В тени ложных стен
В тени ложных стен
Молодая львица, чья жизнь была еще полна солнечных обещаний, встретила Льва. Он пришел к ней не с громом, а с тихим, уверенным шагом. «Мир опасен, — сказал он, и в его глазах светилась мнимая забота. — Он полон скрытых угроз. Но я буду твоей защитой. Доверься мне». Его слова, как теплый ветерок, коснулись ее неопытного сердца, и она поверила.
Так началась ее новая жизнь — жизнь в тени его страхов. Каждый день он приносил новые истории об опасностях: о коварных гиенах за каждым кустом, о ядовитых змеях в траве, о невидимых угрозах, подстерегающих доверчивых. «Без меня ты не выживешь, — шептал он, гладя ее гриву. — Я твой щит». И страх, маленький и липкий, начал пускать корни в ее душе.
Потом появились деревья. Сначала несколько веток, сложенных небрежно. «Стена, — объявил он. — От гиен. Теперь ты в безопасности». Безопасность пахла сырой древесиной и пылью. Потом — еще бревна, выше и толще. И еще. И еще. Стволы росли вокруг нее, сплетаясь в тесную клетку, отрезая горизонт, превращая небо в узкие ленты света. Мир сжался до четырех темных стен и эха его слов.
Он уходил. Часто. И каждый раз, на пороге, оборачивался. Его взгляд, обычно мягкий, становился острым и холодным. «Помни, — звучал последний наказ, — за стенами — гибель. Ты слаба. Без меня — ничто. Если выйдешь — я уйду. Навсегда». И леденящий страх, как цепь, сковывал ее лапы. Годы текли в полумраке, наполненные призраками вымышленных ужасов.
Однажды, в час полуденного зноя, когда воздух дрожал, львица прильнула к щели. Лев вышел на открытое пространство. Он огляделся... и сбросил шкуру. Великолепная львиная грива и шкура сползли на землю, как ненужный хлам. И под ней оказалась гиена. Тощая, с хищным оскалом и глазами, полными вечной жадности. Она мерзко хихикнула — звук, как скрежет камней, — и бросилась к стае таких же тварей. Они слились в серо-коричневую полосу и исчезли вдали, унося с собой хихиканье.
Сердце львицы остановилось. Не от боли, а от обрушившегося небытия. Тот, кто был ее опорой, защитой, смыслом… был ложью. Гиеной в чужой шкуре. Гиеной, которая годами… годами пожирала ее. Не плоть, а ее надежды, ее радость, саму ее суть — по крошке, день за днем, ложью за ложью, страхом за страхом. Тошнота подкатила к горлу. Но за ней встал огромный, парализующий ужас. Без него. Без этих стен. Что она? Где ее место? Мир, о котором она знала лишь, что он страшен, был теперь еще и бесконечно чужим. Она была пустым сосудом в центре рухнувшей вселенной.
Однажды, когда фальшивый защитник снова исчез, тишину нарушил звук. Спокойный шорох шагов. Кто-то шел мимо. Львица затаила дыхание, прижавшись к шершавой древесине стены. И вдруг — в одной из щелей, там, где пробивался луч света, — появился глаз. Не хищный, не оценивающий. Просто глаз. Большой, спокойный, теплого янтарного оттенка. Он смотрел на нее. В нем читалось удивление и глубокая печаль.
«Почему ты здесь?» — донесся голос из-за стены. Тихий, ясный, без притворства. Просто вопрос. И львица, словно прорвало плотину, выплеснула все: про Льва, про его страшные истории, про стены, про гиену под шкурой. Про годы в темноте и оковы страха перед миром и одиночеством.
Наступила тишина. Потом голос зазвучал снова, мягкий и невероятно твердый:
«Тебе лгали. Мир не такой. Он огромен. В нем есть солнце, которое греет спину, ветер, что играет гривой, запахи тысяч трав после дождя, звезды, которых ты не видела. В нем есть добро. Есть боль, да. Но есть и красота, и сила, и радость, о которых тебя лишили. В моем мире нет стен. И в твоем — их тоже нет. Эти стены… они в мире той гиены. Они построены из ее лжи и страха перед твоей свободой. Ты в заточении ее слов. Открой глаза. Доверься. Выйди. Я покажу тебе истинный мир.»
От этого голоса, от этих слов веяло теплом. Незнакомым, почти забытым. Оно просачивалось сквозь щели, касалось ее шерсти, напоминая о давно утраченном солнце. Доброта. Спокойствие. Тихая уверенность, которой не нужно доказывать свою силу. Доверие — чувство, выжженное годами обмана, дрогнуло где-то глубоко внутри, как первый росток сквозь мертвую землю.
Но… но. Тени прошлого сгустились. В памяти встал голос «льва»: «Там гиены. Все они лгут. Они растерзают…» Кто этот незнакомец? Друг? Или… еще одна маска? Более искусная ловушка? Приманка, чтобы заманить растерзанную душу в новые сети? Старый, знакомый страх сковывал лапы ледяными кольцами. Сомнения, острые как колючки, впивались в сердце. Шагнуть — навстречу ли свету? Или в бездну? Остаться — в знакомой тьме, где пожирали медленно, но где хоть знаешь своего врага?
Львица стояла у щели, где мерцал тот чужой, теплый глаз. Луч света падал на ее морду, высвечивая след давней слезы на шерсти. За стенами шелестела трава, доносился далекий, чистый зов. Внутри бушевала война. Безмолвный крик между пропастью отчаяния и узкой тропой надежды. Передняя лапа дрогнула. Медленно, мучительно, оторвалась от привычной пыли темницы. Повисла в воздухе, в сантиметре от трещины в древесине, за которой ждал Неизвестный и весь огромный, страшный, прекрасный мир...
Мгновение длилось вечность. Шепот страха и зов свободы бились в ее сердце. Лапа замерла у самой границы, между тенью прошлого и светом возможного будущего. Выбор не был сделан. Он висел в воздухе, тяжелый и невысказанный, пока мир за стенами ждал, затаив дыхание. Готова ли она сделать шаг?