Ogonek1203

Продолжение. Начало часть 1, часть 2

Девушка подошла к столу Альбины, сцепила по-ученически руки перед собой, спросила:

– Вы все-таки не знаете, почему к вам направили?

– Да я, кажется, поняла, – Альбина говорила с домашней какой-то интонацией. – Вы газу много напустили?

Девушка кивнула.

– В этот раз много, – сказала. – Он несколько раз духовку включал. И держал там подолгу. Наверное, много.

– Ну вот, я думаю так, что это ваши соседи на вас заявление написали. В следственный комитет и в прокуратуру. Не хотят на воздух из-за вас взлететь. Покушение на массовое убийство. – Альбина подумала и добавила: – Это не хухры-мухры.

– Да, соседи давно уже ругаются. Скандалят!

– Скандалят? Фу, скандалисты какие противные! Какие вредные!

Девушка опять шумно выдохнула.

– Если бы вы в моем подъезде газу понапустили, – веско сказала Альбина, – мой муж бы вам сразу все ноги повыдергал.

Девушка подумала, села возле Альбининого стола на стул, предназначенный для посетителей, и спросила:

– Может, сходить к ним? Сказать, что Максим больше не будет?

– Да поздно. Заявление уже написано! Тем более, что он все равно – будет.

– Нет! Больше не будет! Это я точно знаю.

Теперь Альбина шумно выдохнула.

– Нет, правда! Он не просто так обещал… Он сказал: «Бусинка! Я не буду давать обещаний. Я боюсь снова их не выполнить. Но я ненавижу Барабайку. И я очень-очень сильно постараюсь больше его к нам не пускать. Я больше не дам ему тебя обидеть».

Альбина какую-то минуту сидела, подперев голову рукой, и смотрела на девушку. Думала. Потом спросила:

– Он зовет вас Бусинкой?

– Да.

За это время Илья Эдуардович вбил все необходимое в протокол осмотра, на две трети уже заполненный Альбиной. Осталась графа «Молочные железы». Он посидел некоторое время в задумчивости. Потом быстро написал: «Грудь шарообразная, упругая, под левой железой, 5мм ниже соска, шрам виде звездочки размерами 5мм на 3 мм». И это все. Это все, что ему позволено написать о великолепнейшем экземпляре голубого морфо.

Девушка поднялась, потом опять села, спросила:

– А вот если… покушение на массовое убийство… за это что может быть? Какой срок?

– Да какой срок… – Альбина задумалась вслух. – Он был судим?

– Нет.

– Ну вот. Не судим. Никто не пострадал...

– Да, никто!

– Ну, тогда в крайнем случае – условный срок. Если вообще осудят.

Просияв, девушка вскочила на ноги.

–  Вы мне что-то дадите? Заключение?

– Нет, оно направляется следователю.

– Поняла. Спасибо вам большое! Спасибо!

Альбина царственно кивнула в ответ. Девушка ушла. Тут же в кабинет вдвинулся мужчина с черно-фиолетовой левой половиной лица. «Ждите, вызовем», – строго сказала ему Альбина. «Битой его, что ли?» – успел подумать Лапников.

То был вторник. А в среду разразился скандал. Троица мерзавцев Андрейкин-Аревян-Сысоев наконец-то прокололась в своих тварьских делишках. Никогда не прокалывалась, а тут вот – случилось. Странно это, конечно, ведь уроды никогда не ошибались, потому что всегда вели себя осторожно: разворачивали травлю медленно, исподволь, так, чтобы никто из окружающих как можно дольше ничего не заметил. В этот тягостный период жертва мучилась особенно, потому что не знала, как ей действовать: терпеть или идти на гнид войной? Непостижимо, но терзаясь с каждым днем все больше и больше, жертва приходила к странному выводу, что лучше и дальше терзаться, чем что-то предпринимать. Мерзавцы радовались и усиливали нажим. Тогда многие подопытные не выдерживали и срывались. В крик, в обвинения и – само собой! – в оскорбления. Троица снова радовалась. Теперь она веселилась от того, что удалось размотать человека на эмоции – вон как визжит! как поросенок! Всем сразу видно, какой он психический! Несет что попало, обзывается, материться. Бешеный! А кто его вообще-то обижал? Они вообще «ничотакова» не делали, пошутили пару раз неудачно, подумаешь.

Такую истерику Лапников наблюдал у Видановой. Ну и все наблюдали, конечно. И вот все знают про троицу, какие они… все знают! А в неадекватные все равно Виданову записали. Все равно! И отводили от нее в сторону глаза. Поэтому, когда пришел его черед пить цикуту, Лапников твердил себе как мантру: главное – не сорваться. И он не срывался. Но у «сорвавшихся» был бонус – после истерики их больше не трогали, учитывая побежденными. У «несорвавшихся» такой привилегии не было. Не срываясь, они тянули лямку дальше – без времени и без конца. Лапникова выручил масштаб: с ним троица слишком разошлась, в изучение сиськологии включилась вся судмедэкпертиза, слушала лапниковские лекции, гоготала и вообще слишком горячилась, и Рымаревой пришлось вмешаться.

Никто не знал, как долго и как именно троица издевалась над Сириным. Только в понедельник Станислав Валентинович на работу не вышел – взял больничный. Это никого не удивило: у Сирина мерцательная аритмия, он иногда уходил на бюллетень отдышаться. Только Андрейкин-Аревян-Сысоев знали, из-за чего на самом деле Станислав Валентинович почувствовал себя плохо. Для троицы это снова была своеобразная победа, и они тем же вечером написали с неизвестного номера Сирину сообщение: «Забухал, старче?». Это было вечером, в 19.40. Станислав Валентинович с утра посетил врача, был в аптеке, купил себе прописанные таблетки, в обед лежал-спал, а к вечеру совсем измучился мыслями и решил до прихода жены выпить немного коньяку. До прихода жены, потому что ведь она, когда придет, заругается и не разрешит ничего пить. Он распечатал давно стоявшую в шкафу подарочную бутылку, выпил первую рюмку и вздохнул. Тут сообщение и пришло. Это был миг, когда «песчинка обретает силу пули». Сирин испуганно заоозирался, пытаясь понять, как его мучители его видят, потом хотел как-то действовать, подскочил со стула, опрокинув коньяк. Охнул, побежал за шваброй, но возле ванной странно замедлился и осел на пол в коридоре, прислонясь расслабившимся телом к стене. Минут через пять в квартиру вошла его жена.

Жена Сирина была волевой и решительной женщиной того замечательного типа, который часто компенсаторно прикладывается судьбой к тихим и бесхарактерным мужчинам. Найдя мужа в коридоре в бессознательном состоянии, она тут же организовала спасательную операцию. Скорая быстро доставила их в больницу, и уже через час после происшествия больной лежал под капельницей.

Сидя у кровати обессиленно спящего мужа, Сирина долго думала. Она была в курсе всего происходившего у него на работе. Поэтому взяла дрожащими руками мужнин телефон и поднесла к серому лицу на подушке. Телефон не разблокировался, заперто молчал. Тогда она тихонько позвала: «Стас!» – Станислав Валентинович открыл глаза, и телефон бесшумно ожил. «Ничего, ничего, спи, спи», – прошептала Сирина мужу. Она переписала к себе в телефон номер Рымаревой. Увидела еще и последнее сообщение. И время его получения. Она и так подозревала, что в ее отсутствие что-то еще произошло. Теперь пазлл сложился.

В ночи Сирина на такси приехала домой. Аккуратно повесила одежу в шкаф, переоделась в спортивный костюм. Вошла в кухню, вытерла со стола и с пола разлитый коньяк. Собрала выскользнувшие из упаковки и разметавшиеся по столу зерновые хлебцы. Взяла чистый бокал и плеснула в него коньяка из едва початой мужниной бутылки. Немного совсем, чуть-чуть, чтобы стресс снять. Склейка. В два часа ночи она допивала бутылку, танцуя под Анну Асти и исступлённо подпевая шепотом: «Но ночью на кухне она скинет туфли, а в душе её дымят раскалённые угли…». В три часа ночи танцовщица хлопнулась на опустевшую без мужа кровать плашмя (так, споткнувшись, падают на асфальт) и придавила обмякшим телом британскую кошку Кралю. Краля жалко мявкнула, спрыгнула на пол и простучала по ламинату тугими лапами прочь. В воздухе внутри квартиры, над домом и под сереющим небом стало тихо и напряженно, как бывает перед тем, как послышится тревожный, тонко и непонятно свистящий шум полета валькирий.

Уже в обед во вторник враги Рымаревой чокались стаканчиками с кофе, отмечая неожиданно свалившийся на них праздник. Детали смаковались с аппетитом. Обличительная речь, сказанная Сириной в телефон очень твердо и громко (так, что было слышно не только самой Рымаревой, но и ехавшей с ней в машине Насте Агапкиной), за пару часов разошлась на цитаты. Из уст в уста передавали, что Сирина, например, сказала, что Рымарева развела на работе «опричнину» – как точно! Аревяна она назвала «армянским содержанцем» Рымаревой – это было в равной степени и правдиво, и смело. Армянским содержанцем, которого Рымарева «содержит за государственный счет» – лаконичней не скажешь! А «говенное место при морге» все оценили как совсем свежий и нестандартный взгляд на должность начальницы городской судмедэкспертизы, которую Рымарева заслужила двадцатилетием адской работы. Перечислялись также места, куда Сирина написала жалобы и заявления: полиция, минздрав, прокуратура, следственный комитет и «куда еще придумаю». Сирин в этих обстоятельствах всем казался уже умершим, Рымарева – снятой с должности.

– Да не умрет Сирин. У него ж не инфаркт. И Рымарева никуда не денется, Хомич ее отмажет, – сообщила Лапникову свои мысли Альбина. Илья Эдуардович в который раз отметил про себя, что с годами опытные медсестры приобретают проницательность пифий. Эти усталые женщины в белых халатах читают разом и мысли, и будущее. Вот и сейчас Альбина прочитала в  Лапникове все его мысли так же быстро, как справку из районной травмы. Поэтому добавила: – И никого из троицы не уволят. Лучшие патологоанатомы!  Что она без них делать будет? Кого в комиссии будет назначать?

Все эти дни Илью Эдуардовича не покидало ощущение, что он имеет непосредственное отношение к происходящему. Ну так ведь он и имел. Он имел надежду быть отмщенным. Поэтому испытывал острое чувство сопричастности. Ему даже казалось, что Рымарева как-то странно на него смотрит. Он видел ее и в среду, и в четверг. И словно чувствовал от нее то глухое раздражение, которое испытывает мучитель, глядя спустя время на свою выжившую жертву. Мучитель сердится, что жертва не исчезла, не стерлась, не испарилась вместе со всем с нею связанным, что вот она сидит спокойно, делает заметки в телефоне, моргает глазами и дышит себе беззаботно в пространство. Да, конечно, издевалась над ним не Рымарева, но это она развела «опричнину», это она смотрела сквозь пальцы на развлечения своей любимой троицы, это она допустила все это. Она соучастница. Да – соучастница. Поэтому так на него и смотрит.

Люди ждали, что будет дальше, как Рымарева выкрутится.

В четверг вечером от нее Лапникову на телефон неожиданно пришло сообщение: «Завтра в 11 будь у меня в морге, ты в комиссии». Илья Эдуардович не знал, что думать. Он не работает в морге и не бывает в комиссиях. Неужели троицу уволили? Что происходит вообще?

Утром в пятницу даже Альбина не подсказала, что думать. К одиннадцати Лапников пришел в морг. Когда он переоделся и пришел в секционную, Рымарева сидела в «предбаннике» за столом и смотрела в документы. Возле нее стоял Аревян. «Не уволили», – растерянно подумал Лапников. Увидев его, Рымарева кивнула сначала в знак приветствия, потом – на бумаги, которые держала в руках, сказав: «Хорошая работа, Илья Эдуардович». Он ничего не понял, рассеянно посмотрел в глубь секционной, и, странно, снова испытал чувство острой сопричастности. Автоматически, как будто его вели, прошел к столу. Он старался не смотреть туда, где чернела верхняя часть туловища, но боковым зрением все равно видел этот заскорузлый, словно бы древесно обуглившийся цилиндрический ком, перед которым двумя скрюченными лапками замерли тонкие черные, выдвинутые в защитном жесте руки. Тело, изломанное предсмертной судорогой, лежало на боку и диагонально – от плеча к бедру – делилось на черное и белое. И там, где было белое, он вдруг увидел женскую грудь, похожую на половинку крупного яблока, разглядел розовую помадку соска и пятью миллиметрами ниже – белесый шрамик в виде звездочки размерами пять миллиметров на три.

Продолжение. Начало здесь

– На голове травмы есть?

Девушка ответила:

– Нет.

Она сказала это так, что он почему-то сразу поднял руки и стал ощупывать ей голову. На затылке обнаружились довольно крупные гематомы. Лапников стал диктовать Альбине.

– Затылочная область слева… две гематомы: семь на три и пять на два… справа – то же самое… Итого затылок – четыре гематомы…

Альбина застучала по клавишам.

Лапников обратился к девушке:

– А зачем же вы говорите, что нет?

– Да я не заметила, что на голове шишки! Он ведь по голове не бил! Он вообще не бил! Это я – об духовку!

– Об духовку? – Лапников не понял.

– Ну, Максим... Он мою голову в духовку пихал, а я… ну, я пыталась вырваться и головой билась об потолок…

– Как это – бились об потолок?

– Ну, об потолок у духовки! Она же железная – вот синяки и остались!

– Шея… справа… и слева… – Он прикладывал к каждому синяку линейку – множественные, размером два на один…

Стук клавиш.

– А зачем он вас в духовку пихал?

– Да взбесился он… Газ включал и кричал: «Подожгу! Сейчас подожгу!».

– Газ включал? – Лапников, стоявший у девушки за спиной, тут же обошел ее, взял двумя пальцами за лицо и стал смотреть зрачки. – У вас было помутнение сознания?

– Нет.

Ее соски располагались на идеально ровных розовых ареолах диаметром не больше четырех сантиметров. И поднимались над ареолой всего лишь на сантиметр, не больше. Они не напоминали, как это обычно бывает, продолговатые сморщенные виноградины, нет… Они смотрелись двумя почти гладкими атласными пуговками, на которых нежной патиной проступал эпителиальный рисунок.

– Тошнота, рвота?

– Нет, меня от газа никогда не тошнит.

– Что значит – никогда? Он не первый раз, что ли?

– Он всегда, когда бесится, в духовку меня тащит… – Девушка сказала это недовольно, она явно рассердилась за себя то, что сказала лишнего.

Зрачки у пострадавшей были спокойными, и Лапников вернулся к осмотру – снова встал девушке за спину.

– Правое плечо… верхняя часть… гематомы пять на три, три на два, еще – три на два… нижняя часть… три на два, три на два, один на один… Левое плечо, верхняя часть… четыре на два, три на два, две штуки – два на один…

Стук клавиш.

– Он же вправду зажечь не хочет, – решила добавить девушка, – он так просто – чтобы напугать.

Позвоночник ровный, без сколиоза, завалов, перекрученного или откляченного таза… Спина сухая, но не слишком, без жира по бокам, не вялая, лопатки – не торчат, не уходят внутрь, рисунок мышц над ними – восхитительный… Лапникова вдруг обожгла неожиданная мысль: а вдруг он проглядел импланты? Импланты он видит с первого взгляда и гордится этим навыком. А тут, наверное, проглядел… Ему вдруг сделалось горько до боли, словно голубой морфо менелай оказался бумажной поделкой. Лапников встал сбоку от девушки и сделал вид, что рассматривает длинный синяк с царапиной в нижней части левого плеча. Аккуратно скосил глаза, разглядывая место, где край половинки крупного яблока стыкуется с грудной клеткой – шва не было… Скользнул взглядом на границы ареолы. Никаких следов хирургического вмешательства снова не увидел, но если это липофилинг, то ничего и не увидишь. Лапников заметил, что пятью миллиметрами ниже под соском на левой груди белел шрамик в виде звездочки – пять миллиметров на три. Это что вообще такое? И как же удачно, что это есть! Лапников сухо спросил, указывая на шрамик:

– След от операции?

– Нет! У меня не было операций. Это одна такая неприятность была…

Голубой морфо снова бесшумно пошевелился у Лапникова на плече. Восторг и радость! Он настоящий! Он не бумажный. В центре его крыльев тысячи чешуйчатых пластинок фосфоресцируют в полумраке джунглей ярко-синим. Это голубое свечение оттеняется строгой каймой черного цвета, на которой сияют беззащитно пятнышки белого цвета. Подожди-ка… а ведь он вообще-то уже видел такие шрамы. Характерные для единственно возможной ситуации.

– А какая неприятность была? – спросил Лапников. – Он, что? Бычки об вас тушил?

– Да вы что-о-о?! – Все лицо девушки возмущенно подпрыгнуло за бровями в вверх. – Не-е-ет! Он же не садист! Это клещ!

– Клещ?

– Да. Пять лет назад. В деревне. Мы с мамой и бабушкой за ягодами ходили. За черникой. И на меня там клещ сел. И прямо в грудь впился. Мы его содрали, а ножки все равно остались. Бабушка еще говорила: оставьте как есть, они сами потом выйдут. А мама сказала: к хирургу поедем. А хирург оказался неопытный. Пока вынул эти ножки – целую дырку расковырял. И вот. Шрамик остался.

– Нижняя часть левого плеча… гематома восемь на три, на верху гематомы – ссадина длиной шесть сантиметров, покрыта корочкой, соответствует сроку происшествия…

Стук клавиш.

Рост не меньше ста семидесяти семи – ста семидесяти восьми сантиметров. Вся ровная, стройная, как пирамидальный тополь, безупречная. Поразительно, насколько безупречная. Ноги длинные, ровные, со стройной щиколоткой. Рисунок ямочек на колене – удивленное детское личико. Попа – есть, без излишков и без дефицита.

– Ссадина соответствует сроку происшествия… – повторил Лапников, продолжая рассматривать ссадину. – Это он вас вообще-то – чем?

– А! Это – ничем! – Брови резко вверх. – Это – об ручку двери! На кухне. Он тащил меня, и я – об ручку! Я сопротивлялась сильно, не хотела… – Девушка проглотила слова, которые хотела сказать дальше. Наверное, испугалась снова лишнего наговорить.

Альбина Вадимовна остановилась печатать. Тяжело подняла веки от экрана компьютера на девушку.

– Чего не хотели? – спросила. – В духовку?

– Ну да.

– А он вас все равно тащил?

– Да. Он тащил, и я – об ручку.

– Сама?

– Что сама?

– Об ручку?

– Ну, об ручку сама, да.

– Молодец! – восхитилась Альбина Вадимовна.

Такие соски, когда расслабятся, согреются… они превратятся в конусообразные нежные розовые помадки, с которыми все его детство мама пила чай. Помадки эти одновременно и гладкие, и при этом какие-то бархатистые на ощупь. Или, может, не бархатистые, а просто настолько гладкие, что палец сцепляется с поверхностью и не может скользить. И кожа… Как это он сразу не заметил! Вернее, заметил, но не понял, в чем дело. Кожа без прыщей, пупырок, фиолетовых пятнышек от прыщей, без россыпей родинок… без всего этого. Волшебного оттенка – светлого, теплого. И еще – чудесно матовая, словно девушку вынули всю целиком из раковины моллюска, из его питательной белковой слизи, и дали обсохнуть не под палящим солнцем, а в прохладной тени.

– Левое предплечье: гематомы пять на четыре, пять на три, ссадина шесть сантиметров, на запястье множественные два на один и один на один… Правое предплечье: гематома в верхней части поперечно пять на один, на запястье так же – множественные два на один и один на один…

Девушка, сердито глядя на Альбину, заговорила:

– Вот вы шутите! Что я в розовых очках – да? И такое говорите… – Здесь она резко посмотрела на Лапникова. – Бычки тушил! Как будто он вообще самый ужасный… Прям урод. А он – нормальный! Да! И даже – хороший! Да! Моя мама… ну, у нее вес очень большой… и коленные суставы разрушились. Один – совсем. Мама ходить не могла, и боль – страшная. А ее отказались оперировать! По ОМС! Представляете? Сказали: «Похудеете – тогда». А как ей похудеть? Как?! Если она ходить не может! Только может лежать или сидеть. И Максим тогда сказал: платно надо оперироваться. И все наши деньги – мы двести пятьдесят тысяч накопили! – все деньги сказал маме на операцию отдать. А он их почти все один заработал. Сам!

Альбина вдруг бросила печатать, застонала и уронила голову на согнутую в локте руку. Замерла в трагической позе. Как будто ее все достало. Хотя почему – как будто? Ее все действительно достало. Эта бесконечная работа – до разламывающейся спины и жгучего песка в глазах. Эта зима. Этот грипп. Это давление у Федькиной. И теперь вот еще эта тысяча сто пятьдесят пятая дурочка. Девушка стояла и испуганно молчала. Лапников тоже отвлекся. Оба они в ожидании смотрели на Альбину Вадимовну. Выйдя наконец из своей трагической позы, та вскричала:

– Девки! Вы что творите?! Он вас газом травит! Бьет! По полу таскает, чтобы в духовку пихать. А вы что – гусь?! А они! Они все равно свое: он такой хороший! Маму лечил! – она передразнила интонацию девушки. – Да он лучший вообще!

Девушка погрустнела, стихла всем своим подвижным лицом.

– Он же не всегда такой, – негромко и без прежней энергии сказала она. – Это же только иногда… Это только когда Барабайка приходит…

– Что еще за Барабайка? – насторожилась Альбина.

– Ну, мы с ним так говорим… Барабайка – это когда Макс злой становится. Очень плохое настроение на него находит. Он сам мучается. Ну, и орет на всех. В драку кидается. И мы тогда говорим: Барабайка пришел. Это всегда очень плохо, когда он приходит. Но потом, примерно через неделю, Барабайка уходит. Он уходит, все становится опять хорошо.

– Во! – торжествующе объявила Альбина. – Допьются до психоза – и зеленых человечков встречают-провожают!

– Нет! Он обычно не пьет. Сначала Барабайка приходит. И потом уже Максим пьет.

– Это еще хуже! – сказала Альбина.

– Почему? – встревожилась девушка.

Стук клавиш.

Ключицы – восхитительной формы, прорисованы верными, лаконичными линиями, собирающими воедино архитектуру свободно развернутых плеч и точеного торса. Чашечки плечевых суставов – небольшие, округлые, блестят… Руки – не худые, а именно стройные, с хорошо заметным рельефом мышц. Красота менелая неуловима: завораживающая синева крыльев каждую следующую секунду меняет оттенок. Именно поэтому аборигены считают голубого морфо символом души, свободы и надежды.

– Правое бедро спереди. Верхняя часть – расположенные поперечно полосами гематомы двенадцать на четыре, десять на три, восемь на два, пять на три… нижняя часть – две гематомы… шесть на четыре, пять на четыре… Левое бедро, верхняя часть… гематомы расположены так же – поперечно полосами… десять на четыре, девять на три, нижняя часть – одна гематома… пять на четыре…

Талия тонкая, плавных линий, приятно округлая, по отношению к телу – не длинная и не короткая, расположена не высоко и не низко, делит тело на пропорциональные части. Живот плоский, нежный, тонкокожий, с идеальной каплей пупка в середине, дышит… Подвздошные кости не торчат – лишь слегка намечены натяжением и алебастровым свечением кожи над ними. Лобок…

– Подождите-ка… – Альбину осенила мысль, и она остановилась печатать. – Если вы точно знаете, когда к вашему… Барабайка придет… или видите, что уже почти пришел… Вы почему не уезжаете из дома? К маме?

– Да вы что! Как я уеду! Он же дров наломает! Полрайона разнесет и в полицию попадет! В ОВД. А так… я дома, и он дома. А когда меня нет, он сразу идет на улицу! Приключения собирать.

– Конечно! Вы дома, и он дома. Очень занят – жарит вас в духовке.

Девушка шумно выдохнула, показывая, что Альбина перегибает палку.

Стук клавиш.

– Правая голень сзади, средняя часть… гематома десять на шесть… Левая голень сзади… средняя часть – две гематомы шесть на четыре, пять на четыре… Левая голень спереди… вдоль берцовой кости ссадина длиной семь сантиметров…

Лобок изумительный. Небольшой, но хорошо выражен. Косточка скромная, хрупкая, жировая прослойка – тонкая…

– Я у Наташи, у соседки, пряталась раньше. А потом он и у нее скандал устроил.

– Он ее тоже… не бил? – спросила Альбина, глядя в экран.

– Конечно, не бил! – Брови возмущенно вверх. – Там же случайно все произошло! Наташина мама дверь открыла – и Максим в квартиру прорвался. А мы с Наташей в спальне прятались, на замок закрылись. Максим понял, что мы там, за дверью, взял и выпнул ее с ноги… А замок… ну, не замок, а такая металлическая задвижка маленькая… она отлетела от косяка и на всей скорости Наташе в голову попала. Случайно! И лоб ей расцарапала. Максим Наташу не бил.

– И больше Наташа вас к себе не пускала? – Альбина посмотрела вопросительно.

– Я сама больше не просилась. Они тогда очень испугались. Я не хотела снова.

– Правая голень спереди… одна гематома четыре на три… на щиколотке множественные один на один… В нижней части левой голени – множественные два на один и один на один.

Стук клавиш.

Осмотр был закончен. Живой сапфир тропиков нужно было отпускать куда-то туда – в таинственную синеву дымящихся от влаги джунглей. Сейчас он снова полетит, и его крылья будут издавать шуршащий звук, похожий на шелест шелка. В темноте это бывает особенно загадочно. Слыша этот шелест, аборигены блаженно закрывают глаза и ждут – к ним летит судьба.

– Ну, вроде все, – сказал Лапников. – Можете одеваться.

Она оделась быстро. Буквально через минуту снова была в джинсах и серой толстовке. Лапников посмотрел на девушку в одежде как-то слепо, словно только что показанное ему волшебство спрятали в коробку.

Продолжение здесь