Белочки на скалах
Людей в конце июля – начале августа сильно прибавилось. На обычный, ровный пляж с галькой никто почему-то идти не хочет, все штурмуют скалы, ищут себе удобные «лежки» среди огромных, насыпанных и нашвырянных стихиями как попало валунов нашего «Крокодильчика». «Местные», ну то есть уже начавшие здесь отдыхать, борются с «понаехавшими» за скальные метры: «Это всегда было наше место!». «Ну, было и сплыло, чего... – считают вновь прибывшие. – Сегодня же ж мы раньше вас сюда пришли».
Мою шершавую скалу, скатывающуюся в море под сорок пять градусов, слава богу, почти не занимают, потому что она находится в самом конце каменистой гряды, труднодоступна и неудобна. Но случилась другая напасть: началось настоящее паломничество к трем крутым скалам, стоящим отдельно в море неподалеку от моего тихого места. Всем вдруг возле них что-то понадобилось: красиво нырнуть в воду: «Бултых!», наловить с другом микроскопических крабиков: «Ну что? Этот во-о-обще крупный, да?!», понырять в масках с сыном: «Гляди, гляди, Игорек, это рыбы-собаки! Со-ба-ки! Со-ба-ки! Да что у тебя? Во-да в у-шах?», сфокаться для соцсетей: «Тима! Тима! А это красиво! А как вы туда попали? Ой, ой, я здесь сейчас себе все нохи переломаю!». Привыкнув к шумовой осаде с моря, я все-таки больше боюсь наступления с суши и, сидя за своим огромным валуном, за которым и меня не видно, и я ничего не вижу, на всякий случай недовольно прислушиваюсь: не шуршат ли по камням чьи-нибудь скалозахватнические кроксы?
Эти двое появились бесшумно. Подняв случайно голову, я увидела два лица, нависшие над моим валуном и беззастенчиво разглядывающие меня и мое заветное место. Мальчишки. Физиономии довольные. Один темнорусый, второй белобрысый. Волосы у обоих мокрые. Молчат. Спрашиваю сама:
– Хотите сказать – это ваше место? Было...
– Не, – отвечает темненький, – наше не здесь. Мы – посмотреть...
Смотрят.
– А сигаретки у вас не будет? – опять темненький говорит.
Уже догадавшись, что мне привалило нежданное счастье, что на мою скалу забрались самые интересные, самые любопытные из всех возможных существ на земле – местные, вольные, предоставленные самим себе и всем мировым приключениям мальчишки, я резко сажусь и говорю:
– А у меня нет. Но я знаю, где взять.
Встаю и собираюсь карабкаться на скалы. Потом пытаюсь очнуться:
– Подожди... – взглядываю на темнорусого. – Сигарет. А тебе сколько лет вообще?
За него отвечает белобрысый. Он смотрит на меня овальным, распаренным на солнце до приятной банной розовости лицом и благодушно тянет:
– Да вы не волнуйтесь! Ему уже почти восемь.
Ну, очаровал. Карабкаюсь на скалы. Там, левее и чуть выше, загорают Лена с Витей, и у них есть сигареты. Забираю у Лены едва початую пачку тонких женских, зажигалку – «У вас же их две, да?» – тоже забираю и на ее удивленный взгляд сбивчиво объясняю: «Лена! Потом отдам. Я – жесткий противник. Чтобы детям... Но... у меня там такие белочки! Пришли... Такие белочки! А это – орешки». Про орешки я говорю, уже перебирая ногами по камням вниз.
Белочки к моему возвращению сидят смиренно возле моего полотенца и ждут.
– Данил, – представляется темненький и с достоинством вытаскивает сигарету из пачки. – А это Йозеф, мой друг, – кивает он на белобрысого и не спеша закуривает, стараясь не выказать своего почти блаженства.
Мы сели так: я на полотенце, Данил рядом на скале, сложившись длинным телом в мокрых плавках, подтянув колени к подбородку, Йозеф – где-то скромно за его спиной. Даня курит «по-шахтерски», держа сигарету внутри кулака, дым тянет по-мужски – длинным вдохом. Лицо у него смуглое, еще по-детски узкое – скулы пока не набрали объема, лукавые глаза прячутся за длинными ресницами, которые слиплись после купания в игольчатые пучки и так и остались. Почему-то стесняясь узнать про редкое имя Йозефа: «А можно просто – Ёся?», я спрашиваю:
– А Йозеф не курит? – и чувствую себя немного в гостиной.
– Не! Ему только двенадцать.
Йозеф непорочно улыбается из-за Даниного плеча и кивает.
– А тебе сколько?
– Тринадцать. Курю полгода.
– А родители... чего говорят?
Притворно-испуганно вскидывает голову:
– Чего? Они ж не знают! У меня только старшая сестра знает. Она мне сигареты иногда покупает, когда у нее деньги есть.
– Хорошая сестра.
– Угу.
Молчит. Потом сообщает:
– А я сегодня выходной, – затягивается из кулака, – вчера отработал и – отдыхаю.
– Уже работаешь? Ничего себе! А где?
– На катерах кататься людей приглашаю. Один или два человека... если заманил – пятьсот рублей. Семья если целая – полторы тысячи. Большая компания – за нее две тысячи могут дать.
– И как успехи?
– Нормально. Ну, у меня в основном – по одному и по два...
– Все равно хорошо – свои деньги.
Кивает. Тушит окурок о скалу. Взглядом спрашивает: можно вторую? Киваю. Закурив новую сигарету, рассуждает:
– Есть хорошие люди. Если не хотят на катер, так и скажут: не хотим. Есть, которые ругаются. А есть такие... Идут и вообще тебя не видят. Ты говоришь, а они... вообще не видят!
– Неприятно, да.
– Как моя бабушка прямо! Ей говоришь – она не реагирует. Зовешь – не реагирует.
– Болеет?
– Угу. Вообще ни на что не реагирует! Просто в комнате у себя лежит, и все.
– Парализованная?
– Угу.
Грустно киваю:
– Тяжело. Так болеть. И ухаживать тяжело.
– Да, мама ей еду носит. Сестра помогает.
– А ты?
– Я редко. Когда скажут чего-нибудь принести.
Йозефу надоело сидеть возле нас без дела, и он уплыл к торчащим из моря скалам – нырять.
Спрашиваю у Дани:
– А девушка у тебя есть? – если парень курит и работает, то девушка у него наверняка должна быть.
– Есть! – игольчатые ресницы оживляются. – Даша. Я ее фотку у себя на аватарке в ВК разместил. Мы познакомились... Она в «Соколе» отдыхала, – показывает наверх, за скалы, – ну знаете, санаторий...
– Знаю.
– Я ее сначала увидел, а потом на дискотеке с ней познакомился. Там дядя Егор работает, и он нас на дискотеку пустил.
– А сейчас?
– А сейчас она уехала. В свой город.
– Переписываетесь?
– Угу.
Потом и Данил уходит плавать. Они с Йозефом взбираются на на самую высокую скалу, торчащую из моря, и, перед тем как прыгнуть, кричат мне и машут руками. Я машу в ответ. Потом прыгают один за другим: «Бултых!» и «Бултых!». Потом они вдвоем штурмуют грозные уступы высокого скалистого берега, нависающего над морем. Покорив очередную высоту, снова кричат и снова машут. Я смотрю на их хрупкие и цепкие тела, прилепившиеся то тут, тот там к серым камням, и думаю: ну точно белочки, юркие, любопытные, суетливые. «Бултых!» – плюхается кто-то из них в воду.
– Я иногда сигареты у бабушки таскаю, – Данил приплыл на перекур, держит сигарету в мокрой руке, с него на скалу часто каплет вода и стекает снова в море. – Таскаю, а она не замечает.
– А как это? Твоя бабушка разве курит?
– Да! Смолит – вообще! Вся комната в дыму!
– Подожди. Это другая бабушка? Или парализованная?
– Парализованная. У нас одна бабушка. Она курит. И газеты читает. Кроссворды разгадывает. У неё возле кровати коробка стоит, она туда все бросает: бычки, фантики от конфет, газеты старые, кроссворды, волосы...
– Волосы?
– Ну да. Они у неё, как у Рапунцель. Длинные. До попы. Только седые. Она их расчесывает, а что отвалилось – в коробку бросает.
– Бабушка и в туалет, может, сама ходит?
– Сама, конечно. Она за едой только не может, приносить надо.
Улыбаюсь и говорю:
– А знаешь, Данил, все, оказывается, совсем неплохо у вашей бабушки!
Не понимает иронии, кивает:
– Угу.
– А чего ты тогда сказал, что она не видит, не слышит и не реагирует?
Удивлен непониманием:
– Так это – когда не хочет! Не хочет. Вот я ей чего-нибудь говорю, или мама, или сестра, а бабушке слушать неохота, ей охота кроссворд разгадывать, тогда все – не слышит никого и не видит. И все уходят.
– А, ну понятно. А я уж подумала...
Йозеф что-то кричит Данилу, и тот снова уплывает.
В следующий перекур Даня решает обсудить со мной неприличное поведение отдыхающих:
– Вот эта женщина, которая рядом с вами... видели ее? – он с заговорщицким видом показывает взглядом за мой валун, где в расщелине между камней, действительно, отдыхает все время одна и та женщина. Она и сейчас там.
– Видела.
– А вы видели, что она без купальника загорает?
– Нет, не замечала.
– Ну вы даете! Очень часто! Она прям вот без купальника лежит себе... А кругом – дети! – Даня выражает лицом негодование.
– Да где же здесь – дети? – озадаченно спрашиваю я, и мы с ним обводим взглядом безлюдное нагромождение серых камней.
– Ну могут же быть дети! – возмущается Данил. – Думать же надо!
– Ну да, – соглашаюсь. – Вот вы с Йозефом, например, сюда приходите. Другие мальчишки, наверно, тоже...
– Ну мы ж не дети! – игольчатые ресницы предельно распахиваются. Я чувствую, что остро ошиблась в суждении, случайно оступилась в воде, поскользнувшись на поросшем тиной коварном голыше. Стараюсь исправить положение:
– Не дети, конечно! Нет. Подростки!
Данил удовлетворенно кивает:
– Вот. А если – дети?! Что она себе думает?
Рассерженный, он тушит сигарету, недовольно поглядывая на валун, за которым прячет в расщелине свое обнаженное тело легкомысленная женщина.
Через время они с Йозефом возвращаются из воды уже вдвоем. Даня смущенно поясняет:
– Ёська на наше место зовет. Тут ему надоело.
– Конечно.
Неуверенно смотрит на сигареты:
– Можно две с собой возьму?
– И куда положишь? В мокрых руках понесешь? Бери уж всю пачку. И зажигалку.
Просиял. Осчастливлен. Восклицает:
– Какие вы... – двигает кожей на лбу, пытаясь правильно приложить нужное прилагательное к местоимению «вы». Не справляется. Выдыхает:
– Какие вы добрые! – и неловко, через мое правое плечо, пытается обнять за шею. Обнимаю его в ответ, мысленно молясь, чтобы наша преступная доброта была нам прощена и вообще... никем не замечена.
– Вы долго еще здесь? – спрашивает сверху, когда они с Йозефом уже взобрались на валун, чтобы идти.
– Неделю.
– Ну, может, тогда увидимся.
– Может!
Машет рукой. Машу в ответ. После ухода пацанов решаю, что мне тоже пора собираться. Наклоняюсь к полотенцу и вижу следы на скале. Тонкие мокрые следы двух ушедших белочек. Солнце сейчас пригреет хорошенько камень, и следы исчезнут.