Наследство⁠⁠

Двадцать первый век подарил нам множество полезных открытий.

Одним их них стала генная инженерия.

Пока человечество спорило, боялось и присматривалось к ней, учёные уже научились лечить рак, ВИЧ и редкие генетические отклонения.

Пока человечество пыталось определить моральные нормы вмешательства в геном людей, учёный одиночка привил эмбрионам близнецов защиту от ВИЧ.

В конце концов стали открываться клиники, где ваших будущих детей могли не только защитить от синдрома Дауна или болезни Паркинсона, но и привить им таланты. Таланты, о которых вы так мечтали, но не получили.

Моих родителей в такую клинику привел страх.

Они боялись, что меня поразит редкая генетическая аномалия, передающаяся в нашей семье из поколения в поколение.

Я тогда еще не родился, но представляю, как это было:
— Мы можем откорректировать этот ген. Но я бы рекомендовала вам подумать об этих дополнительных опциях... — говорит приятная рыжеволосая девушка-менеджер моей маме.

Папа внимательно слушает и кивает, но ничего не может понять. Его уже поразила болезнь, скрытая в его генах, и ему стало сложно воспринимать новую информацию. Но папа любит мою маму и делает вид, что всё понимает.

Предложение девушки-менеджера заинтересовало маму. Она всегда хотела петь в опере. А ещё боялась, что мне передастся по наследству её крючковатый нос. Маму убеждать долго не пришлось, и дополнительные «опции» легли на бумагу: вокал, коррекция внешности, коррекция аномалии в гене JX-513, увеличение роста... и так далее.
Подпишите здесь, здесь и тут. Один экземпляр вам, один нам. До скорой встречи.

Когда я родился, я был мало похож на своих родителей: они убрали свои недостатки и привили мне свои мечты. Я стал их надеждой. Надеждой на великие свершения, на покорение оперной сцены...надеждой на гордость.

Неудивительно, что я рос в любви. С трёх лет меня отдали на вокал. Пел я действительно прекрасно. Ноты как-то сами брались на нужной высоте и октаве, я слышал малейшие изменения в тональности и легко выдавал мелизмы. Конечно, родители не говорили, откуда у меня такие способности.

Большая сцена встретила меня в семнадцать. Родители были счастливы.

А я нет.

Я ненавидел петь. Не потому, что меня заставляли или было тяжело выносить частые репетиции. Нет. Всё было гораздо проще — мне просто это не нравилось. Меня всегда завораживали визуальные образы на полотнах художников; я всегда боялся моргнуть, когда видел прекрасную картинку в кино.

Я попытался выплеснуть это через свой голос. Когда я пел о красоте, то представлял как будто пишу картину нотами, но это помогло ненадолго. В конце концов я решил, что хочу научиться рисовать.

Мне уже исполнилось двадцать. Я был знаменитым на весь мир оперным тенором, купался в роскоши, но в тайне от родителей, пытался научиться рисовать.

Я начал с уроков в Сети, с кривых набросков, которые прятал в нотных партитурах. Но ничего не вышло. Тогда я стал пропускать репетиции и вместо этого ходить в студию живописи. Меня узнавали, и я благодарен этим людям за то, что они сохранили эту тайну. Они стали меня обучать, но это оказалось не так просто. Мои рисунки на фоне работ других учеников выглядели как детские каракули по сравнению с картинами Рафаэля.

Прошло несколько лет безуспешных попыток научится художеству. Меня распирало от визуальных образов, от красоты, которую я видел, но не мог выразить. Казалось бы, что сложного: бери кисть, веди линию, затем еще одну. Но моё тело словно сопротивлялось этому. Я не мог объяснить учителям почему. Я и сам не понимал. Я попытался заняться фотографией, и у меня немного получалось, но этого было мало. Очень мало.

В конце концов я бросил всё, и утонул в пучине депрессии. Я считал, что проклят небесами. Я кричал им, умолял освободить меня от этого голоса. Я не просил взамен других талантов — я всему мог научиться сам. Я лишь просил не сковывать меня этим.

Мне исполнилось двадцать три, а я уже был близок к той грани, за которой о тебе говорят либо хорошо, либо ничего. Я ушел со сцены, поселился в тихом районе, и проводил дни напролет в одиночестве. Пока не встретил её. Элис.

Она была молодой художницей, со звонким смехом и красными волосами. Мы случайно познакомились на заправке: смотрели друг на друга всего пару секунд, но она как-то почувствовала, что мне нужна помощь. Скорее всего меня выдавали потухшие глаза. Она до сих пор отшучивается и не говорит, что именно подтолкнуло её тогда заговорить со мной.

С Элис я расцвел. Вскоре мы съехались и сняли просторную квартиру-студию в центре города. Она писала картины, а я наблюдал за ней и напевал давно забытые мотивы. Мы ходили на природу, шатались по городу и путешествовали. Через Элис, я соприкоснулся с миром, доселе недоступным. Я вернулся к фотографии и познакомился с многими художниками.

К тому времени я уже понял, что мой талант не проклятие небес, а всего лишь «опция» в старом договоре. Я уже много слышал о технологиях генной модификации человека, и догадался, почему мой нос не похож на мамин или папин.

Мне было уже двадцать пять, и последние два года я не разговаривал с родителями. Я не злился на них, но все равно не мог принять то, что они сделали. Я понимал, что они любят меня и из-за любви пошли на это. Понимал, но не мог сказать и слова.

После того как появилась Элис, я стал оттаивать. Я так и не научился рисовать, но уже смирился и даже стал подшучивать над этим. Я узнал, что её талант к рисованию так же «подарок» генной инженерии. Она шутила, что всегда хотела научиться петь, но не могла. Не знаю правда это или нет, но поёт она так же как я рисую. Но я люблю её кривые ноты.

Однажды, я, наконец, собрался с мыслями и смог позвонить домой. Мама долго плакала от счастья. Да чего уж таить — я плакал тоже. Они с отцом приезжали к нам в гости несколько раз, а с моих плеч свалился большой груз. Жизнь начала налаживаться.

Мы с Элис поженились, а спустя год, решили завести ребенка. Мы долго обсуждали наш визит в клинику генной модификации. Мы хотели защитить наших детей от болезней и улучшить им здоровье, но долго не могли решить, хотим ли наделять их талантами.

В конце концов мы пришли в ту же клинику, где двадцать шесть лет назад были мои родители.

— Мы можем откорректировать эти гены. Но я бы рекомендовала вам подумать об этих дополнительных опциях... — обращается к нам приятная рыжеволосая женщина-менеджер.
— Нет, спасибо. Нам только базовый пакет. — отвечаем мы, улыбаясь друг другу .

Мы решили, что пусть наши дети сами выбирают, кем хотят стать, а мы просто обеспечим им здоровую жизнь, без болезней и даже кариеса.

Ведь двадцать первый век подарил нам множество полезных открытий.