PEGASMED

Работа в санитарной авиации — это всегда уравнение со многими неизвестными, где константой остается только ответственность за жизнь человека. 15 декабря 2025 года нашей команде предстояло решить сложную задачу: эвакуация пациента 42 лет из Астаны в Минск. Случай из тех, что требуют не просто профессионализма, а предельной концентрации ресурсов — как человеческих, так и технических.

Клиническая картина: когда время против нас

Травмы, полученные пациентом в ДТП еще 19 ноября, не оставляли места для маневра. Диагноз звучал как сухой протокол тяжелейшей катастрофы организма. Сочетанная травма, осложненная позвоночно-спинномозговыми повреждением. Перелом С6 позвонка с угрожающим стенозом канала, компрессия в грудном отделе, ушиб спинного мозга. Как следствие — тетраплегия.

К этому списку прилагались сломанные ребра, ушиб легких, переломы обеих лопаток и вертлужной впадины. Пациент находился в состоянии спинального шока. Транспортировка такого больного на дальнее расстояние — это вызов, который под силу только специализированной службе.

Технологии на службе жизни: Pilatus PC-12

Для этого вылета был выбран особый инструмент. Именно нам было доверено совершить первый официальный медицинский рейс на этом уникальном борту. Pilatus PC-12 — бизнес-джет класса Turboprop, который идеально подходит для подобных миссий. Рассчитанный на 6 пассажиров и обладающий дальностью полета до 3417 км, он позволяет трансформировать салон в полноценную палату интенсивной терапии.

Ход миссии: от взлета до посадки

Доставка к самолету в Астане прошла штатно силами коллег из местной службы СМП. Погрузка — момент всегда волнительный. Используя специальный носилочный модуль, мы подняли пациента на борт. С этого момента за его жизнь отвечала бригада «ПегасМед» и наше оборудование.

Реанимация на эшелоне: как проходят часы в небе

В кабине Pilatus PC-12 тихо, слышен только ровный гул двигателя и мерный звук работы медицинского оборудования. Для обывателя полет — это отдых в кресле, для бригады «ПегасМед» — это часы непрерывного медицинского «дежурства» на высоте нескольких тысяч метров. Когда пациент находится в состоянии спинального шока и полностью обездвижен, самолет превращается в летящую палату интенсивной терапии, где каждая манипуляция направлена на сохранение хрупкого стабильного состояния.

В воздухе работа не прекращалась ни на минуту, приобретая характер четко выверенного алгоритма:

• Аппаратная поддержка дыхания. Пациент не мог дышать самостоятельно, поэтому жизнеобеспечение осуществлялось через трахеостому — специальную трубку, установленную в дыхательное горло. Аппарат Mindray TV50 взял на себя функцию легких, подавая кислород с точно рассчитанным давлением и частотой. Это не просто «подкачка воздуха», а тонкий процесс настройки параметров под текущее состояние газообмена в организме.

• Мониторинг жизненно важных функций. Глаза врачей постоянно на экранах мониторов. Мы следили за «жизнью» в цифрах: артериальное давление, насыщение крови кислородом, частота сердечных сокращений и сердечный ритм. При травмах позвоночника показатели могут измениться в любой момент, и наша задача — заметить отклонение до того, как оно станет критическим.

• Инфузионная терапия. Через установленные катетеры пациенту непрерывно вводились сбалансированные растворы. Это необходимо для поддержания объема циркулирующей крови и водно-электролитного баланса. В условиях перепада давления на высоте контроль за скоростью введения жидкости становится еще более жестким.

• Санация трахеобронхиального дерева. Важнейшая и технически сложная часть работы. Поскольку естественные защитные механизмы дыхания у пациента отключены, врачи регулярно очищали дыхательные пути от накапливающегося секрета. Это исключает риск закупорки трубки и развития застойной пневмонии прямо в ходе полета.

Во время дозаправки в Казани выдалась минута выдохнуть. Состояние пациента оставалось стабильным. Организм справлялся: диурез адекватный, пациент даже смог поесть без последующих осложнений в виде рвоты. Для врача такие мелочи в полете — лучшие показатели того, что мы все делаем правильно.

Юридическая безупречность и контроль

Этот рейс стал образцом того, как должна работать современная частная санавиация. Мы понимаем, насколько важна юридическая чистота в нашей работе. Рейс находился под пристальным вниманием транспортных инспекций трех стран: Республики Беларусь, Казахстана и Российской Федерации. Официальные документы, соблюдение всех регламентов и прозрачность процесса — это фундамент, на котором строится доверие к «ПегасМед». Проверяющие органы отметили высокий уровень организации, подтвердив соответствие стандартов безопасности и правового сопровождения компании самым строгим международным требованиям.

Важно подчеркнуть, что «ПегасМед» готов выполнять работы по санитарной авиации и медицинскому сопровождению для самого широкого круга заказчиков. Мы работаем по прямым обращениям физических лиц, а также активно сотрудничаем со страховыми компаниями в рамках программ ДМС и ОМС. Качественная медицинская помощь в воздухе должна быть доступной и официально оформленной.

Финал маршрута

Работа медицинской бригады в небе — это не просто сопровождение, а активное лечение. Когда мы передавали пациента коллегам из Министерства Здравоохранения республики Беларусь в Минске, мы передавали не просто «стабильного больного», а человека, чей организм получил полноценную медицинскую помощь на каждом километре пути. Именно так работает «ПегасМед»: профессионально, официально и с полным контролем над ситуацией.

Перегрузка на носилки-каталку, короткий, но емкий доклад коллегам о состоянии пациента в пути — и больной отправлен в областную больницу.

Каждая медицинская транспортировка — это история борьбы, в которой техника, опыт врачей «ПегасМед» и четкое соблюдение законов соединяются ради одной цели — дать человеку шанс на восстановление.

Вступление
«Мертвые учат живых». Ошибки или незнания, врач ты или пилот самолета, вскрываются только при неудачах. При удачах нам мало кто скажет «молодец», «уважаем», похлопают в ладошки или расскажут по телевизору. Неудачи же станут объектом обсуждений, осуждений, общественного внимания.
Лишь кропотливая «работа над ошибками» помогает мне чувствовать право на «Быть», в жизни и в профессии. Без этого труда – неизбежно скатывание вниз по лестнице жизни, кармы, как угодно назови. Таков выбранный путь. Удачи наши для очевидцев останутся чем-то само собою разумеющимся, Должным обстоятельством, связанным с работой «людей в белом» по их Призванию.
Из редких смертей пациентов, которые я проживал со своими больными как врач реаниматолог, 1 случай я ещё не прожил.
Одна из больниц с высокой хирургической активностью, работа анестезиологом- реаниматологом в операционных.

Роковые дни
23-е число осеннего месяца давно минувшего года. Понедельник.
Читаю список больных, планируемых сегодня на операцию. Среди прочих – пациент 69 лет с сахарным диабетом, ишемической и гипертонической болезнью сердца. Осмотры и анализы в норме, пациент готов. В этот день его не подали «на стол», кто-то не сопоставил сложность и количество операций с часами в смене. 24-ого и 25-ого Его не подают «на стол» тоже, и я немного забываю о том, что Он есть. Бывает, что пациентов оперируют по дежурству, в вечернее время, кто-то из других коллег его мог взять; контроль - задача лечащего врача.

Предприятие, работающее интенсивно – это конвейер. В котором работники иногда догоняют сам процесс, чтобы успеть, поспеть, не затянуть. Остановиться и оглядеться в этом бесконечном процессе приходится лишь тогда, когда видишь пациента с высокими рисками и коллегиально готовишь его к сложной для него операции. Обычно обращает внимание на сложных пациентов специалист с наибольшим клиническим кругозором по всем патологиям – врач анестезиолог-реаниматолог.

26-ое. Снова в списках знакомая фамилия. История болезни: сахарный диабет,.. стопа, операция на сегодня. Снова осматриваю и узнаю больного, которого уже смотрел в понедельник, вижу и свою запись от 23-его числа. Снова даю зеленый свет на операцию и иду осматривать других, кто запланирован на сегодня.
26-ое день сложный. Поступления плановые сменяются экстренными, минус 1 врач анестезиолог из-за отгула, на мне 2 операционных. Оперирующие врачи чередуются, анестезиолог – нет. В этот день я сутки. Встретился с дважды осмотренным пациентом уже вечером, ближе к 18 часам... (когда его подал лечащий врач).

Роковые часы
Вот, действующие лица в операционной. Давление 178/90, можно оперировать, можно «снять» со стола из-за повышения давления – решение анестезиолога. Пациент, мне показалось, измучался ожиданиями. И это всем понятно. Прямых оснований отказать в операции не было. Человеческих - тем более. У больного прямо сейчас сильные боли в стопе (боль повышает давление) и именно это он приехал исправлять. Анализы, обследования, осмотр терапевта - в норме. Все плановые препараты (горсть от высокого давления плюс еще от сахаров) на паузе. В прошлые дни он принимал их с задержкой, каждый раз голодая перед ожидаемой подачей в операционную.

Обрабатываем спину, усаживаем больного перед «спинальной» анестезией, «моюсь» сам. Пока усаживали мужчину (Он был внушительных габаритов в плечах, по весу и росту, очень застенчивый, с крепкой и неудобной для анестезии спиною) перед уколом, он несколько раз полу оправдываясь произносил что не тупой и всё понимает, что сейчас усядется как нужно. Странная самокритика для мужчины, которой мы не придали значения.

Укольчик, давление 140, беседы в пол голоса, и начало операции.
После того как операция началась, пациент стал говорить о многом: что заболел диабетом и гипертонией 10 лет назад, этому предшествовал стресс от гибели сына, была автокатастрофа. И вообще у него тромбы в венах ног. С супругой живут вдвоем, второй сын уже вырос и тоже улетел из родительского гнезда.
Пока больной изливал душу и историю своей жизни, я спешно перелистывал историю болезни, чтобы найти протокол ультразвукового осмотра вен ног. Ну вот же: тромбов нет... Почему он так сказал? Я аккуратно спросил: «когда тромбы были» - и он сказал, что пару месяцев назад. Я не понял, чему верить и чему нет, не искажает ли пациент некогда полученную информацию о своем здоровье. На осмотре он говорил иначе, проблем с венами ног никогда не было. Сейчас середина операции, отмотать назад не получится. В УЗДГ заключении ни слова о тромбах и патологии вен, осмотр - без внешних признаков тромбофлебита, вторая конечность с эластичным бинтованием - я всё же выдохнул.

Штатно прошла операция, окончилась через 1 час. Пациента забрали в палату, и я побежал смотреть экстренно поступившую внематочную беременность с подозрением на кровотечение.
Освободился в отделении гинекологии еще через полтора часа, как мне звонит дежурный реаниматолог из соседнего корпуса. К коллеге поступил вызов на консультацию: «в отделении травматологии (этажом ниже гинекологии, где я) кому-то из послеоперационных пациентов не хорошо». Я сообщаю, что направляюсь туда тоже, чтобы не терять времени. Захватываю из гинекологической операционной монитор дефибриллятор.

Конец
Захожу в отделение, мне указывают на палату. На больничной койке лежит пациент, с кем я 3 часа назад обсуждал его жизненные неурядицы, убеждал, пытался поднять настроение и самооценку, сочувствовал его утрате, напоминал о важности контроля давления и уровня сахаров, чтобы не оперировать вторую стопу.
Над пациентом стоит травматолог и пытается оказать сердечно-легочную реанимацию, нажимая на грудную клетку. Я придал пациенту необходимое положение и тут же сменил коллегу. «Что произошло»? – пытаясь выстроить лечебную концепцию, спрашиваю у дежурного врача. Смотрю зрачки - не широкие. Значит всё произошло только что.
«Я направился в палату, потому что мне передала санитарка, мол больному не хорошо и он позвал. Вышел из ординаторской, позвонив попутно вам, – больной сидит, на глазах меняются в цвете его лицо и шея, появляется пена у губ, он начинает обмякать, я начинаю «качать», приходите Вы».
За время реанимационных мероприятий ушло много сил и препаратов, адреналина, норадреналина, атропина, был быстрый перевод больного на ИВЛ, что нужно – брали из ближайшей операционной, бегали ординаторы, сестры, они подавали что нужно, мы «качали». Сатурация на пальце не снижалась ниже 80, частенько была 92-94. «Качали» эффективно, это сохраняло шанс сердцу «завестись», а мозгу не пострадать. Порою возникало ощущение, что мы «заводили» больного, но ритм на ЭКГ мониторе вновь утрачивался и мы продолжали «качать», вводить, оценивать. Вот, увидели фибрилляцию желудочков, дефибриллировали, снова «качали». Метры ЭКГ пленки на полу. Литры потерянной жидкости с дыханием и потом.
Вводили «соду», проводили тромболизис и многое сверх протокола, когда время реанимационных действий уже превышало «обязательные» полчаса. Зрачки «поплыли» только на втором часу наших попыток. 23:00. Общее время реанимационных мероприятий 1 час 50 минут.
Я проглотил пол литра воды, смяв до основания пластик бутылки, поданной из-за установленной ширмы соседом-очевидцем. Переоделся в сухое и направился в операционную. "Высохший" прямо и переносно, без эмоций и без ощущения правильности происходящего.

Были другие операции, и ночь… Бессонная. 4–5 часов, на которые я мог бы прилечь, я проходил по реанимации, контролируя параметры лечимых коллегами пациентов, перечитывая историю болезни недавно ушедшего.
Фото всех страниц этой истории, которые я сделал до подачи больного в операционную, еще долго хранил в памяти телефона. Искал причину, которую я не углядел и которая могла стать роковой. Тогда меня не устраивал «тайминг» больного, факт, что больной диабетом поступил в больницу 18-ого, впервые подан в план на операцию 23-его, а оперирован 26-ого вечером. Это я разбирал позже с заведующим отделения (но анализ не планировался быть посмертным). Для этого и были сделаны ранние фото всей истории. Уже без пользы для конкретного больного.

Почему так?
Я винил себя, что не посмотрел больного через час после операции, как это обычно делаю. Винил себя, что вовлекся в непрерывный поток операционной и не уделил Ему должного внимания. Что бросил Его попросту, а он давал мне знаки (все эти разговоры о тромбах, смерти сына, о «тупости» его самого), а я не уловил.
Потом мозг возвращался из эмоционального анализа в логический. Я был постоянно занят. И я 1 раз позвонил в ординаторскую справиться о необходимости обезболивания (я как раз был на соседнем этаже с медсестрой, делающей наркотические обезболивающие) и я получил ответ, что у больного всё спокойно. Успокаивал себя и тем, что человек вернулся из операционной под наблюдение персонала своего отделения, и что всех послеоперационных больных курирует специально существующий для этого дежурный врач отделения. А я – я тоже смотрю больных после операции, и здесь не было бы исключения, но не успел.
И снова, человеческое и материнское (во многом) отношение к больным привело меня к проживанию вновь и вновь этой ситуации – терзало меня ночами, когда не было работы и остаёшься наедине с собою. Не показывать это и эффективно выполнять свою работу днем - тоже было дополнительным и непривычным расходом энергии. И я бы отдал всё, что имею лично нажитого, вернуть бы мне шанс помочь, перенестись в 24-е или хотя бы в 26-е число.

Мозг привел меня к 2 концепциям, почему так произошло.
Первая – пресловутые тромбы. За них говорил и рассказ больного (а УЗИ специалист попросту что-то не увидел), и внезапный характер расстройств похожий на тромбоэмболию ветвей легочной артерии с быстрым угасанием жизни, изменением цвета лица и шеи. Но, во время реанимационной помощи цвет лица не был таким, как описал дежурный врач.
Вторая – плановые препараты. Если после нормализации давления (спинальная анестезия его снижает) принять без контроля давления препартаты его снижающие – оно может снизиться значительно, дать нагрузку на сердце, спровоцировать инфаркт, отек легких, любое другое неблагополучие, с этим связанное. Пена у рта могла этому свидетельствовать.
Я ждал заключение патологоанатомического отделения, куда тело пациента было доставлено для исследования причин смерти. Заранее изложил заведующей отделения мысли о тромбах, отеке легких, хотел присутствовать на вскрытии. Но вскрытие прошло раньше, чем я смог приехать. Пол дня после дежурства я пролежал в кровати. Общая усталость пришла без приглашения и не отпускала, лишь мозг продолжал искать.

Заключение
Я ожидал ясности в понимании произошедшего и совершенно не ожидал такого поворота. Ждал причины смерти типа тромба, инфаркта, инсульта на худой конец. Но нет. Причина смерти – хроническая ишемическая болезнь сердца, тяжело протекающая на фоне плохо компенсированного сахарного диабета. Не описаны ни тромбы в венах и легких, ни отек легких, ни инфаркт, ни подобные внезапные причины.
Нет ни одного дежурного врача и сестры, кому бы я не напомнил, обязательно измерять показатели давления и пульса всем послеоперационным больным и перед любой дачей таблеток. Ни одного больного, кого бы я лично не навестил в течение часа после операции, не смотря на загруженность операционной. Есть само собою разумеющиеся действия, вроде бы. Но если все такие умные и исполнительные – почему ежедневно случаются ДТП, несчастные случаи и прочее. Потому что мы не роботы, всего лишь люди. Человеческий фактор может случиться всегда. И важно не забывать, чем больше занятость и усталость, тем вероятнее сложение человеческих факторов в плохой сценарий. И тем важнее помнить об этом и помогать себе и коллегам это не забывать.

https://t.me/fetisovpegasmed

https://pegasmed.com/service/konsultatsiya/vyezdnye-konsulta...