PoulsonAlf

Я большой фанат вселенной Fallout сегодня на работе было скучно и я слепил вам ролик по самой ньювегасовской песне

(Пока только щупаю ии

Использовал: чат, нано банану, и клинг)

С того дне учинися в Москве устав нов — поставлен бысть Великий Правдоискатель, и с ним Охранители Веры, да блюдут чистоту христианскую от скверны и ереси.

И речено бе: Москва есть Третий Рим, и четвёртому не быти. Аминь».*
День четырнадцатый

Сегодня прощался с конём. Верный он был спутник, вытащил меня из многих засад. Глаза его смотрели на меня — не как зверя, а как брата. Молился долго, рука дрожала. Но хлеб мой вышел, травы нет, а путь в леса долг. Пронзил я его горло ножом, и кровь его потекла на мох, как жертва невидимому алтарю. Мясо разделил, сложил в суму. Плакал я. Стыжусь признаться, но плакал.

День пятнадцатый

Нашёл грот. Камень мокрый, пахнет плесенью. Здесь ночь провёл, слушал, как в глубине капает вода, словно кто-то в темноте считает мои грехи. Сон не пришёл.

День семнадцатый
Ем мясо коня. Жёсткое, воняет, но держит силы. Лука ведёт своих вглубь леса, строят из бревен что-то вроде сени. Может, молельню. Но пением их назвать нельзя — то вой и стон.

День восемнадцатый
Вижу, как Лука кладёт руку на головы мужчин. Они падают, бьются в конвульсиях, встают — и глаза их пусты, как у мертвецов. Думаю: он крестит их не Христом, но тьмой.

День двадцатый
Я жду. Я один. Но слово моё — железо, и железо моё — слово. Пусть Лука собирает паству. Я стану его тенью. Я стану тем, кто придёт, когда он уверует в свою силу.

День пятьдесят третий
Два месяца прошло. Лука всё ещё держит свою паству. Они живут, как стая волков: уходят в набеги, возвращаются с добычей, строят себе избы среди леса. Я знаю каждый их шаг. Я стал их тенью.

День пятьдесят восьмой
Моё убежище крепнет. В гроте, что я избрал, стены обложил камнем, вход завалил ветвями, оставил лишь узкий проход. Вода капает сверху — я поставил череп из заброшенной избы, и капли падают в него, словно чаша причастия. Теперь у меня есть источник влаги.

День шестьдесят первый
Еда иссякает. Конское мясо давно воняет, но я сушил его на камне, и оно держит силы. Иногда нахожу коренья. Иногда ловлю птицу силками. Живность бежит от этого леса, будто чует саму погибель.

День шестьдесят третий
Сегодня впервые осмелился развести огонь. Малый костерок, скрытый глубоко в гроте. Смотрел на пламя, и сердце моё оттаяло — будто снова рядом со мной братья из монастыря. Но тень огня на стенах плясала, и в каждой тени видел я лик Луки.

День шестьдесят четвёртый
Я понял: Лука растит не людей, но войско. Вчера видел, как они вывели пленника, мужика из соседнего села. Лука велел ему трижды плюнуть на крест. Тот отказался — и его повесили за ноги над костром, пока дым не задушил его.
Толпа молилась.

День шестьдесят пятый
Я начинаю понимать: я здесь не ради доноса в Москву. Не ради отчёта. Я здесь — чтобы стереть Луку с лица земли. Я — один, но у меня есть ночь, есть лес, и есть крест на груди.
День семьдесят восьмой
Я вижу, как тело моё слабеет. Кости режут кожу изнутри, дыхание рвётся, как ржавая сталь. Смерть моя — вопрос дней. Но и Лука не вечен.

День восемьдесят первый
Снарядил я силы. Взял нож — точил его на камне до тех пор, пока не пошла кровь с пальцев. Взял крест — повесил на шею, но тяжесть его ныне такая, словно сам Христос взошёл мне на плечи. Взял немного мяса, остатки хлеба, и шнур, что служил уздой коню моему.

День восемьдесят третий
Я выжидаю. Лука ныне слабее стал: вижу, как ночью сидит один, как будто и его терзает сомнение. Братия его пьяна от крови и от песен. В сей час их сердца беспечны.

День восемьдесят четвёртый
Слышал в ночи совиный крик. Знамение то или обычай леса — не ведаю. Но решил: это знак. Смерть моя близка, и я иду ей навстречу.

День восемьдесят пятый
Записей больше не будет. Выхожу из грота, иду по следу костров. Силы мои малы, но сердце моё полно. Пусть Лука собрал воинство — у меня одно оружие: я сам.

Если паду — паду как тень, что вцепилась в его горло. Если выживу — не поверит никто, ибо чудо то будет.
Пусть же сей пергамент останется в гроте. Кто найдёт его — да ведает: я, Генрих, Охранитель Веры, пошёл на последнюю брань.
Тьма леса дрожала от костров. Лука стоял в круге своих последователей, руки его были воздеты к небу, голос — как раскаты грома. Мужики, женщины и дети слушали его, будто само слово его держало их сердца.

Из тени выскочил Генрих. Тощий, заросший, глаза горели, как угли в мертвом костре. Лук его свистнул раз, второй — стрелы пробили плечо одному из дружинников, в шею другому. Толпа завыла.

Он закричал, звериным голосом, и кинулся вперёд, нож в руке дрожал, но не от слабости — от решимости. Лука повернулся, успел лишь поднять руку, и тогда сталь вошла прямо в сердце. Крик Луки оборвался, он рухнул на колени, а толпа завыла, будто пел сам ад.

Генрих, дрожа, тяжело дышал над телом врага. Он думал: «Конец. Ересь повержена. Москва спасена». Он впервые за два месяца позволил себе облегчение.

Но тогда тень сдвинулась. Девушка в капюшоне, всё время стоявшая позади, шагнула вперёд. Капюшон сполз — лицо её было юным, но руки… руки распустились, извиваясь, как змеиные плети, блестящие, тянущиеся к нему.

Генрих понял. Лука был лишь сосудом, лишь голосом. Настоящая тьма стояла перед ним. Настоящий враг даже не замечал его до сего мига.

Слишком поздно.

Змеиные руки сомкнулись, и костры озарили лишь крик

— Зачем ты здесь? — мой голос хрипел, будто я уже проглотил весь этот город с его дымом и болью.

— Чтобы предложить тебе выбор, — она шагнула ближе, и ветер, казалось, затих.
— Ты не обязан падать. Я могу забрать тебя в другое место. Чистое. Честное. Доброе. Там нет боли, нет лжи.

Я рассмеялся, и смех мой был горьким, как кофе, который я пил утром, чтобы не уснуть от усталости и пустоты. Город внизу гудел: машины, крики, музыка из баров — все это сливалось в одну бесконечную песню, которая держала меня здесь.

— Доброе? — я сплюнул в темноту, и плевок исчез где-то в пропасти подо мной. — Ты предлагаешь мне сказку. А я не верю в сказки.

— Это не сказка, — Ты будешь тем, кем хотел быть. Не разбитым, не пустым. Не тем, кем тебя сделали.

Я посмотрел вниз. Улицы извивались, как змеи, полные людей, которые лгали, предавали, любили, ненавидели. Этот мир был кривым, как отражение в треснувшем зеркале. Но он был моим. Я знал его вкус — горький, соленый, с привкусом крови и асфальта. Я знал его боль, его тепло, его болезни. И я не мог его отпустить.

— Таким как хочу? — я покачал головой, чувствуя, как ветер снова толкает меня в спину. Я только сейчас начинаю дышать.

Она молчала, глядя на меня. В ее глазах не было ни осуждения, ни гнева — только понимание, от которого хотелось бежать. Но бежать было некуда, кроме как вниз.

— Ты умрешь, — сказала она просто, как будто говорила о погоде. — Это не спасение. Это конец.

— А что, если я не хочу спасения?

Она шагнула ближе, и я почувствовал холод, исходящий от нее, — не тот, что пробирает до костей, а тот, что обещает тишину. Ее рука, потянулась ко мне, но не коснулась.

— Я могу дать тебе вечность, — сказала она. — Мир, где нет предательств, где никто не отворачивается, где ты не должен доказывать, что достоин жить.

— Вечность? — я усмехнулся, глядя на огни внизу. — А что мне делать с вечностью, если я не знаю, что делать с минутой?

Она опустила руку. Ее глаза, глубокие, как ночь, смотрели на меня, и я знал, что она видит все: каждую мою рану, каждую ложь, которую я проглотил, каждую ночь, когда я смотрел в потолок и спрашивал себя, зачем я еще здесь.

— Тогда зачем ты стоишь здесь? — ее голос был почти шепотом. — Зачем ты на краю?

Я не ответил. Не сразу. Ветер бил мне в лицо, и я чувствовал, как он уносит мои мысли, мои сомнения, мою боль. Я посмотрел на город, на его кривые линии, на людей, которые продолжали жить, несмотря ни на что. Они падали, вставали, ломались, но не сдавались. И я был одним из них.

— Минуту еще, — сказал я, и мой голос был тверд, как бетон под моими ногами. — Дай мне минуту. Мой ветер не стих.

Она молчала. Я чувствовал ее взгляд, но не смотрел на нее. Я смотрел вниз, на мир, который был моим, несмотря на всю его грязь. Я знал, что упаду. Знал, что это конец. Но в эту минуту я был жив. Я дышал. И этого было достаточно.

— Ты странный, — сказала она наконец, и в ее голосе было что-то похожее на улыбку. — Большинство просит о спасении. А ты просишь о минуте.

— Может, я просто жадный, — я пожал плечами, и мои губы сами растянулись в улыбке.

Она отступила, растворяясь в темноте, как дым. Я знал, что она вернется. Может, через минуту, может, через вечность. Но сейчас она ушла, оставив меня наедине с городом, с ветром, с самим собой.

Я сделал шаг вперед. Ноги дрожали, но сердце билось ровно. Внизу гудел мир — кривой, лживый, живой. И я был его частью. Я только сейчас начинал дышать.

Я чувствовал приближение земли. Она звала. Но последние секунды, последний вдох, последний стук сердца – все это было моим. И оно оставалось здесь. В этом мире, который я не променяю ни на какой другой, даже если он будет идеальным.

Минуту еще.

— А если нет ничего? Ни лайков, ни грехов, только — рассказы и стихи? — спросил я.

Она вздохнула.
— Поэзия? Ты, значит, из тех. Сложный случай. Пройдёшь без очереди. У нас там отдельная комната: “Незамеченные”.

Прошёл. Комната — белая, пустая. На стене: “С Богом поговорить? Нажми плюсик.”
Нажал.

Голос был знакомый. Такой, будто я его всегда знал.
— Ну что, сынок. Спрашивай.

— Зачем всё это было? Люди не слышали, не понимали. Я говорил правду — они смеялись. Я страдал — а им смешно. Я не солгал ни разу — и стал лишним, типа ненужным.

Тишина. Потом ответ:
— Правда — не билет. Но и ложь — не валюта. Ты просто был собой. А это, поверь, редкость.
Пойдём. У нас для таких, как ты, тоже место есть. Без очередей. Без плюсов. Без рейтинга и смайликов.

И я пошёл.
С пустыми карманами.
Но с собой.