Ki4yA

Один подвижник как-то сказал, что всякий православный христианин может поведать свое Евангелие, свою Радостную Весть о встрече с Богом. Конечно, никто не сравнивает такие свидетельства с книгами апостолов, своими глазами видевших Сына Божия, жившего на земле. И всё же мы, хоть и немощные, грешные, но Его ученики, и нет на свете ничего более прекрасного, чем созерцание поразительных действий Промысла Спасителя о нашем мире. (с) Несвятые Святые, митрополита Тихона (Шевкунова)

Добрый день. Знаю, что на Пикабу есть немало православных пользователей. Всех нас Бог привел тайным образом в лоно церкви, однако у каждого этот призыв был свой, уникальным. Каждый из нас может рассказать свое Евангелие, как сказано выше. И в этом посте, хотелось бы, обсудить с православными участниками, братьями и сестрами, эту тему. Как с вами это произошло? Какая жизнь была до? Что стало после?

Как зачинщик, начну первый:

Моя семья не была никогда очень верующей. Мужчинам в семье было все равно и на церковь, и на Бога. Женщины верили, но делали это в душе. В церковь ходили только по большим праздникам, такие как Пасха, но помимо Бога, ещё верили и в гадалок, и в знаки на небе, и в предсказания, и в сны (что в православии несовместимо). Меня, естественно, ни Бог, ни церковь никак не интересовали. Крещен был, как и многие, из-за хайпа. Монастырь у нас находился неподалеку нашего дома. Регулярно были слышны колокола, но ни смотря на близость к церкви (физическую), я никогда не обращал внимание на неё. Для меня её будто не существовало, даже ни смотря на огромную территорию монастыря и высокие стены, массивные ворота, высокие золотистые купола. Хотя каждый раз я проходил мимо неё. Попы, монахини иногда встречались, но те молча проходили мимо, а я старался на них даже не смотреть. Мне было удобно делать вид, что их здесь нет. Батюшек и монахов, по какой-то причине, боялся и избегал. В церковь без родных я не заходил. В храме бывал только на Пасхе, на пять минут, постоять и посвятить куличи, а потом мы уходили, забывали о Боге и ели шашлык, обсуждали в этот день воскресный дела суетные и мирские.
Когда закончил школу, поступил в университет, то я вообще перестал ходить даже на Пасху. В моем окружении не было людей верующих, все что было связано с церковью вызывало у меня ощущение "кринжа". Помню, когда меня затаскивали родные на Пасху, я шел недовольный, понимая, что потрачу это время впустую и мог просто поесть пасхи с яйцами неосвященные, или вообще их даже не есть. Не было благоговейного отношения ни к Богу, ни к этому празднику. Это было обычным днем с самой обычной трапезой, но только чуть праздничной, потому-что был шашлык и родные собирались в этот день вместе.
Помню на работу пришел к нам батюшка, с певчими. Руководство пригласило его освятить помещения. Работал (и работаю) техническим специалистом, на заводе, в небольшом отделе на несколько человек. Когда батюшка зашел к нам в кабинет и начал кропить все вокруг, то я отводил вместе со всеми взгляд, ехидно усмехался, а когда он ушел, активно вступил в разговор, полный сарказма и смеха.

Но когда произошел переломный момент?

После 2022 г. Я перебрался из одного места в другое, по вынужденным обстоятельствам. Там моя вторая половинка (тоже не особо верующая) предложила сходить на Пасху, посвятить куличи. Если бы не поехал с ней, то поехала бы сама, поэтому согласился. Все это ещё оставалось формальностью, но тогда я хотя бы пошел в храм. Затем Бог так управил, что вернулся обратно на родину, и не зря.

Именно вернувшись домой, (через какое-то время) начали происходить непростые события. Мы не знали, где искать помощи и первое, что приходит в голову, когда другие люди тебе не могут помочь или отказываются, это идти в храм. Сперва это было через силу, неохотно. Я небрежно стоял, закатывая глаза от недовольства. Когда все крестились и кланялись - я напоказ этого не делал. Всем своим видом я давал понять, что находиться мне здесь не хочется, и лучше эти 3 часа я займусь чем-то другим. Это было настоящим мучением. Когда служба заканчивалась, то я нетерпеливо пулей вылетал за двери и раздраженный шел домой. Но идти было необходимо, так как действительно человек здесь был бессилен, а только Бог, которому я тоже не верил... но зато верила моя вторая половина (но и ей давалось непросто простоять на целой службе стоя).

Чудеса преображения начали происходить после посещения в один из дней монастырской лавки. Мы вошли купить что-то необходимое... не помню что... то ли икону домой, то ли свечи, то ли первую лампаду в дом (своих икон у нас не было. Были родственников, которые лежали в пыльном ящике, мы их достали и поставили на места, но это было не нашим). Первая лампадка, кстати, привела меня в ужас... "Как она должна гореть весь день?! Это же опасно! Это открытый огонь, не позволю!". Договорились, что будем гасить, когда дома никого не будет. Сейчас 50/50. Гасим, когда уходим надолго, так как дома есть животное (маловеры... эх...), но потом начали все больше доверять Богу, оставлять лампадки даже когда уходим на долгие службы, за покупками в город и т.д.
Так вот... в лавке я осматривал все от нечего делать. А я был любитель кожаных изделий (и вообще любых натуральных вещей)... мне нравилась качественная кожаная обувь, сумки, перчатки и прочие вещи. Заметил я красивый пояс (а у меня как раз не было тогда хорошего пояса). Кожаный, с хорошей тяжелой бляхой из латуни, из тиснением с молитвами на церковнославянском... не знаю... у меня возникло сильное желание его купить. Он стоил дорого и многие прихожане, я уверен, не могли просто так его позволить, но у меня с моей зарплатой (и ещё в таком раннем возрасте) эта возможность была раз плюнуть. Я его купил. Сперва просто носил. Потом начал носить даже напоказ из какой-то гордыни (потом перестал носить напоказ, понимая, что это нездорово и это странное желание, бесовское). Потом начал вникать в смысл написанного, думая, а вдруг спросят и я тогда попаду в неудобную ситуацию. На поясе была молитва 50-го псалма и Животворящему Кресту, а на тяжелой бляхе "Спаси, Господи, люди Твоя и благослови достояние Твое" с изображением церковных куполов и крестов. Потом я начал вникать в духовные проблемы, которые касались и нас. В интернете. Мир для меня перевернулся. Я начал пробовать молиться, доверять и любить Бога. И все это очень тяжело давалось. Но знаете как говорят: "Если даже вы это делаете без любви, то Бог, видя ваши старания, даст непременно вам эту любовь". И вот... наверное... только недавно я начал чувствовать эту любовь к Христу, понимая, что наверное уже не смогу без него. И очень надеюсь, что не предам его после.

Я полностью изменился. Человек, который беспокоился за каждую копейку, жмотился отдать даже малые деньги людям которые нуждались, стал проявлять хоть какую-то милость к людям, которых к нам посылал Бог. А там дальше была первая настоящая Пасха. Ночная служба, мысли о Боге, минимум куличей и больше духовного смысла... а ещё я впервые попытался поститься (пост держали неделю под конец, как новоначальные)... и даже спустя неделю отказа от непостной пищи... эти обыкновенные яйца были наслаждением. Обычно было тяжело доедать уже на половине, а тут мы съели все (уже с меньшим усилием). Затем пошел следующий пост... он дался легче с Божьей помощью. По гордости, я даже вне устава, пробовал себя на сухоядении (Бог не наказал меня за самоуправство, ведь по-хорошему нужно благословение, но за это я исповедовался).

Набили мы и шишек на начале духовного пути. А затем мы нашли себе духовного отца (и давно искали). Сперва я хотел напроситься в духовники к самому архимандриту, насельнику целого монастыря! Просто, больше никого мы и не знали... да и по гордости. Но потом, по его совету, мы несколько раз помолились, чтобы Бог дал сам духовника. И вот когда мы решили пригласить батюшку посвятить дом, я решил довериться Богу со словами: "Кто приедет, тот и будет духовником". Приехал батюшка с ростом богатыря, но добрый и очень духовный, скромный человек. Мы посидели за постным столом, поговорили. Но в духовные чада он нас не взял. Он боялся ответственности перед Богом, говорил что недостоин, сам грешен и только учиться. Потом мы снова решили пойти к архимандриту, а тот дал на раздумье нам срок две недели. Если за две недели не найдут себе духовника, то возьмет. А что потом? Потом, долго не думая, мне наверное подумалось: "Раз Бог дал уже, чего носом вертеть?". Попросились ещё раз к богатырю. И на этот раз он согласился. Растворились за это время и иллюзии (благодаря духовному отцу), возникло понимание, что священники - это тоже люди, как и мы, грешные и обычные. А церковь - это лечебница, корабль для спасения, куда приходят духовно больные люди, чтобы Иисус исцелил их слепоту, беснование, слабость.
Он и нам рассказывал, как пришел к Богу. И архимандрит. Их истории очень интересные. Одна построена была на треш фильме, который он посмотрел в молодости. Эта кинокартина ему показалась таким абсурдом, что он в итоге, обратился к первоисточнику - Библии, которую принесли ему сектанты, которые ходили тогда по двое и предлагали духовную литературу. А другая на мысли, посреди благоустроенной квартиры, с брендовыми вещами, с хорошими автомобилями: "А что дальше?"

P.S. Все беседы не по теме сразу блокируются. Пользователь улетает в бан.
Убедительная, человеческая, адекватная, просьба. Не лезть в тему, если вы её не поддерживаете (или если вас крутит/вертит/воротит/ломит от неё). Теги проставлены для людей православных, сообщество - Православие. Думаю все очевидно. Пройдите молча, пожалуйста, если повезло или неповезло вам попасть на этот пост, по странным стечением обстоятельств.

Слышал про одного батюшку, который полностью живет на деньги одного богатого благотворителя. Он обеспечивает и храм всем необходимым, и семью батюшки. И на личные нужды, и на нужды храма деньги большие. Столько не зарабатывает большинство. Южные регионы.

Так вот: если ты находишься в обществе богатых людей, то ты уже беден не будешь. Если эти люди тебя уважают, любят, или просто дают милостыню священнику, чтобы зачлось, то ты в их окружении уже бедным не будешь. И он не патриарх, а обыкновенный иерей со своей церквушкой, насколько я понял. Чем он зацепил богатея - мне неизвестно.
Но не у всех батюшек, конечно же, есть такие благотворители. И даже если вы узнаете, что батюшке отчисляют крупные суммы, то судить преждевременно не стоит. Одна из заповедей Христа: творить милостыню тайно так, чтобы только Отец знал. Если кто-то из них построит воскресную школу, больницу, раздаст бедным, то вы об этом не узнаете, скорее всего.

В комментариях сбрасывали вид католической и православной церкви, но не каждая православная церковь обладает богатым внутренним убранством (как в анекдоте церковном: ученые выясняли, как святая вода сохраняет свежесть спустя долгое время. Пришли к выводу: из-за ионов серебра на кресте, опускаемом при чине освящения. Только вот крест у батюшки деревянный), так и не каждая католическая церковь бедна.

Да и я сам грешен. У меня лежит дома дорогой Псалтырь (кожаный, с теснением, небольшой. Сумма на 4 цифры), иконы, ладан из Греции, и т.д. Я молчу про то, что я пользуюсь просто в мирском: сапоги хорошие брендовые, другая обувь, одежда, пылесос (хотя мог обойтись просто обычным советским), другая техника, жене стараюсь лучшее взять, собака породистая (хотя мог завести дворнягу). Разве что на пищу выходит мало денег, так как 200+ дней в году - это овощи, немного рыбы.

Как я при таком могу кого-то осудить, если сам вот горю в грехе? Если кто-то из людей жертвует большую часть дохода на милостыню, оставляет себе крохи, носит рванье, то вы истинный, наверное, помазанник Божий. Но на улице не встречались, пока, такие блаженные люди.

P.S. На комментарии не отвечаю.

ПРИТЧА «ЛИСА И МОЛОКО» ИЗ ПРОЛОГА
В Египте, где в глубокой христианской древности было много великих монастырей, один монах дружил с неученым бесхитростным крестьянином-феллахом. Однажды крестьянин сказал монаху:

— Я тоже почитаю Бога, сотворившего этот мир! Каждый вечер я наливаю в миску козьего молока и ставлю его под пальмой. Ночью Бог приходит и выпивает мое молочко. Оно Ему очень нравится! Ни разу не было, чтобы в миске хоть что-нибудь осталось.

Услышав эти слова, монах не мог не рассмеяться. Он добродушно и доходчиво объяснил своему приятелю, что Бог не нуждается в козьем молоке. Однако крестьянин упрямо настаивал на своем. И тогда монах предложил в следующую ночь тайком проследить, что происходит после того, как миска с молоком остается под пальмой.

Сказано — сделано: ночью монах и крестьянин затаились неподалеку и при лунном свете скоро увидели, как к миске подкралась лисичка и вылакала все молоко дочиста. Крестьянин как громом был сражен этим открытием.

— Да, — сокрушенно признал он, — теперь я вижу — это был не Бог!

Монах попытался утешить крестьянина и стал объяснять, что Бог — это Дух, что Он совершенно иной по отношению к нашему миру, что люди познают Его особым образом… Но крестьянин лишь стоял перед ним, понурив голову, а потом заплакал и пошел в свою лачугу.

Монах тоже направился в келью. Но, подойдя к ней, он с изумлением увидел у двери Ангела, преграждающего ему путь. Монах в страхе упал на колени, а Ангел сказал:

— У этого простого человека не было ни воспитания, ни мудрости, ни книжности, чтобы почитать Бога иначе, чем он это делал. А ты со своей мудростью и книжностью отнял у него эту возможность. Ты скажешь, что, без сомнения, рассудил правильно? Но одного ты не ведаешь, о мудрец: Бог, взирая на искреннее сердце этого крестьянина, каждую ночь посылал к пальме лисичку, чтобы утешить его и принять его жертву.

Автор, знаете...

Многие святые отцы и праведники говорят, что чем ближе к скорби, тем ближе к Богу. Иоанн Крестьянкин называет самыми лучшими годами своей жизни - тюремные ссылки, когда он ощущал особую близость к Богу. И отец Гавриил, настоятель Псково-Печерского монастыря, года своего отлучения от священства, тоже называет лучшими. По той же причине. Их молитва в этой годы была особо сильная.

В ВОВ носили бойцы иконки, пояски с 90-ым псалмом. И сейчас наши бойцы не редко берут в зону СВО иконы, эти же пояски, образы Спаса Нерукотворного.
Война это, конечно, плохо. А особенно, когда христиане убивают христиан. И иконы эти берутся не ради того, чтобы убить как можно больше врагов, а чтобы человеку было проще молиться, обращаясь к образу на иконе: за спасением тела и души (а особенно души, когда смерть рядом).
А вот фрагмент из биографии отца Алипия, ветерана ВОВ, дошедшего до Берлина:
«Меня спрашивали: почему такой красивый мужчина ушел в монастырь? Вот, говорят, он был тяжело ранен, потерял возможность продолжения рода… Как–то он сам коснулся этой темы и сказал мне: «Савва, это все разговоры пустые. Просто война была такой чудовищной, такой страшной, что я дал слово Богу: если в этой страшной битве выживу, то обязательно уйду в монастырь. Представьте себе: идет жестокий бой, на нашу передовую лезут, сминая все на своем пути, немецкие танки, и вот в этом кромешном аду я вдруг вижу, как наш батальонный комиссар сорвал с головы каску, рухнул на колени и стал… молиться. Да–да, плача, он бормотал полузабытые с детства слова молитвы, прося у Всевышнего, Которого он еще вчера третировал, пощады и спасения. И понял я тогда: у каждого человека в душе Бог, к Которому он когда–нибудь да придет…»»

И я как человек, который близок очень к этой войне, подтверждаю: молитва действительно в такие непростые времена очень сильная.
И конечно, помимо молитвы, необходимы и дела. Вера без дела мертва.

Комментаторы, осуждающие вас, далеки от этой скорби. Пока что. Но нельзя исключать, что когда спасения не последует от людей, то они будут молиться Богу.

Добрый день.

Пост создан, чтобы разбить мифы о духовенстве и христианстве. Дать взглянуть читателям то, что происходит по ту сторону "фронта". Ведь обычно все представляют жадных, бессовестных попов, эксплуатирующих бюджет, кошельки прихожан, землю государственную, умы и годы молодого поколения. И прочий вздор без разбора, который ходил в газетах Советского Союза, и теперь распространяются и сейчас (зачастую не меняя даже формулировки).

И лучший пример для этого поста - отец Алипий, наместник Псково-Печерского монастыря. Вся информация для этого поста была взята из книги "Несвятые святые" архимандрита Тихона (Шевкунова). Сам Тихон не застал наместничество отца Алипия, но застал монахов, которые знали архимандрита. Далее фрагменты из книги:


Говоря о себе, Великий Наместник Псково–Печерского монастыря отец Алипий во всеуслышание провозглашал: «Я — советский архимандрит». Иван Михайлович Воронов — так звали архимандрита Алипия до пострига — четыре года воевал на фронтах Великой Отечественной и прошел путь от Москвы до Берлина. А потом еще тринадцать лет держал оборону Псково–Печерского монастыря, защищая его от государства, за которое когда–то проливал кровь.

И на той, и на другой войне отцу Алипию пришлось сражаться не на жизнь, а на смерть. Тогдашнему Первому секретарю ЦК КПСС Никите Хрущеву во что бы то ни стало нужна была великая победа. Не меньшая, чем Победа его предшественника, чьей славе он мучительно завидовал. Для своего триумфа в грядущих битвах Хрущев остановил выбор на тысячелетней Русской Церкви и, объявляя ей войну, торжественно пообещал перед всем миром, что скоро покажет по телевидению последнего русского попа.

В те годы вся гонимая Русская Церковь следила за исходом этого неравного поединка. Вести из Печор передавались из уст в уста, а позже участники и очевидцы тех событий записали свои свидетельства.

Зимним вечером в кабинет отца Алипия вошли несколько человек в штатском и вручили официальное постановление: Псково–Печерский монастырь объявлялся закрытым. Наместнику предписывалось уведомить об этом братию. Ознакомившись с документом, отец Алипий на глазах у чиновников бросил бумаги в жарко пылающий камин, а остолбеневшим посетителям спокойно пояснил:
— Лучше я приму мученическую смерть, но монастырь не закрою.
К слову сказать, сожженный документ являлся постановлением Правительства СССР и под ним стояла подпись Н. С. Хрущева.
Историю эту описал очевидец — преданный ученик Великого Наместника архимандрит Нафанаил.
Сам я отца Алипия в живых не застал. Но вести речь о Псково–Печерском монастыре, не упомянув о нем, попросту невозможно.

Господь не любит боязливых. Этот духовный закон как–то открыл мне отец Рафаил. А ему, в свою очередь, поведал о нем отец Алипий. В одной из проповедей он говорил: «Мне приходилось быть очевидцем, как на войне некоторые, боясь голодной смерти, брали с собой на спину мешки с сухарями, чтобы продлить свою жизнь, а не сражаться с врагом; и эти люди погибали со своими сухарями и не видели многих дней. А те, которые снимали гимнастерки и сражались с врагом, оставались живы».
Когда пришли отбирать ключи от монастырских пещер, отец Алипий скомандовал своему келейнику:
— Отец Корнилий, давай сюда топор, головы рубить будем!
Должностные лица обратились в бегство: кто знает, что на уме у этих фанатиков и мракобесов?!
Сам же наместник знал, что отдает подобные приказы не на воздух. Однажды, когда в очередной раз пришли требовать закрытия монастыря, он без обиняков объявил:
— У меня половина братии — фронтовики. Мы вооружены, будем сражаться до последнего патрона. Посмотрите на монастырь — какая здесь дислокация. Танки не пройдут. Вы сможете нас взять только с неба, авиацией. Но едва лишь первый самолет появится над монастырем, через несколько минут об этом будет рассказано всему миру по «Голосу Америки». Так что думайте сами!
Не могу сказать, какие арсеналы хранились в монастыре. Скорее всего, это была военная хитрость Великого Наместника, его очередная грозная шутка. Но, как говорится: «в каждой шутке есть доля шутки». В те годы братия обители, несомненно, представляла собой особое зрелище — больше половины монахов были орденоносцами и ветеранами Великой Отечественной войны. Другая часть — и тоже немалая — прошла сталинские лагеря. Третьи испытали и то и другое.

В те годы остервенелой антирелигиозной пропаганды представления о монастырях у большинства наших сограждан были совершенно дикими. Поэтому отец Алипий не удивлялся, когда ему задавали самые вздорные вопросы. С добродушным юмором, неотразимо доходчиво он приоткрывал перед людьми их простодушие и неразумное доверие грязной лжи и нелепым измышлениям.

Как–то группа экскурсантов, искренних советских людей, остановила отца Алипия на пороге храма. В порыве праведного гнева они потребовали рассказать правду об эксплуатации высшим духовенством простых монахов, о притеснениях и вообще — об ужасах монастырской жизни, вычитанных ими из газет. Вместо ответа отец Алипий загадочно спросил:
— Слышите?
— Что — слышите? — удивились экскурсанты.
— Что–нибудь слышите?
— Слышим, как монахи поют.
— Ну вот! Если б худо жили, то не запели бы.
Коммунист, гость из Финляндии, в присутствии своих советских друзей задал отцу Алипию фирменный вопрос атеистов того времени:
— А не объясните ли вы, почему космонавты в космос летали, а Бога не видели?
Отец архимандрит участливо заметил ему:
— Такая беда может и с вами случиться: в Хельсинки бывали, а президента не видели.

Внизу на площади сразу собиралась толпа паломников, экскурсантов и жителей Печор. Дискуссии о вере или просто общение с отцом Алипием могли длиться часами. Всякий раз при этом наместник не упускал возможности помочь тем, кто обращался к нему с житейскими просьбами. И хотя тогда действовал категорический запрет на то, что называется церковной благотворительностью, отец Алипий поступал в этом вопросе лишь так, как считал необходимым. Вот что вспоминает архимандрит Нафанаил:

«Отец Алипий всегда помогал нуждающимся, раздавал милостыню, много просящих получали от него помощь. За это немало пришлось ему претерпеть. Отец Алипий защищался словами Священного Писания о необходимости оказывать дела милосердия и утверждал, что дела милосердия не могут быть запрещенными, это неотъемлемая часть жизни Святой Православной Церкви».
А вот воспоминания дьякона Георгия Малкова, тогда молодого искусствоведа, часто приезжавшего в Печоры: «Заповедь о любви к ближнему архимандрит Алипий стремился исполнить в своей собственной жизни. Многие больные, неимущие, а также каким–либо образом материально пострадавшие нередко получали от него посильную, а порой и немалую помощь.
Под балконом его наместничьего дома часто видели калек, убогих, самых разных обойденных судьбой людей. И наместник, несмотря на постоянные запреты властей, помогал им чем мог: кого кормил, кого лечил, кому помогал деньгами, а когда под руками их не было, шутил: «Еще не готовы — сохнут! Приходи–ка, раб Божий, завтра!»
В некоторых случаях размеры помощи были весьма значительными: наместник помогал заново отстроиться погорельцу, а при падеже скота давал денег на покупку коровы. Узнав однажды, что неподалеку, в Изборске, у известного местного художника П. Д. Мельникова по несчастной случайности сгорел дом, он отправил ему довольно крупный по тем временам денежный перевод: «Хоть на первое время»».

Как–то Псковскую область посетила сановная и очень влиятельная дама — министр культуры Фурцева со свитой столичных и областных чиновников. От этой дамы в те годы трепетали многие, и не только деятели культуры. Как водится, ей устроили посещение Псково–Печерского монастыря. Но отец Алипий, зная о ее деятельности от своих друзей–художников и о патологической ненависти министерши к Церкви, даже не вышел ее встречать — экскурсию провел отец Нафанаил.
Высокая делегация уже направлялась к выходу, когда Фурцева увидела наместника, стоявшего на балконе и беседовавшего с собравшимися внизу людьми. Дама решила проучить этого дерзнувшего не выйти ей навстречу монаха. А заодно — и преподать областному руководству наглядный урок, как следует решительно проводить в жизнь политику партии и правительства в области противодействия религиозному дурману. Подойдя поближе, она, перебивая всех, крикнула:
— Иван Михайлович! А можно задать вам вопрос?
Отец Алипий досадливо посмотрел на нее, но все же ответил:
— Ну что ж, спрашивайте.
— Скажите, как вы, образованный человек, художник, могли оказаться здесь, в компании этих мракобесов?
Отец Алипий был весьма терпелив. Но когда при нем начинали оскорблять монахов, он никогда не оставлял этого без ответа.
— Почему я здесь? — переспросил отец Алипий. И взглянул на сановную гостью так, как когда–то всматривался в прицел орудия гвардии рядовой артиллерист Иван Воронов. — Хорошо, я расскажу… Вы слышали, что я на войне был?
— Ну, положим, слышала.
— Слышали, что я до Берлина дошел? — снова спросил отец наместник.
— И об этом мне рассказывали. Хотя не понимаю, какое это имеет отношение к моему вопросу. Тем более удивительно, что вы, советский человек, пройдя войну…
— Так вот, — неспешно продолжал отец наместник. — Дело в том, что мне под Берлином… оторвало… (Здесь Иван Михайлович Воронов высказался до чрезвычайности грубо.) Так что ничего не оставалось, как только уйти в монастырь.
После повисшей страшной тишины раздался женский визг, потом негодующие восклицания, крики, угрозы, и члены делегации во главе с важной дамой понеслись по направлению к монастырским воротам.
Через час наместника уже вызывали в Москву. Дело пахло нешуточными проблемами. Но на все вопросы отец Алипий спокойно и обстоятельно отвечал:
— Мне был задан конкретный вопрос. И я на него так же конкретно и доступно — чтобы наша гостья наверняка поняла — дал ответ.

Этот знаменитый и, мягко говоря, нетривиальный ответ в дальнейшем стал причиной разного рода сплетен и догадок. Савва Ямщиков, известный реставратор и искусствовед, пользовавшийся добрым расположением отца Алипия, рассказывал:
«Меня спрашивали: почему такой красивый мужчина ушел в монастырь? Вот, говорят, он был тяжело ранен, потерял возможность продолжения рода… Как–то он сам коснулся этой темы и сказал мне: «Савва, это все разговоры пустые. Просто война была такой чудовищной, такой страшной, что я дал слово Богу: если в этой страшной битве выживу, то обязательно уйду в монастырь. Представьте себе: идет жестокий бой, на нашу передовую лезут, сминая все на своем пути, немецкие танки, и вот в этом кромешном аду я вдруг вижу, как наш батальонный комиссар сорвал с головы каску, рухнул на колени и стал… молиться. Да–да, плача, он бормотал полузабытые с детства слова молитвы, прося у Всевышнего, Которого он еще вчера третировал, пощады и спасения. И понял я тогда: у каждого человека в душе Бог, к Которому он когда–нибудь да придет…»»

Однажды вечером, когда монастырские ворота были давно закрыты, к отцу наместнику прибежал перепуганный сторож и сообщил, что в монастырь ломятся пьяные военные. Позже выяснилось, что это были выпускники Псковского десантного училища, бурно праздновавшие окончание родного учебного заведения. Несмотря на поздний час, молодые лейтенанты требовали незамедлительно открыть им все храмы монастыря, устроить экскурсию и дать разобраться, где прячут своих монашек окопавшиеся здесь попы. Сторож с ужасом поведал, что пьяные офицеры уже раздобыли огромное бревно и в эти минуты, используя его как таран, выламывают ворота.

Отец Алипий удалился в свои покои и вернулся в накинутом на рясу военном кителе с рядами боевых орденов и медалей. Закутавшись поверх мундира в монашескую мантию так, чтобы регалий не было видно, он направился вместе со сторожем к Святым воротам.
Еще издалека наместник услышал, что монастырь штурмуют не на шутку. Подойдя, он велел сторожу открывать засовы. Через мгновение толпа разгоряченных лейтенантов, человек десять, влетела в обитель. Они угрожающе сгрудились вокруг закутанного в черную мантию старика–монаха, наперебой требуя показать монастырь, не устанавливать на советской земле свои церковные законы и не скрывать от будущих героев общенародное музейное достояние.
Отец Алипий, склонив голову, выслушал их. А потом поднял взор и скинул мантию… Лейтенанты вытянулись и онемели. Отец Алипий грозно оглядел всех и потребовал у близстоящего офицера его фуражку. Тот покорно отдал ее монаху. Отец Алипий убедился, что на внутренней стороне околыша, как и положено, нанесена чернилами фамилия офицера, и, развернувшись, направился к своим покоям.
Протрезвевшие лейтенанты поплелись за ним. Они бормотали извинения и просили вернуть фуражку. Молодые люди уже начинали догадываться, что впереди у них серьезные неприятности. Но отец Алипий не отвечал. Так юные офицеры дошли до дома наместника и в нерешительности остановились. Наместник открыл дверь и жестом велел всем войти.
В тот вечер он допоздна просидел с ними. Угостил так, как мог угощать только Великий Наместник. Сам провел лейтенантов по монастырю, показывая древние святыни и рассказывая о славном прошлом и удивительном настоящем обители. Напоследок он по–отцовски обнял каждого и щедрой рукой одарил молодых людей. Те смущенно отказывались. Но отец Алипий сказал, что именно эти деньги, собранные их бабками, дедами и матерями, пойдут им на пользу.

P.S. Это те фрагменты из истории отца Алипия, которые мне запали в душу при прочтении. Конечно, чтобы вместить всю жизнь великого наместника в книгу, мало только одного раздела. Но надеюсь, что и это малое, заставит что-то перещелкнуть в умах тех, кто сейчас пытается бороться даже самыми гуманными методами, с наследием архимандрита Алипия, ветерана ВОВ, художника и просто хорошего человека.

Отрывок был вычленен из книги "Василисса. Записки церковной продавщицы". Подслушал и записал Николай Кокухин, простым и незамысловатым языком.
Речь идёт про церковный ларек в подземном переходе, и про работницу-героиню этого ларька (время событий относительно недавнее, 10-15 лет назад). Василисса сталкивается с разными ситуациями: и бедными, и богатыми покупателями. И те кто просто приходил помолиться перед образами в ларьке, ничего не покупая; и богатые пары, которые приходили за золотой цепочкой в церковный ларек для своей собачки; и суеверные бабушки, которых героиня убеждала не ходить к гадалкам; и неудачные года, когда церковь оставалась должна поставщикам ювелирной продукции, уходя в убыток из-за краж и продаж.

Но речь идёт не об этом. Речь о хлебе, которым питаются все люди. И грешные, и святые. Этот пост, пожалуй, написан с надеждой, что один человек из тысячи изменит своё мнение и осуждения "Торговля в храмах - это бред. Чем ближе к храму с торгашами и жадными попами, тем дальше от Бога". И как правило, эти высказывания от людей, которые мало пребывали в храмах или не были там (и не участвовали никак в жизни храма). Но и пишу я это не с целью порицания, а с целью донести людям. Разбить клише, подобно в начале книги Несвятые Святые: студента-паломника, которого отправила бабушка в монастырь Псково-Печерский (сейчас известен как митрополит Тихон), отправили с утра на трудничество выгребать сточные ямы. И когда он в своем положении увидел двух монахов, прошедших мимо него, то подумал: "Ага, правда о них говорят, что попы эксплуатируют население, а сами ничего не делают" (1980 год, СССР. Монастырь благодаря своему близкому расположению к границам Эстонии ни разу не закрывался). Но только пробыв там больше, он понял сколько много обязанностей у монахов: и послушания (труд физический), и молитва, и т.д.

А вот собственно отрывок из Василиссы:
Наш храм находится в центре города; рядом — в трех-пяти минутах ходьбы — еще несколько храмов; прихожан поэтому у нас — кот наплакал. Доход ничтожный. А платить надо и батюшке, и диакону, и певчим, и рабочим, и сторожу, и поварихе. Кроме того, нужны средства, и немалые, на восстановление иконостаса, на роспись храма, на иконы, на облачение священнослужителей, на церковную утварь, на… Да мало ли расходов в храме, который недавно возвращен верующим.

Думали-думали все вместе и поняли, что без торговли не обойтись: открыли несколько киосков, в которых стали продавать свечи, иконы, духовные книги, а также крестики, лампады, кадило, ладан и прочие товары. Батюшка поставил человека, который стал этим заведовать. И дело пошло. Не мы первые, не мы последние, кто занимается торговлей.

Храм — духовный организм, и — по большому счету — он не должен заниматься торговлей. Но — жизнь заставляет. Не только у нас, в России, по всему миру картина примерно одинаковая. Греция, Болгария, Кипр, Грузия — везде идет торговля.

В Черногории, например, есть маленький монастырь. Чтобы иметь дополнительный доход, он открыл пекарню. Кроме того, у него есть большой сад с оливковыми деревьями это несколько тысяч литров прекрасного оливкового масла.

А монахи Святой Горы Афон разве воздухом питаются? У каждого монастыря свой источник дохода, а чаще не один, а несколько: недвижимость в больших городах, земельные угодья в разных частях Греции, операции с ценными бумагами, вкладывание средств в строительство гостиниц, коттеджей и т. д., и т. п. Одним словом, каждый выживает так, как может.

Наиболее зацепившая меня фраза выделена жирным шрифтом. Да, сейчас будут комментарии: "А вот посмотрите на него. И машина, и то, и се. И вот как храм благоустроен! Не бедствуют за счет бабулькиных денек!". Но сами подумайте: близкий спутник богатого человека, даже если он слуга, будет ходить в оборванном? Нет. Потому-что господин обеспечит его, чтобы он служил ему. Так и богатые люди, которые ходят в храм (а их не мало), не дадут ни своему духовному отцу пребывать на грани голода (если он сам этого не позволит), ни храму разрушиться. Но таких священников немного, особенно в небольших городах. Но нам кажется, что каждый второй такой, потому-что чаще бросается нам в глаза.

Я знаю священников (не монахов), которые не имеют даже дома. Или когда-то имели, но война(теперешняя) забрала и это. Люди и служат в храме, и пытаются подработать на стороне: дворником, сторожем. И пишу не с целью "пожалейте", а посмотрите на уровень смирения, кротости человека, который в воскресенье выходит весь в цветастом облачении, а в понедельник в свободное время выходит подметать дворы.