.

Некоторые герои... хм... доходят до конца своей полосы препятствий, спасают принцессу, побеждают злодея, но обстоятельства требуют финальной жертвы. И эта жертва выводит их героизм на новый уровень.

Я не хотел сразу это показывать. Решил начать с проломного всепрошибающего героизма. Поэтому первый золотой билет ушел на Джона. Он вдохновляет, показывает важность и силу упорства в дороге к достойной цели. Важность смелости идти в неизвестность.

Но, как я сказал, у героизма есть другой уровень, и теперь мы пойдем дальше, ко второму Герою. Надеюсь, ты не боишься ядовитых медуз.

Вот и славно. Я отрываю корешок.

***

Шум ветра, гуляющего среди золотистых колосьев. Впереди стоит дом. Обычный фермерский дом, с забором и амбаром. Неподвижные облака в голубом небе выглядят нарисованными.

Знаешь, раз уж мы теперь здесь, а билет у меня, я хочу признаться. Мы не встретимся с моим Героем. Да, мы могли бы... но нет. Здесь важны последствия. В них живет мой Герой.

Поэтому посмотрим издалека. Пойдем.

Слышишь шум? Это работает печатный станок. Он редкий. Очень. Гейдельберг.

Ещё месяц назад он не работал. Стоял и ржавел в амбаре, покрываясь пылью. Зато теперь работает. Его починил мой Герой. Нет, героизм, конечно не в этом, но, когда я слышу этот звук, я вспоминаю, как много иногда значат простые поступки. Ты вроде ничего не сделал, а для кого-то уже сам стал героем.

Шум станка затих. Железные валы и маховики замерли, увязшие в остановившемся для них времени.

О! Смотри! Вон там, видишь? Выходит женщина, смуглая и печальная. Её тоже починил мой Герой. Почему печальная? Хех... Ну, если ты достойный человек, принимать чью-то жертву тоже непросто. Но мы не об этом. Приготовься. Сейчас будет необычно.

Поле, мелькнув, исчезло, и вокруг уже взмывали в небо небоскребы из стекла и стали. Нью-Йорк. Сотни лифтов в десятках зданий метались от земли до неба как огоньки на панели эквалайзера, вторя безумному ритму жизни.

Не будем здесь задерживаться. Нам нужно пересечь пару шумных кварталов, ведь женщина на машине, а мы пешком. Благослови Господь пробки.

В Центральном парке, играя меж стволов деревьев, разносились звуки фортепиано и голоса детского хора. Непоседливый ветер метался по кронам, и листья махали ему вслед. Солнце почти зашло, тени вытянулись до горизонта и медный закат заливал ровно остриженный газон.

Мы на месте.

Вон сидит пианист, на фоне поющих ребятишек. Собралось много людей, они стоят у столиков с закусками. Это вечер памяти и здесь мало случайных людей.

Пианиста починил мой Герой. Дал ему возможность любоваться миром. Поющие дети здесь благодаря смотрителю приюта, которому Герой дал второй шанс.

А вон и та грустная смуглая женщина. Сейчас она подойдет к нему. Пианист как раз доиграл. Они знакомы, но он видит её впервые, потому что раньше он был слеп. Они говорят и она плачет.

Почему? Потому что мой Герой починил их, дал новые жизни. Но цена была велика. И он платил её постепенно отдав себя другим. Это долгая история искупления и жертвенности. Мой герой забрал ровно семь жизней, и смог вернуть их, не смотря ни на что. Теперь я могу сказать о второй стороне героизма. Более важной для меня.

Помнишь, Джон не знал ничего, но шел вперед? Так вот, этот Герой, прекрасно знал, что ждёт в конце. Знал и всё равно шёл. Это меня вдохновляет больше всего и зажигает огонь в моей сердце. И пусть мои карманы пусты, душа моя полна достойных примеров.

Они шепчут мне, что делать, когда я вижу на улице старика, лежащего у забора. Они указывают мне сотней рук на людей, которым нужна помощь. Они грозят саблями и автоматами тем, кто наплевал на всех кроме себя.

И в тебе есть их голос. И когда мы слушаем его — мы сами становимся героями. Вот почему они нужны.

Вот почему мы нужны.

Ох! Тише! Слышишь? Пианист снова начал играть. Давай немного постоим и молча послушаем.

А потом нам пора возвращаться.

Ничего серьезного. Пост шуточный.

О, путник! Как я рад тебе! Я слеп и не знаю, виделись ли мы раньше, но тссс, молчи.

Это не важно.

Важно сейчас другое: скользя, иль продираясь по многим историям, ты, наконец, добрался до этой. Никто не знает (а я уже и не помню), как давно она здесь. Но она ждала тебя. Я слеп, но слышу, как трепещут слова, дрожат натянутые по струнке тире и барабанят точки.

Они ждут тебя, так что не задерживайся и иди.

***

Жил-был один мальчик. Он был очень любознательным. Это потом он вырастет и станет больше быть, чем жить. Но пока он жил-был и мир сиял загадкой, разгадать которую под силу было только ему.

Мальчик ещё не понимал, что знание имеет свою цену. Он беззаботно ковырял в носу, и читал истории о пиратах и гигантских пауках.

Жил он в королевстве за тридевять земель, далеко-далеко, за горами и лесами, океанами и болотами. Хоть и жил он далеко, проблемы у него были самими обычными: каша — фу, а конфет дайте две. Так что никакой экзотики, всё как у всех.

А ещё мальчик очень любил книги. Вернее даже так — мальчик ОЧЕНЬ ЛЮБИЛ книги. В его трёхкомнатном замке, в огромной зале для гостей, стоял большущий шкаф с книгами. Он мог долго смотреть на сотни корешков, которые рядами расползались по полкам.

"Сколько всего интересного", — думал он и бежал за табуретом.

Однажды он достал одну книгу. "Драйзер" - сказала ему обложка. "Наверное это про космический корабль", — подумал мальчик, — "как интересно-о-о".

Оказалось не очень.

Ни тебе космических кораблей, ни смелых капитанов. Даже картинок нет. А мальчик очень любил книжки с картинками.

Родители часто покупали ему книги, где было много картинок. Большие динозавры, цветные истории про пещерного человека и его семью. Он знал их наизусть, но каждый раз читал впервые.

Так он беззаботно жил-поживал в окружении книг, конструктора и кота Васисуалия.

Однажды мальчик увидел, как папа прячет какую-то толстую и красивую книгу на самой верхней полке шкафа с одеждой.

"Папа, что это за книга?", — спросил мальчик отца, но отец улыбнулся и ответил, что это подарок маме.

"А можно мне посмотреть? Можно мне? Я тоже хочу!", — стал просить мальчик. Но было нельзя.

На следующий день, когда родители были заняты, мальчик улучил минутку, схватил табуретку и поставил к шкафу. На носочках он заглянул на ту самую полку... Но книги там не оказалось.

С тех пор он постоянно думал о ней. В его воображении, эта книга уже стала огромным красивыми фолиантом, с множеством больших цветных картинок. В золоте и бриллиантах он сиял, как настоящее сокровище.

Он долго искал эту книгу по всему замку, но не мог найти. Пока однажды не заметил, как папа прячет что-то в шкафу среди старых пальто.

Как тяжело ему было ждать того момента, когда получится заглянуть в шкаф! Однажды, когда к родителям пришли гости, он решил действовать.

Крадучись по коридору к заветной цели, он чувствовал себя расхитителем древних гробниц. Мальчик открыл дверь шкафа, осторожно просунул голову меж старых пальто. Пахло каштаном и апельсином.

Книга лежала перед ним. Она загадочно блестела узорами на обложке — так и манила.

Прислушиваясь, не идёт ли кто, он трепетно взял книгу в свои руки.

Он хорошо читал, и слово "Камасутра" не показалось ему трудным. Наоборот — скорее, загадочным.

"Вот тут точно куча картинок и интересных историй. Не то что "Драйзер"", подумал мальчик и открыл бумажное сокровище.

Слов почти не было, а картинок оказалось даже больше, чем он думал. Они ему не понравились, но через много лет мальчик, ставший мужем, оценил их по достоинству.

Но это уже совсем другая история.

Конец.

— Как ты, пап? — спросила дочь с порога моей палаты.

— Привет, солнышко. Лучше всех. Только, почему-то, никто не завидует. — ответил я, наблюдая как она ставит сумку с фруктами около моей кровати. — Почему ты не в универе?
— Пару отменили, вот я решила заскочить.
— Точно отменили?
— Ты что, мне не веришь? — усмехнулась она.
— Верю, верю, — улыбнулся я, но подумал: «Что мне ещё остаётся».

Белые стены, раздражающие жалюзи, серый пол. Я лежал среди всего этого аскетизма в отдельной палате, то и дело поглядывая на часы. Время стало мне очень дорого. Особенно время с моими детьми.

 — Как лечение?
— Так себе, если честно. — я похлопал себя по бритой голове.
— Не расстраивайся, пап,— неуверенно улыбнулась она. – Отрастут новые, ещё длиннее прежних.
— Куда они денутся. Только непривычно. Я со времён армии так не ходил. Как Вася? Не даешь брату спуcку?
— Да как обычно, достает меня почемучками и хотелками. — ответила она и села на край моей койки.

Мы улыбнулись.

— А вообще скучает, пап. Плакал вчера перед сном. Хочет придти. — продолжала она уже грустно.
— Ничего, придете завтра, вечером. После школы. Школу не давай ему прогуливать, ни в коем случае. У него и так тройки. — улыбнулся я, и дотронулся до её руки.
— Хорошо. — кивнула она. — Тебе что-нибудь принести?
— Нет, не нужно. — покачал я головой. — Просто приходите, и всё.

В палате повисла тишина, которую разбавляли только шаркающие звуки старых шлепок в коридоре.

— Знаешь, пап, — сказала она тихо. — Я тоже скучаю. Ты поправляйся быстрее, ладно? Мы в тебя верим.

Ком подступил к горлу, а в носу запершило.

 — Хорошо, как же иначе. Я никогда не сдамся. — ответил я, а перед глазами стояло скорбное лицо доктора, который утром объяснял мне, почему химия скорее всего не сработает.

***

За окном барабанил дождь. Осень.

Паршивое время, что бы умереть. Паршивое, но такое логичное. Умирать мне не хотелось, но веры в выздоровление у меня уже не было. Доктор мне всё подробно объяснил.

Это было тяжело принять. Я не ел, не спал, плакал. Но потом как-то смирился. Мне становилось хуже. Я хотел верить в лучшее, но знание сняло повязку с моих глаз. А когда ты знаешь наверняка – вера уже ничего не значит. Это как покер, где все раскрыли карты, и вера не подсунет тебе пару тузов.

Остаётся лишь принять. И сделать необходимое.

 Дочь приходила всё чаще, кажется, начала догадываться, что мой внешний оптимизм - фальшивка.

***

Дочь сидела рядом на койке и читала мне вслух книгу. Заумную. Она любила такие. Был вечер, и скоро ей нужно было уходить. Я всё не решался заговорить, но, наконец, собрался с духом.

 — Послушай, дочь. — прервал я поток ее живого чтения, своим сухим, как шелест опавшей листвы, голосом.

 Она замолчала и повернула ко мне своё молодое личико.

— Вобщем...Завтра придет один человек, ты должна быть здесь. Нужно подписать кое-какие бумаги.

Её глаза потемнели от испуга.
— Зачем, пап? Ты же говорил, что тебе уже лучше.— тихо спросила она.
— На всякий случай, милая. Верь мне, так нужно.
— Ты... Ты же всегда учил меня не сдаваться, верить. А сам, выходит, что?
— А я и не сдаюсь. — соврал я.

Её губы задрожали. Она отложила книгу и молча, сидела, глядя в окно.

Потом расплакалась.

Я обнял её, утешая словами, в которые сам уже не верил.

***

Моё тело болело. Страшно. Невыносимо. Мне давали лекарства, но они помогали лишь отчасти.

Я чувствовал, как моё время уходит. Уходит, растворяясь вокруг, как растворяются капли дождя в земле. В земле, в которой скоро окажусь и я. Скорей бы. Боль всё сильнее. Но сегодня придут мои дети. Я должен собраться.

***

— О, ты выглядишь гораздо лучше, пап! — сказала мне дочь с сияющей улыбкой. Рядом с ней стоял мальчик семи лет, очень похожий на меня в детстве. Мой сын.

 — Стараюсь, — просиял я, внутренне сгорая в огненном и густом море боли. — Не сдаюсь. Я этот рак, одной левой.

Дочь улыбнулась, а я встал, подошел к сыну, присел рядом с ним и обнял. Мышцы горели, но я хотел его прижать к себе. Потом на это уже может не найтись сил.

Я вернулся снова в кровать.

— Немного ослаб, от здешней еды, — с извиняющейся улыбкой сказал я.

Я не ел уже три дня. Не мог и не хотел.

— Ничего, пап, лежи. Как дела?

— Лучше всех, ты же знаешь. Только никто не завидует.

— Ну, ты же держишься, молодцом, не сдаешься. А это очень важно. Нам так доктор сказал.

Доктору я пригрозил расправой, если он скажет им, что меня уже не спасти.

— Доктор прав, солнышко. Я уж точно не сдамся. И вы не сдавайтесь.
— С таким то примером? Мы? Да никогда, пап!
— Да! Никогда! — поддержал сын сестру.
— Идите, я вас обниму, умнички вы мои. Вот и правильно. Никогда не сдавайтесь!

 Я обнимал их, внутренне крича от боли. Теперь болело не только тело. Теперь рвалась и душа.

***

Дочь смотрела на меня со слезами, а я не мог даже повернуть голову. Силы покидали меня.

— Прости. — прошептал я. — Я хотел сказать раньше. Но, не смог.

 С её дрожащих губ не сорвалось ни звука.

— Бумаги мы подписали, теперь...после...Всё твоё. Береги себя, и брата. Заботься о нём. И никогда...никогда...— в горле пересохло и язык онемел.
— И никогда не сдаваться? — сквозь слезы спросила она. Голос её дрожал.
— Никогда. Иначе...Иначе зачем тогда бороться. А жизнь, это сплошная борьба.
— Я никогда не сдамся, пап. — сказала она улыбаясь и плача.

Мы еще посидели, слушая шум дождя, бьющего в стекло. А потом время посещений вышло.

А потом вышло и моё время.

Они пришли ко мне среди ночи.

Сначала постучали. Громко. Требовательно. Я не открыл. Лёжа в постели слушал крики злых голосов и почувствовал, что начинаю дрожать. Наверное так дрожит заяц, загнанный в нору лисой. А ведь ещё перед сном, я был уверен что хищник – я.

Они стучали, а я дрожал. Запертый в собственном доме. Я строил его за их деньги, а теперь он станет моим склепом.

В глубине души я знал, что рано или поздно это случится, ждал этой ночи. Но вот она пришла, а я всё равно к ней не готов. Хочу проснуться и колочусь от страха будто в ознобе.

Крики усилились, а затем звук бьющегося окна разорвал осколками последние крохи моего самообладания. Я заплакал. Не хотел умирать. Но они убьют меня, и будут правы.

Десять лет я воровал у их детей, лгал, пилил бюджет своей больницы. Построил дом, купил машину, несколько квартир в столице.

Но на хороший ремонт здания не хватило. Но это не моя вина. Их должно было хватить. Просто кто-то пилил ещё кроме меня.

А потом уже было поздно метаться. Зато сейчас — самое время. Меня била агония угасающей надежды, после которой чёрная безысходность небрежно задула её свечу. Я остался один на один с собой и своими грехами, которые пришли за мной и поднимались по лестнице тяжёлыми быстрыми шагами.

Грубо, жестко, они вытащили меня на улицу и ткнули лицом в асфальт, как провинившегося котёнка.

– Ну что, сука, как тебе? А?!

Я ничего не ответил. Слёзы и кровь смешались у меня во рту.

Со всех сторон кололи десятки злых взглядов. Они сурово смотрели на меня, как я ползал у них под ногами, словно побитый слуга. Их каменные лица не выражали ничего, кроме решимости и боли. Казалось невозможным, что они когда-то могли улыбаться. Но я знал, что улыбались. Раньше. До того, как они потеряли своих детей на том пожаре в больнице.

Удар носком чьего-то сапога взорвался сильной болью в боку, и я упал. Кажется хрустнуло пару рёбер.

– Ну что, тварь?! Детоубийца!

Это кричал один из тех, кто тащил меня вниз по лестнице.

Я онемел от страха и ничего не мог сказать. Ноги и руки уже не слушались. Толпа смотрела на меня, с укором и ненавистью. Факелов не было, но их заменял огонь, горящий в глазах этих людей. Огонь мести и ненависти.

— Мы пришли казнить тебя, выродок! — крикнул кто-то из толпы. — За наших детей! Это из-за тебя у больницы не было денег на ремонт!

— Нет! Постойте! — закричал я. — Я не виноват! Должно было хватить!!!

Или мне показалось, что закричал? Они словно меня не слышали.

— В том пожаре, погибли наши сыновья и дочери! Он бы не случился, если бы ты не забрал деньги себе!

Носок больно ткнул меня в живот. К горлу подступила тошнота и я не сдержался.

— Да, вот так ты и сдохнешь! В своей блевоте! — выкрик из толпы, который другие поддержали гулом одобрения.

Из ряда суровых людей вышел человек с ручной пилой. Все затихли.

— Ты попилил бюджет, а мы попилим тебя, господин директор.

Я попытался встать, но ужас сковал всё тело. Со спины подошли двое, рывком подняли меня и крепко сдавили руки сзади. В боку растеклась жгучая боль.

Я дёрнулся, и меня ударили в челюсть. Но почему-то боли уже не почувствовал. Я был как резиновая кукла в руках жестоких детей.

Человек с пилой медленно подошёл, опустился на землю перед моими ногами. Я стал подбирать их под себя, обдирая босые ступни об асфальт. Из толпы, синхронно, как по команде, вышло ещё двое. Они вжали мои ноги в землю, глядя прямо в глаза. Они холодно блестели, и в этом блеске я увидел отражение собственного ужаса.

Человек, вдавливая зубья в плоть, прижал пилу чуть ниже моего колена. Словно примеряясь. Немного поводил ей и стороны в сторону. Кажется, он остался доволен. Он посмотрел на меня, с жестокостью.

— Это тебе за Тимошку. — сказал он и рванул пилой вперёд, как проффесиональный строитель по сухой доске.

Я проснулся и вскочил с криком. Постель была холодной и мокрой от пота. Светило солнце, и спокойный утренний ветерок игриво шевелил прозрачные белые занавески на окне. На улице щебетали птички, и доносился гул вечно спешащего города.

Я с облегчённым вздохом рухнул на мокрую простынь, тяжело дыша. Меня казнили во сне не первый раз, но всё равно тело дрожало, а во рту пересохло. Подступала тошнота, как после долгой пробежки. Мы, воры, часто просыпаемся в холодном поту, после ночного забега от собственных теней. Страх наш вечный спутник. Но сейчас мне уже было не страшно.

Это был всего лишь сон. Просто кошмар.

Я посмотрел на часы. Пол восьмого. Пора вставать. Сегодня важный день, и я должен быть готов. Именно сегодня наша больница получит деньги на ремонт.