Серия «Семь цветов»

— Антон уже рассказал вам о снах? — Лада только кивнула, не желая нарушать тонкую решительность клиентки. — Обычные сны, как у всех… Но потом она начала говорить. Каждую ночь спрашивает у меня, как её зовут и почему я её не люблю. Каждую ночь она смотрит на меня и спрашивает. А я не знаю, я её не знаю. Весь кошмар начался, когда я ответила, что не знаю. Она разозлилась и начала швырять вещи и кричать, что я должна вспомнить. 

Марина всхлипнула, скинув ладонь мужа, она царапала костяшки пальцев, нервно сжимая и разжимая ладонь. Её дыхание участилось, голова безвольно повисла. 

— Я не верил, думал, просто сны, кошмары, — заговорил супруг. — Мы ходили к психологу, но не помогло — ни сессии, ни снотворное. Честно, я бы так и считал всё это кошмарами, но началась чертовщина. Кажется, мы просто сходим с ума. 

Они оба замолчали, Лада видела это не раз, люди схлопываются, как моллюски в раковинах, защищают своё нежное я от страшного мира. Нужно больше, чтобы всё рассказали, не разделяя на бред и настоящее. Осталось придумать, как подковырнуть эти раковины. 

— Возможно, за чаем наш разговор пойдёт проще? 

— Да конечно, я сейчас-сейчас. 

Марина подскочила с дивана, будто только ждала предлога, чтобы убежать хоть куда. Отказавшись от помощи, она скрылась в коридоре. Послышались стук фарфора о стол, щелчки чайника, дверки открывались и закрывались. Лада отошла к окну, что-то цепляло взгляд, но издалека было не понять. Она скользила взглядом по подоконнику, раме, стенам рядом. 

— Что же вас заставило поверить снам жены? 

Ответом Ладе была тишина, но она никуда не торопилась, пока она ищет, мужчина будет думать. Может, не находясь под пристальным взглядом, ему будет легче говорить. Обычное пластиковое окно, только без ручки. Стёкла в разводах, будто их пытались помыть, но выбрали явно не ту тряпку. Пыльный пустой подоконник с мелкими трещинками, в которые забилась земля. Пальцы коснулись белого пластика, внимание так и магнитилось сюда. Лада не видела причин, но верила интуиции. Чувствовалось тепло. «Наверно, с утра лучи падают прямо сюда, ещё не остыл… Или остыл». Лада напряглась, под пальцами ощущалась прохлада. «Прохлада, земля, цепляет, холоднее, откуда земля, тень». Вот оно, на подоконник падала тень, будто что-то на нём стояло. Уши заложило неприятным свистом, и Лада спешно отошла к книжному шкафу. 

— Любите комнатные растения? — спросила Лада. 

— Да, — Двоеглазов развернулся в её сторону, впервые улыбнувшись, но сразу же нахмурился. — Нет, у нас нет цветов, Марина говорит, они не вписываются в интерьер и от них много грязи. 

Лада закивала головой, продолжая делать вид, что её очень интересует собрание книг, но в ушах шумело так, что было не до чтения названий. Какая-то дрянь ворочается, недовольная вопросами, а значит, они правильные. По ощущениям Лада прикинула, что можно ещё задать без особого риска вопроса два, не больше. 

— А что с окном, ручка сломалась? — Лада прижала пальцы к вискам, а может, два это и много или слишком в лоб. — Хочу у себя обновить, боюсь деньги на ветер выкинуть. Некрепкие или сами сняли? 

— Опасно… 

Антон снова замолчал. «Ну же, думай-думай, почему опасно, что не так, думай, Антоша», — Лада мысленно просила мужчину не отмахиваться, хоть и понимала, что это пустое, он ведь её не услышит. Но так хотелось получить ещё зацепки. 

— Вы живёте на первом этаже, ко… — казалось шипение стало осязаемым и сжимало голову обручем. «Понял, не дурак, был бы дурак, не понял», — подумала Лада. Откашлявшись, продолжила: — Почему опасно? 

— Так ведь она может… 

— Чай готов, я сахар не сыпала, вдруг вы с ним не пьёте, вот сахарница. 

Марина вернулась с кухни, поставила на столик поднос и присела возле мужа. Казалось, ей полегчало. «Как не вовремя». Было ясно, что Антон уже потерял нужную мысль, а второй раз она не рискнёт к ней вести. 

— О, подайте, пожалуйста, сахарницу. Спасибо. Расскажите, что странного происходило в доме после снов. Может, шум или вещи пропадали? — Лада помешивала чай и говорила с Мариной, смотря в её отражение в воронке, мысленно повторяя: «Пока кружится вода, не смолкает она». 

Марина смотрела в её чашку, не отводя взгляда. Сама она будто обмякла и сгорбилась, чуть покачивалась, обняв себя руками. В комнате слышался только мелодичный звон ложки о чашку. 

— Да-да-да… Она во снах злится, вещи кидает, однажды кинула расчёску в рамку с фотографией нашей свадебной, а та на самом деле раскололась. Я когда проснулась, встала, а на полу осколки. Антон не верил, говорил, я спросонья задела и не поняла. Но потом и без снов началось. На стёклах надписи появлялись «Как меня зовут?», вещи падали, разбивались. Она сперва ласковая была во снах, мамой называла, а потом… Сейчас она только злится, спрашивает и злится. Я спать уже не могу. 

В комнате стало прохладней, краем глаза Лада видела чьё-то недовольство. Тени в углах подрагивали, шипение не слышалось, но его заглушал заговор. Это плохо, тяжелей понять, насколько оно недовольно. Пора заканчивать. 

— А когда вещи в вас летят, они попадают или отскакивают? 

— По-разному, но было, что ножницы летели, я как застыла, только ждала, что воткнутся и всё это закончится. А они остановились и дрожали так, будто с двух сторон давят, а потом упали, и всё успокоилось. 

— Красивый цветок на подоконнике стоит, а как называется? — Ладу мелко трясло, от звона раскалывалась уже голова, она клялась, что это последний вопрос и она остановится. Бросок наугад, наудачу. 

Марина подняла глаза от чашки и ласково улыбнулась, она была ещё в трансе, потому, не задумываясь, ответила: 

— Орхидея, оранжевая, как она лю… 

Лада так увлеклась, что забыла об Антоне. От тяжёлого удара по столу, воронка сбилась. Марина обмякла на диване без сил. Её муж перевалился через столик, нависнув над Ладой. Теперь девушка услышала, что шипение перешло в высокий свист, самая грань. Под руками Антона металлический поднос гнулся, а стол недовольно поскрипывал. Руки немели от холода, комната размывалась. Мужчина широко улыбнулся, но глаза остались стеклянными. 

— Ла-ада, — протянул одержимый Антон. Его голова дёрнулась, лицо скривилось. — Соврала? Умница, но не лезь, я своё беру. Вижу, не отстанешь, ну что ж. 

Руки Двоеглазова попытались вцепиться в её шею, но Лада скатилась на пол, проползя под столом, она кинулась в коридор. «Говорила мама, иди на боевые искусства, ох, мамочка, настойчивей стоило быть». Промахнувшись с поворотом, она оказалась на кухне, вход в которую тут же загородил Двоеглазов. «Ну, конечно, зачем нам ручки в окнах». Она озиралась, пытаясь найти выход, но его не было. «Дура-дура! Вот поэтому и надо двойками ходить». Впервые её сковывал настоящий страх. Она всегда ходила в паре для подстраховки, а тут случай выглядел лёгким, не захотела ждать, и вот результат. Лада схватила нож с подставки, она размахивала им перед собой. Но если задеть Двоеглазова, то умрёт только он, а твари хоть бы что, надо знать, что за дух, чтобы изгнать его. А для этого Лада узнала слишком мало. Тварь уловила, что Лада опасается ранить человека, и начала подступать смелее с той же широкой улыбкой. 

— Давай, этого можно и в могилу, он ненужный. Ну же, твоя жизнь ведь дороже? 

Тварь зажала её в угол и перехватила руку, нож выпал. 

— Может, скажешь имя? Тебе оно уже без надобности. Как тебя зовут? — шёпот звучал внутри головы, сминал возражения. 

— Ид… 

Кончиков пальцев коснулось что-то холодное. Тонкая змейка металла легла, ладонь сжали, призрачные пальцы толкали руку Лады вверх. Она махнула свободной рукой, в надежде ударить этим чем-то Двоеглазова и отвлечь. Перед лицом мелькнула цепочка с кулоном-солнцем, лучи оставили царапины на скуле. Тварь отшатнулась, остановившись взглядом на кулоне. 

— Стой, злой, стой час, бревном стой, не двигайся, не приближайся, — прошептала Лада, голос почти пропал. 

Тварь замерла. Но девушка долго так не задержала бы её, заговор старый, да и от страха он слабеет. Тому, что бояться нельзя, их-то учили, а вот как не бояться, когда ты почти труп, как-то не рассказали. Лада ворошила всё, что слышала на обучении, но всё было не то. Как изгнать духа, когда имя известно, каждый знает. А как быть, если не знаешь, с кем борешься? «Не зная, с кем дело имеет, только дурак лезет. А дураки быстро мрут, естественный отбор, Синькова, — всплыли слова учителя, — но если так уж случилось, то нужно не прогонять, а звать хозяина тела. Найдёшь слова и дозовёшься — повезло, а нет — земля, камень да крестик с цветочками». 

— Спасибо, Михаил Михайлович, — еле выдавила Лада, но облегчённо выдохнула: может ещё говорить. 

— Благодарности перед смертью решила раздать? Не забудь и прощения попросить. 

— Не забуду. — Лада качнула кулон на цепочке, привлекая внимание твари, и заговорила: — На солнце гляди, да к нему иди, голос мой, что ручей, вдоль него иди, тело своё верни. 

На миг показалось, что сработал заговор, Антон вздрогнул, пошатнулся, но тут же снова расползлась ненавистная улыбка. 

— А ты неплоха, но кто ты ему, чтобы звать? 

На плечи будто навесили по гире, что тянули к полу, рука, подрагивая, опускалась, спадал сдерживающий заговор. И правда, знакомы они пару часов, никто она ему, потому и не выведет голосом, что ни говори, а связи нет. Кулон уже был на уровне пояса, но тварь не нападала, а следила за ним, ждала. Детали защёлкали в голове: девочка, похожая на Двоеглазовых, имя, защита на окнах, оранжевый, кулон с короткой цепочкой. «Конечно, не только слова держат, кулон, вот что мешает». Лада вскинула руку, мышцы болели, не желая и дальше бессмысленно напрягаться, спину сводило судорогой. Но она держала подвеску-солнце прямо перед глазами Антона. 

— Не на мой голос иди, а на смех детский, к той иди, что любил да позабыл. Орхидея манит, солнце тянет, к ним иди, тело своё верни! 

Голос окончательно сорвался, Лада осела на пол, ноги не держали. Она зажмурила глаза, ожидая удара. Хотелось верить, что получилось, но не верилось. Минута-две, ничего не происходило. «Может, я уже померла? Вжух и всё», — всплыла дурная мысль. Похлопав себя по бокам, Лада удостоверилась, что она слишком материальна для духа и слишком подвижна для трупа. Напротив стоял Антон, он часто моргал и переводил взгляд с Лады на погром на кухне и обратно. 

— Руку-то даме подадите? — беззлобно спросила Лада. 

Антон помог ей подняться, на лице читалась бурная мыслительная деятельность. В целом это хорошо, но сейчас Лада не хотела отвечать, а самое важное она и так узнала. Сил не было, а потому оставалось быстро смыться и передать дело выше. Минут двадцать, а если очень верить в свои заговорческие способности, то и тридцать будет спокойно.

*** 

— Доклад в письменном виде подашь завтра, с подробностями, а не как ты любишь. 

Лада, как только убедила Двоеглазовых, что всё теперь будет хорошо, отзвонилась и в общих чертах описала ситуацию. Дело довели до конца без неё, но её доклад не сходился с тем, что подала другая двойка. А потому она больше часа пересказывала всю историю и отвечала на вопросы. Ели честно, Лада уже сама путалась в деталях, не помня, что рассказывала, а что утаила. Над письменным вариантом придётся постараться, а то не отцепятся. Наконец на неё махнули рукой и отпустили, вдогонку выдав отработку в архиве за то, что пошла одна и подвергла опасности людей. «Ну а то, что я же героически всё и исправила, не считается. Ну или почти всё, неважно». 

Архив был на верхнем этаже, а лифт, как всегда, не работал. Лада уже обдумывала вариант улечься прямо на ступеньках, чтобы отдохнуть, но, как свет в конце тоннеля, замаячила дверь с табличкой «Архив». Над буквой «в» кто-то старательно поработал с ножиком. Теперь она больше походила на «е», превращая хранилище в Архие. Появилось жгучее желание и после себя оставить след, например, подтереть букву «х» до состояния «у». Мысль о мелкой мести придала сил, и Лада наконец поднялась. 

Время тянулось, пылинки неспешно летали по комнате. Лада, потратив час на честный труд, решила, что своё она отработала. Иногда взмахивая рукой, она направляла пылинки в новом направлении. Ноги совсем затекли, Лада поднялась, чтобы размяться, и схватилась за ногу, что-то кольнуло в бедро. Она с запозданием вспомнила про кулон, из-за которого и были все беды с докладом. Лада сама себе не могла объяснить, почему решила его скрыть. Украшение легло на ладонь, маленькие лучики чередовались с большими, инкрустированными мелкими стекляшками, а в центре был какой-то камень оранжевый, как будто мёд капнули. Лада бездумно водила пальцем по кулону, думая, у кого бы узнать, что за камень в нём. 

— Опал это, Синькова. Что училась, что не училась, — знакомый голос вызвал улыбку. 

— Ну, Михаил Михайлович, могу я один камень не помнить на вид или нет? 

Михаил Михайлович ничего не ответил, но по его лицу Ладе явно читалось всё, что он думает о её памяти. Мужчина вытер несуществующую грязь со стула и сел напротив. Он потянулся к украшению. Лада только решила одёрнуть руку, отчего-то совсем не хотелось, чтобы кто-то его касался, даже учитель, но из ниоткуда прилетел комок бумаги. 

— Не хочешь, значит, ладно, не отберу, не переживай. 

— Да я и не переживала. 

— А я и не с тобой. Вот ты, Синькова, духа к нам притащила и не заметила? 

Лада повернулась в сторону, откуда прилетела бумажка. За ней стояла маленькая девочка, солнце путалось в её ярко-рыжих волосах. Девчушка мяла края платья в цветочек и улыбалась. Лада бы тоже непременно улыбнулась ребёнку, если бы не разглядела, чем она кидалась в учителя. 

— Да я же часами писала эти списки! — оскорблённо вскрикнула Лада. 

Девчушка ойкнула, выкинула вторую бумажку, будто это не она, и исчезла. 

— Напугала ребёнка, прям часами, чай, пописала чуток да штаны просиживала. 

Лада недовольно пыхтела, но не находила, что сказать. «Ладно, рыжая, с тобой мы ещё разберёмся». 

— Не притаскивала я никого. 

— А кулон кто стащил с места происшествия и не доложил о нём, а? — хитро прищурясь, спросил Михаил Михайлович. — Не пыхти, а рассказывай, как всё было, вместе подумаем, как отчёт твой написать так, чтоб не забрали. Без тебя она всё равно буянить станет. 

Посомневавшись, Лада решила не скрывать ничего. Михалыч хоть и вредный, а за учеников своих горой. Может, и по делу объяснит то, что самой было непонятно. 

— …Вот так. Только не всё складывается тут. Демон есть такой, что детей забирает, если имя знает. Но такое происходит, если ребёнок нежеланный и мать сама хочет избавиться. А Двоеглазовы хотели детей. Да и нет у этого демона сил так делать, чтобы про ребёнка все забывали, будто и не было его, — Лада смотрела на учителя в ожидании. 

— Что моргаешь глазками красивыми, все вопросы вываливай, тогда и отвечу. 

— Хорошо, — кивнула Лада, — почему девочку не забрал? Имя, выходит, родители сказали, а она застряла. Почему не пошёл другого ребёнка забирать, раз тут не вышло? 

Мужчина покрутил в руках брошенный в него комок, столкнув его в мусорку, заговорил: 

— Да, демон сам по себе слабенький, но откуда-то раздобыл мелки. Про них-то хоть помнишь? 

— Ну-у, — протянула Лада, пытаясь вспомнить, чтоб уж совсем не позориться, — на первом году какую-то сказку рассказывали, что есть артефакт — мелки семицветные, у каждого своя сила, а какая — никто не знает, но они очень опасные. 

— Хоть что-то. Для вас сказка, а для нас вещь важная. Существуют они, красный может прошлое менять, оранжевый, выходит, стирать память о человеке, все следы его существования. Думается мне, так всё было, обернулся кем-то, кто детям безопасным кажется, а пусть продавец леденцов будет. Леденцы-то нравились тебе? 

Вновь проявившаяся девчонка шмыгнула за спину Лады, прижавшись к ней. Девушка попробовала погладить её по голове, на удивление рука не прошла насквозь, а девочка только крепче прижалась. 

— Имя она, наверно, сама и сказала, а там мелком чирк-чирк и готово. Удобно, если бы как обычно демон действовал, то мы бы быстро на него вышли, а так неизвестно, скольких он «стёр». А только не так что-то пошло. Проказницу-то твою Анной зовут, она так и сказала, а не вышло. И демон всё к матери цеплялся, выспрашивал во сне. Я её посмотрел, она дочку Анной-Марией назвала, а в быту все Аней звали. Вот и не сработало до конца. А Аннушка молодец, до последнего помогала, и надписи стирала, и маму защищала как могла, и тебя дурёху к окну манила, кулон дала. Ты с ним аккуратней будь, куда он, туда и девочка. 

Мужчина поднялся, расправил костюм, в пару шагов оказался уже у двери, пока Лада обдумывала его слова. Что-то ещё не складывалось, что-то… 

— Но почему не оставил их семью? 

— А кое-кто мелки стащил, не так ли? — Михаил Михайлович обернулся, с хитрецой смотря за спину Лады. — Всё, лавка ответов закрыта. Списки пиши, не филонь, с Аннушкой не балуй, отчёт тебе завтра в обед принесу, век должна будешь. И не смей портить табличку, взяли привычку. 

— И в мыслях не было, Михаил Михайлович! — как можно искренней воскликнула Лада. 

Учитель ушёл, хлопнув дверью, пылинки снова затанцевали, а Аннушка подтолкнула ближе бумагу и ручку, мол, искупаю вину, помогаю изо всех сил. «Сил мне и терпения», — весело подумала Лада.

Пришёл его черёд спасаться дежурным. Так он и поступил, дойдя до остановки под его защитой. К вечеру автобусы ходили редко, оставалось только ждать, прозябая от неприятного ветра. Наушники разрядились, да и телефон почти умер, нужно было сохранить заряд, пока до дома не доберётся. От того Виктор блуждал взглядом по вывескам магазинов и рекламным стендам, находя слова подлиннее, чтобы складывать из них новые, в детстве они с мамой часто так развлекались.

«Престиж — пирс, пир, тёс, трёп, прес… Или нет, там же две «с» или одна?»

Когда что-то с трудом вспоминалось, Виктор представлял, что его голова — это большая библиотека. Хотя, учитывая свои знания, он всё же признавал, что, скорее, деревенская. Стеллажи с разрозненными знаниями, воспоминаниями, прочитанными статьями тянулись рядами. Но самое главное — небольшой стол с коробочкой, а в ней карточки. Нужно только вспомнить какой-то ключ, где он мог видеть слово «пресс». А там и номер стеллажа подсказала бы карточка, где можно вытащить визуальный образ и вспомнить.

«И где? Школьная литература вряд ли, да и в книгах как-то не припомню, чтоб попадалось в последнее время, на рекламных вывесках тоже не припомню. Школа-школа, может, в биологии? Хотя не то чтобы я читал учебник, — зайдя в тупик, парень погрустнел, перебирая вымышленные карточки, пока не блеснула мысль. — Статьи о спорте!»

В ладонь сама скакнула карточка с номером одиннадцать. Тут же он оказался рядом с этим стеллажом, со стыдом подумав, что информации-то тут валом, а вот до применения дело не доходило. Нужный листок нашёлся быстро, выглядел он как копия страницы сайта, что-то было пропечатано чётко, а что-то уже расплывалось, но нужное слово нашлось. «Чёрт, всё-таки две».

В реальный мир вернули холодные капли, брызнувшие в его сторону.

— Какого…

Виктор оборвал матерную тираду, увидев перепуганного пацана лет двенадцати навскидку, замершего с кофтой, которую только что встряхивал. Выглядел он как мокрый воробей, несчастный мокрый воробей.

— Простите, я случайно.

Виктор лишь кивнул, возвращаясь к игре, убивавшей время. К остановке подъехал автобус, он грустно вздохнул: не его номер. Но отметил, что парнишка даже не приглядывался, только отжимал кофту и косился на непрекращающийся дождь. А лило хорошо, по дорогам уже текли реки. Дёрнуло же Виктора поинтересоваться.

— Пацан, тоже 67 ждёшь?

— Нет.

Виктор озадачился. Кроме уехавшего 61 и его 67 тут больше ничего и не ходило. Пацан мелкий, а уже почти ночь.

— Кто-то заберёт? — мальчик только зыркнул исподлобья, отодвинувшись подальше. — Да не убью ж тебя, а грабить нечего. Ночь уже, а ты тут один шляешься, проблемы ищешь. Другие автобусы тут не ходят. Чего ждёшь?

Мальчик недоверчиво молчал, но, выжав ещё лужицу из рукавов кофты, ответил:

— Жду, когда дождь закончится, а для автобуса денег нет.

Виктор сочувственно хмыкнул. С деньгами он помочь не мог, у самого только на проезд да макароны-чай и было. «Так-то плевать, не трёхлетка, подождёт да и побежит домой, — но что-то постукивало в голове, — а чёрт, ладно». Из-за поворота как раз выглядывал его родной грязно-белый НЕФАЗ, подмигивая фарой. Он поднялся, помахав рукой, чтобы его точно забрали, а не оставили, обдав грязной волной на прощание. Он беззаботно кинул пацану зонтик, который тот тут же поймал и замер, только смотря широко распахнутыми глазами. «Как тарелки», — усмехнулся Виктор.

— Иди уже, занеси его потом в пункт выдачи на Павленко, а то буду по ночам являться и требовать вернуть его, завывая.

Уже откуда-то из сумерек донеслось радостное «Спасибо, дяденька».

— Фу, дяденька, — недовольно покривился Виктор, — слово какое-то противное.

***

«Вот и кто придумал, что добрые поступки — это хорошо? Кому хорошо? Мне вот фигово, я мокрый и злой. Снова буду с неделю сопли на кулак наматывать. Добро — корень всех бед».

В порыве доброты парень как-то позабыл, что автобус не такси к дверям подъезда не довезёт, а высадит на остановке, от которой топать и топать. Вид родненькой, обшарпанной двери подъезда, дал сил ускориться. Даже ботинки зачавкали веселее, набирая комья грязи по дороге. Уже у самой двери, почти дёрнув её за ручку Виктор услышал мелодию. Тоскливая такая, будто скрипка плачет, красиво играли, но без опыта. Но тут же он тряхнул головой. «Скрипка-хуипка, глюки уже». Дверь приветственно скрипнула, оставив на ладони куски отваливающейся серой краски.

Уже на лестничной площадке на него кто-то налетел. Виктор неприятно впечатался в стенку лопатками, в глазах потемнело. Незнакомец вырвал из рук пакет и побежал вниз.

— Твою мать!

Парень попытался догнать его, но в глазах ещё плыло, и он только свалился на ступеньках, больно ударившись копчиком. Выступили злые слёзы. Ухватившись за перила, он подтянулся и побежал вниз. Шансов нагнать недограбителя уже не было, но не сидеть же на попе ровно. Толкнув на бегу входную дверь, Виктор никого уже не увидел на улице. Неясно было, даже в каком направлении бежать. По инерции пробежав пару метров, он закрутил головой, но подсказок мир не подкинул, и главное — ни одного человека. Когда не надо — пожалуйста, тишь да гладь. Пнув комок грязи, который совсем не обиделся, а только равномерно обернул ногу, парень уселся на скамейку. Он слепо уставился на табличку «Не рвать, пожалуйста», охранявшую придомовую клумбу, которую разбила тётя Зина из соседнего подъезда. Хорошая старушка, не вредная, в чужие дела не лезет, даже табличка у неё с пожалуйста. Виктор не понимал, что делать. В пакете был и телефон, и остатки денег, и ключ от дома, и даже паспорт. Звонить не с чего да и некому. В этот город он переехал недавно, квартиру снимал.

— Бомж, — выдал Виктор с нервной улыбкой.

— Зачем же так грубо, юноша, я предпочитаю — человек, не определившийся с местом жительства, а лучше совсем не заострять на этом внимания.

Виктор и не заметил, как к нему подсели, немолодой уже мужик в потрёпанной одежде, соломенной шляпе и со скрипкой в руках. Он постукивал смычком по грифу, и смотрел как-то… Будто смеялся над ним. Виктору он не понравился. А раз не нравится, то и отвечать незачем, пусть думает себе что угодно.

— А вы, юноша, не злитесь, сыграть вам для поднятия настроения?

— Не люблю музыку.

— Хм, тогда лучше расскажите, что случилось? Обычно просто так ночью не бегают.

А голос такой располагающий, Виктору вспомнился мальчишка с остановки, если он сам звучал так же, то теперь разделял реакцию пацана. Но столько скопилось за день, что подмывало рассказать хоть кому-то.

— День отвратительный, на работе снова был скандал: видите ли, привезли зелёный шарф, а она хотела бирюзовый, а читать, видимо, что заказываешь, необязательно. Потом зонт отдал, промок, а сейчас вот, — он махнул рукой куда-то в сторону, — пакет из рук вырвали. И самое дебильное — ему-то что с него? Телефон скоро сдохнет и не оживёт уже, а денег там… Одно название. А я теперь без дома, без документов, без телефона и без денег то есть бомж.

Легче не стало, Виктор смотрел на клумбу и хотел, чтобы всё как-нибудь закончилось. «А ведь замок со входа на крышу кто-то спёр, а новый так и не навесили, можно ведь и…»

Старик рядом засуетился, приговаривая: «Нет уж, нет, не так сразу, от я счас, счас, где же он». Он выворачивал карманы, между ним и Виктором росла горка всякой мелочи: жменя семечек, пара болтиков, металлические ешки, которыми раньше были завалены все дворы, пара леденцов, красный мелок и бумажки. Ненормальный старикашка с криком «Эврика!» вытащил из кармана треснутый компас и показал его Виктору. Но, не заметив восторга, нахмурился и всунул его в руки.

— Подержи-ка, что у нас тут. Ага, отлично!

Виктор не разделял его радости, компас явно был сломан, стрелка крутилась без остановки и ничего не показывала. Старик забрал компас, из горки мусора достал бумажку и мелок. Он что-то рисовал мелкими штрихами, постоянно отдаляя листок и прищуриваясь, будто с натуры рисовал.

— Так что вы, юноша, говорите, хотели бы поменять?

Старик начинал походить на психолога или больного, а ни тех ни других Виктор не любил.

— Ничего, я пойду.

— А всё же, — старик крепко схватил его за запястье, — из-за чего всё не так пошло?

Виктор не мог не смотреть в его бесцветные глаза, увязая будто в тумане. Против воли рот его сам открылся.

— Начерта я отдал зонт, не ждал бы, как дебил, на остановке, пока дождь стихнет, раньше бы пришёл, и не украли бы тогда пакет.

— Чёрта звать было необязательно.

Дед что-то дописал на листе и резко зачеркнул, припечатывая клочок на лоб Виктору. Туман заволок всё, а в следующий миг он уже сидел на остановке Павленко вместе с пацаном. Из-за поворота подмигивал автобус. «Приснилось?» Поднимаясь, он задержался, крепче сжимая зонт в руках. Плюнув на всё, шагнул в автобус. Двери закрылись, монеты легли на пластиковую крышку с углублением. В автобусе никого не было. Пока Виктор шёл в конец автобуса, он никуда не ехал. «Одного, что ли, везти не хочет, видно же, что никого нет больше».

А всё-таки что-то внутри ковыряло. Пацан подскочил, Виктор, заметив это краем глаза, прижался к окну. К парнишке пристала какая-то компания. В два шага оказавшись у открытой двери, он хотел спугнуть их, но автобус наконец двинулся. Виктор ударил по красной кнопке, крича водителю:

— Остановите!

Водитель резко тормазнул, зло выглядывая со своего места.

— Дебил, что ли? Я деньги не верну.

— Откройте дверь, — Виктор пнул её.

— Ненормальный, — отозвался водитель, но выпустил его.

Далеко они не отъехали, Виктор почти успел. Пацан дёргался, не желая им что-то отдавать, он попытался пнуть одного, но замер и осел на землю. Увидев кого-то бегущего к ним, парни разбежались. Плюхнувшись на колени прямо в грязь возле мальчика, Виктор похлопал его по щекам, но он не приходил в себя. Что-то тёплое струилось по колену, прижатому к боку мальчика. На руках осталась кровь, ярко-алая, она стекала в лужицу, окрашивая её. Виктора замутило.

— Так-так, нехорошо получилось.

Рядом на корточки присел старик. Внутри холодело от страха. «Не сон, не сон…» Всё казалось нереальным.

— Зачем вы это сделали?

— Я? Это ваш выбор, сами посудите, — старик положил перед ним тот клочок бумаги. На нём был красный человечек, а ниже зачёркнутое слово «клятва». — Когда-то в детстве вы обещали всегда помогать тем, кто слабее, это и дёрнуло вас зонт отдать. Маленькое затемнение этого обстоятельства, и вот уже вы его не отдаёте, как и хотели, новая линия, в которой вы уехали бы и раньше оказались дома без происшествий. А это, — он обвёл рукой мальчика, — кто ж знал о таких последствиях. Не смотрел бы в окно, так и сам бы не узнал.

Как просто он говорил, у Виктора челюсти сводило о равнодушия, хотелось что-то ударить или кого-то.

— Но-но, юноша, компас крутится и мел не закончился. Можно ещё шагнуть, но если так дорог этот человечек, то меняем только после этого момента. Так из-за чего всё пошло не так?

Виктор тонул в мыслях, не понимая, как всё вернуть как было, назад на скамейку, он бы нашёл выход. Что за старик перед ним? Если сначала он казался просто сумасшедшим, то теперь закрадывалась мысль — не дьявол ли перед ним?

— Верните назад, ничего не меняйте.

Бумажка скользнула на землю, на её место старик уложил новую, прямо на грудь мальчика. Перехватив мелок поудобней, он недовольно покосился на Виктора.

— Ну, юноша, та линия уже закончилась, в неё нельзя. Либо тут, либо говори, что менять.

— К подъезду, верни меня к подъезду, чтобы я поехал на лифте.

Виктор прижимал руки к ране мальчика, не в силах прекратить. Мел заскользил по листку, снова человек, снова зачёркнутое слово, прикосновение ко лбу, и туман.

На макушку свалилась крупная капля с козырька крыльца. Неприятно, отрезвляюще. Виктор обернулся, но старика нигде не было. «Я ведь уже…» Не закончив мысль, он шагнул внутрь, привычного отвращения от вида лифта не последовало. Парень пожал плечами и решил, что уже находился на сегодня, можно и проехаться. Кнопка вызова вмялась, нехотя возвращая форму. Лифт с гудением опускался, через пару минут он гостеприимно распахнулся, мигая лампочками. Виктор зажал свой этаж, немного ожидания, и он наконец окажется дома, в тепле и, ну, уютом это не назвать, просто в тепле. Но лифт мигнул лампочками и застыл, двери не открылись. Виктор пнул их, потыкал в кнопки, но ничего не произошло. Телефон откопался не сразу, но он лишь мигнул на прощание последним процентом заряда и тоже потух. Голову будто стягивало обручем, сжимало горло. Парень попробовал кричать, но голос быстро осип. Он осел в углу лифта.

— Всё хорошо, скоро кому-то понадобится поехать вверх или вниз, и они вызовут ремонтников. Всё хорошо, — парень повторял одно и то же, не останавливаясь.

— Хорошо? Я бы так не сказал, не дождёшься ты, кто ж знал, кто ж знал.

Тот же старик, разум заволокло злостью. Виктор неумело замахнулся, но ударил лишь стенку лифта. Боль поумерила пыл. Он решил не слушать странного мужика. Просто ждать, его достанут отсюда, обязательно. Покряхтев, старик снова уселся возле него, вытянув ноги и привалившись спиной к стенке. Лицо у него было умиротворённое.

— Достанут, конечно. Только ты ведь почему на лифтах не ездишь никогда? Мелкий ещё был, лифт закрылся неожиданно и увёз тебя на верхний этаж, а мама осталась внизу. Ты, может, и не помнишь, а страх остался. Я тут на листочке клаустрофобия зачеркнул, чтобы затемнить это. Не совсем то, но сработало.

Листок скользнул на пол: человечек и зачёркнутое слово. Ничего такого Виктор не помнил. После выплеска злости навалилась апатия.

— И почему же я помру?

— Разнервничаешься, и сердце не выдержит, вроде так, — старик глянул на компас и кивнул, — да, верно.

— Может, я разнервничаюсь, потому что вы мне бреда наговорили?

Удивление отразилось на лице собеседника. Он внимательнее всмотрелся в компас, закрутил его, наклоняя под разными углами. Виктору стало очень смешно, хриплый смех прорывался наружу. Старик смотрел с неодобрением.

— Так или не так, уже не важно. Так что…

Виктор перестал себя сдерживать, нервное хихиканье эхом отдавалось от стенок. Он не мог остановиться, стуча ладонью по полу.

— Всё не так, встреча моя с тобой — вот что не так, верни в момент, когда я увидел тебя, чтобы я послал к чёрту тебя и твои каракули и ушёл.

— Расчертыхался, — старик отвесил ему подзатыльник, это отрезвило. — Полегчало? Думай, осталось на один-два рисунка не больше. Куда и как? Чтобы я подобрал, что рисовать.

Виктор перебирал варианты, всё теперь казалось не таким. Вдруг он задержится во дворе, любуясь клумбой, а вор тогда вырвет сумку у какой-нибудь старушки, а та помрёт. А ведь если бы старик не подошёл, он собирался на крышу… Сейчас Виктору совсем не хотелось умирать, но тогда могло не хватить сил. «Когда не можешь найти ответ, отвлекись, он придёт сам», — так ему отец говорил в детстве.

— Почему слово нужно всегда?

— Потому что в начале было слово, — ответил старик так, будто вопрос был самым глупым. — Надумал?

— Так и верните в момент, когда я вас увидел.

Собеседник зажевал губу, всё же обдумывая предложение, но отрицательно мотнул головой.

— Не годится, говорил же, в ту линию уже нельзя, закончилась она. Понимаешь, каждое решение — новая линия, а старая обрывается за ненадобностью. Если в оборванную тебя вернуть всё равно умрёшь. И выйдет, я зря время потратил.

— А если я не буду помнить, совсем, как в первый раз? Если то же сделаю, то и ч… — захлопнув рот на полуслове под осуждающим взглядом, Виктор прокашлялся и продолжил, — то и ладно, а если повезёт, что-то хорошее выйдет.

Огрызок мелка забегал по листу. Последний штрих, ко лбу, туман.

Виктор не знал, сколько он сидел на скамейке у подъезда. На клумбу уже тошно было смотреть, он шагнул к доске объявлений. Кто ими ещё пользуется? На ней висел единственный листок, мелким округлым почерком было выведено: «Возьмите, если нуждаетесь, положите, сколько не жалко, для других». И приписка — Зинаида. К столбику примотана скотчем коробочка, в ней лежала одинокая монетка. Виктор вытащил её — десять рублей. Странная всё-таки эта тётя Зина, добрая слишком. Всё заберут, а ничего не положат, ясно же и так. Парень хотел вернуть монетку, но его отвлёк вопрос.

— Цветочками любуетесь, юноша?

На скамейке сидел старик в потрёпанной одежде с мятой соломенной шляпой рядом и скрипкой в руках. Он был улыбчивым и безобидным на вид, но Виктору не понравился. Парень решил отдать монетку, может, хоть старику она пользу принесёт. Она глухо шлёпнулась, отблёскивая светом фонарей.

— Э нет, юноша, мне за просто так ничего не нужно.

Смотря, как тот скрюченными пальцами пытается подцепить кругляш, Виктор не понимал такого упрямства.

— Тогда сыграйте мне, будет не за просто так.

Монетку оставили в покое. Старик прижал скрипку к подбородку, поднял смычок. Виктор подумал, что ничего не выйдет, куда в таком возрасте смычком орудовать. Но под плавными движениями полилась мелодия.

В голове всплыла картинка маленькой комнаты, вот она была уютной. Отец, стоя у окна, будто гладит скрипку смычком, а музыка ручейками растекается по комнате. Так это себе представлял маленький Витя. Папа виделся волшебником, а звуки — магией, а скрипка, конечно, была волшебной, самой что ни на есть волшебной. Вспомнил, как гладил пальцем бок отложенной отцом скрипки, мечтая когда-то стать, как папа, — волшебником. И чтобы всем так же становилось тепло и весело уже от его музыки.

— Папа, а как так получается, что хорошо от музыки?

— Душа радуется, оттого и тебе радостно. Надежду музыка дарит тем, кто слушать умеет.

— А я смогу так же?

— Конечно, Витя, лучше сможешь.

Глаза защипало. Виктор и не заметил, что старик уже не играл, а только смотрел на него с хитрым прищуром. Он неловко улыбнулся и пару раз хлопнул в ладоши.

— Красиво, хоть и видно, что давно не играли.

— Неужто талант растерял? Экое дело, а раньше мастером называли. А вы, юноша, обязаны уметь, раз замечания такие раздаёте.

— Умею… Умел. Перестал, но, может, зря, — в самом деле когда-то он променял мечту на то, что сможет его обеспечить. Только толку, если счастья ни на грамм это не принесло.

Старик поднялся, стряхнув монетку в карман. Придав шляпе подобие формы, натянул её на голову.

— Тогда вам она нужнее, — он сунул скрипку в руки Виктора, — пожалуй, буду рисовать, в этом я тоже был неплох, чай, хоть этот талант не потерял.

Виктор смог лишь растерянно крикнуть вслед старику «Спасибо». Теперь казалось, что проблема не так уж и велика. Наверняка у тёти Зины есть номер хозяйки квартиры, а телефон и так менять надо было, побудет с месяц без интернета, говорят, полезно. Паспорт восстановит, а денег там считай и не было.

***

— Спасёт он меня, как же, — пробухтел старик, — а потом ещё разок спасёт, что б уж наверняка.

— Ну, влез ты, теперь ещё сотню лет накинули. Доволен? — рядом из ниоткуда появилась девушка в деловом костюме.

— Очень доволен, дорогая, даже представить не можешь. Получилось же, а вы на него рукой махнули.

Девушка недовольно цокнула, села на лавочку, сметя с неё несуществующие пылинки.

— Он все удачные линии сам загубил, запыхались помогать, что ни сделаем, всё напрасно. Вариантов не оставалось, так смысл на него силы тратить, когда можно другим помочь. Нас не так уж много.

— Раз получилось, значит, не все.

— Осёл упрямый, ты ведь признал вину. Всего-то на пару веков и сослали сюда, походил бы, побродил да и вернулся. Но нет, тебе ведь нужно какого-то скрипача выручать. Вот зачем?

— Ой, наговорила столько, что у старика голова заболела, пожалей, — поняв, что от неё шуточками не отвертеться, он продолжил серьёзнее, — я признал, что нарушил правила, потому что глупо отрицать правду. Но вина, нет, дай хоть сто шансов, поступил бы так же. Накинули ещё года? И ладно, больше сделать успею. А это не какой-то скрипач, он будет музыку сочинять. Надо мне как-то себя развлекать тут? А современную я не люблю, буду его слушать. А там не угадать, кому он поможет.

Девушка постукивала ноготками по подлокотнику, не смотря на друга. Вскоре она легко поднялась.

— Вообще тебе двести лет дали за то, что упёр мелки судьбоносные. Но за вытягивание безнадёжного, предложила половину снять, согласились. Но ещё раз что-то учудишь, помогать не стану. Надоел ты мне.

— Спасибо.

Девушка только фыркнула, растворяясь в воздухе.

— А я всё равно учудю.