Ilya2xy4

Ты — бальзам на душу, почти засохшую, сучковатую. А вот видишь, теперь почечки появляться начали, листики даже, пусть желтоватые, маленькие и не много совсем… Но, так удобрять надо, сдабривать, поливать. Даже слезы подойдут. Спросишь, как так слезы? Вот будешь плакать, вдруг, не дай то боженька конечно, а я пить буду, с личика твоего, со щечек с ямочками, каждую слезинку целовать… Кап. И нет ее.

Ошибаться научу тебя, я хорошо умею. Ты нет, знаю. Научишся! Уже начала учиться, ошиблась почти что… Нет-нет, не много и мелко, а один раз и по-крупному, основательно, фундаментально.

Любовь — не ошибка.

Любовь это, когда просто за руку держишь, когда смотришь, когда ты на коленях у меня, а я, да, просто поцелую в шею. Чтобы сладкую глазурь кожи на губах ощутить на секунду, на две. На жизнь.

Еще, когда ты мне говоришь все что захочешь, любую замечательную и не очень чушь, любую чепуху, а я искренне абсолютно реагирую и с полной серьезностью. Отвечаю, не нахожу силы для ответов, а жду вопросов, фраз в пустоту, нападок, истерик даже. Впрочем, нет, истерик не надо, а если вдруг, то могу позволить себе нажать тихонько кнопочку стоп, пальцем указательным на носик и сказать «Пип». Как в детстве, помнишь? Было у тебя так, наверное, кто-то большой и сильный пипкает, и игрушечное торнадо детского гнева немедленно сменяет и заполняет до краешков нега. Пушистый восторг.

Лечь рядом с тобою, чтобы гладила по голове рукой час, два и мурлыкать как кот.

Люблю если волосы гладят мне. Ты сможешь, у тебя ручки нежные, кожа бархатная. Кровать большая и место свободное, нет, это не пошло это звучит. Отнюдь. Чего ж пошлого в том, чтобы гладить любимого мужчину по голове, во время просмотра телеканала с мультиками?

Мамка, прости уж что вспоминаю опять, в детстве поймает меня, отмоет, накормит, бывало сидит потом рядом часами и гладит волосы, такие не послушные, тоже с характером противным… приглаживала всё. Не могла пригладить. Может поэтому и важно для меня это.

Любовь это и восторг поцелуя. Страстно, в губы. Да, не нравиться мне целоваться, но с кем попало, сейчас же всякая дрянь в моде. Всякая помойка.

А твои губки, как сердечко со знакового рисунка, пухлые, чувственные, созданы для того, чтоб целовать их, любить, чтобы улыбаться и улыбку твою целовать хочется, без остановки, без передышек, так — где твой выдох это мой вдох получается… Где сам воздух один на двоих, мой и твой только.

И печаль глаз твоих целовать и рук нежность.

Вот, что такое любовь, по-моему, без кривотолков, белых пятен, сальных шуточек и уколов в гордость. Без нахальства и хамства. Безо лжи.

Люблю я тебя, наверное.

Ведь, это еще когда самому себе даже трудно признаться.

Слишком много это — один на двоих воздух.

Собрались мы с подругой в кино. Моя телега, припаркованная прямо в зад какой-то типа пятёрке жигулей, в свою очередь прижата, почти, слава богу, бампер к бамперу новёхонькой пятёркой бээмвэ.

В вакууме моего сознания скукоживается зародышь бури.

С пассажирского сиденья бэхи вальяжно вываливается наглого вида тётка, с ребенком на руках и вперивает мутный взор в мою подружку.

Муж или водитель уже выключил зажигание, собирается выйти.

Моя мадам обращается к наглой парочке, улыбаясь:

- Отъедьте, пожалуйста назад. Вы зажали нас, а мы опаздываем.

На что мегера надменно отвечает, тоном хозяйки, отдающей приказание рабам:

- Ничего, подождёте. Чё, не видите, у меня ребенок?!

Поворачивается, как бы демонстрируя чадо.

Сознание лопается на несколько десятков остренных осколков, порождая разряд молнии из арсенала боевой нейролингвистики:

- Слышь, ты, хуесоска противная, если твой долбоёб-водитель немедленно не сдаст назад, я вам обоим еблища расколю прямо вашим выблядком.

Тётка, задыхаясь приоткрывает ботексные сосалки, как рыба, знаете ли, которую с крючка отцепили и на землю бросили.

Муж, услышавший мою реплику, вращая зенками, заводит свой шикарный пепелац и молча сдаёт метров на пять назад.

Мы грузимся и безмолвно хихикая отваливаем в сторону кинотеатра.

Всё новое ввергает потёртые извилины в неимоверное напряжение.

Заставляет хрупкий механизм мышления трещать, зашкаливать, в конечном итоге вводит в ступор. Объемы слишком огромные для слабого разума простого человека.

И наполняется гигантский сосуд сознания вакуумом.

Да-да, ничем.

Нигде. Никак.

К чему я это… ах, да…

Вы можете расширять сознание. Медитировать, находясь по вашему, возможно верному, представлению на пути в нирвану. Можете в иступлении молиться, посвятив себя эфемерному богослужению. Даже, если хотите, истязать себя проживая на дне бочки и питаясь божьей росою. Иногда вползать оттуда, дабы выпороть себя плетью из виноградной лозы. Если желаете, облачайтесь в оранжевый хитон и доводите себя до невменяемой космической радости песнями и плясками.

Это ваше дело, чуваки.

А я точно знаю что раздвигаем мы только горизонты пустоты. И самая сладкая нирвана, самые заоблачные райские кущи, пятое плато в конце концов — это когда твою изначально пустую голову окончательно покинули все до одной беспонтовые, напряжные мысли.

Все мысли.

Вот тогда хорошо. Тогда ты лежишь, да и молча наблюдаешь как бог амон пронзает пучками фотонов вязкий прокуренный, ядовитый воздух. Часами тупишь в колышащуюся от ветерка занавеску, что прикрывает балконную дверь. Гладишь кота, утонув в его урчании, да так глубоко, что всплыть очень трудно.

Можно, конечно, и выйти прогуляться.

Бывает же ведь так: летний вечер, жара дневная смягчается прохладою; помаленьку смеркается… И курнуть бы, но нету папирос. Потому-то и понесла меня нелегкая в придорожный ларёк. Признаться, взлелеял еще по-ходу мысль — коли уж вышел, так и выпить заодно приобрету!

Как раз таки на этом моменте, с вершин мечтаний сладчайших моих в бездну бытия суетного опрокинул истошный женский вопль. Окраина Москвы, спальный райончик, почти стемнело… Замечательно! Как типичный искатель приключений, ваш слуга покорнейший конечно же направил стопы свои в сторону не прекращающихся криков и возни.

Там пред взором моим картина раскинулась, скажу я вам, — вопиющая и злокачественная совершенно: здоровенный дядька, сидя верхом на распластавшейся в траве женщине, тромбовал телеса её, а порою и голову, преогромнейшими своими кулачищами.

Множество мыслей разом пронеслось по нейронным цепям моего многострадального мозга; например одна из них: «Бьёт, значит любит», — отвергнута была немедленно как неприемлемая, — дюже сильно тётку избивал изверг. Обошлось и без лекций. Не стал демогогию разводить об насилии домашнем, что обусловленно и зиждется на присущем некоторым типам личности деспотизме, приводящем в свою очередь к одиноким философствованиям о смысле дней ушедших на холостяцкой кухне. Не тот случай. Одним словом, не к месту было глаголом жечь.

Просто взял булыжник, да и прилунил распоясавшегося джентльмена по загривку. А он на бок повалился… И что вы думаете? его эта суженная, будто пружиной какой изнутри оснащенная, возьми и подпрыгни прямо на меня! С воплями, с претензиями — мол, де, то муж мой, и дело не твоё; и лезть, простите, «не хуй»! Хотела было лаже в лицо мне вкогтиться! Этакая фурия.

Я её в живот ногой пнул, и спешно ретировался.

Купимши курева, напитков горячительных, брёл я назад — к дому. Рассуждал сам с собою; делать пытался выводы кой-какие… Представьте себе: опять крики, снова эти двое.

Счастливые супруги, чтоб им провалиться! Разумеется, муж верхом на жене восседает, по физиономии хлещет; она орёт, свиньёй под ножом визжит.

"… одна сатана...", — как-то назидательно подумалось мне. Плюнул в их сторону, да поплелся своей дорожкой, на ходу размышляя и запивая мысли из горлышка.

Действительно, к чёрту героизм!

А я сегодня отцу звонил. Стареет железный человек. Рассказывал сыночку непутевому, как в деревню ездили, с матерью, в баньке «косточки погреть». Кормушки для птичек установил рядом с домом, ждали, говорит, птички. Только приехали, мороз, а они чирикают, крик подняли — снегири — грудки красные, воробьи (самые наглые, конечно), два дятла даже...

-… ждали пока насыплю покушать им, весь куст облепили, галдя-а-ат...

- И дятлы?

- Двое, да.

- А помнишь, как мы с тобой сову ловили?

- Помню, как же. В этом-то году, сынок, несколько их прилетало. Совки маленькие, кричали-кричали несколько ночей, пока кто-то из ружья не стрельнул...

- А березку срубил таки?

- Спилил… Но пень оставил, полтора метра, наверное, к нему ж проволока прикручена — белье сушить...

- Ну да, можно табличку повесить «здесь была береза».

- Хах-ха-ха

- Ты мне снегирей сфотографируй, бать. И куст этот, а?

- Хорошо, через окно если, нормально получится? Не пугать чтоб...

- Нормально, конечно, бать. Не забудь только.

Фотографии присылали мне, в письме, по старинке. Седой совсем стал отец. Стареет. Переживает.

- А на свадьбу к Ваньке как сходили? Расскажи хоть.

- А-а-а, хорошо посидели, водочки насосался, как пиявка, мать домой унесла.

Смеётся. Не пьет он почти, выпить чуть-чуть может, но чтоб напиться… нет. Никогда его пьяным не видел. И не курит. Спорт, работа, дом.

- Ха-ха, бать, ну а драка-то была?

- Не-е-ет, Илюх, тебя ж не было… А я рубашку расстёгивал, крикнул было: «Кто драку заказывал?», — но мать, знаешь, так на меня посмотрела...

Смеюсь. А грудь сдавило. В прошлый раз с матерью разговаривал, с днем рожденья поздравлял, а она мне как выдаст: «Одного хочу подарка, увидеться бы еще, да поскорей»… Мог бы плакать если, плакал бы. Стараюсь почаще звонить, да не могу, сил нет.

На груди, ближе к сердцу, ношу я кожаный кошелечек на веревочке — ладанку. В ней зашит осколок веры моей — отломанный буквой «Т», без головы как будто, православный крестик. Каков человек, такой и Крест ему положен. Надломленный, но не раздроблен в щепки. Безголовый, но живой еще. Спрятан в мешке… короче, еще всякие подобные аналогии.

Я верю в бога по-своему. Крепко верую. Не в церковь, нет, там давно уже бесы гнездо себе свили. Не в иконы — к чему ЕЩЕ знаки да идолы? В Бога only.

О том знает мать, как и любая, всё знает. Потому и прислала с письмом к сыну крестик не золотой, не серебряный. Деревянный. Как он сам.

Да, помнится, по детству невозможно глуп был и упёрт. Отец, когда вместе бегали играть с мужиками в футбол, говаривал: «Смотрите кого привел. Человек-дерево. Форвард таранного типа. »

Ну да, я — долбоёб, чего греха таить. Был всегда и сейчас тоже, наверное. Только теперь начитанный. И, типа, умудренный опытом. Но по-сути такой же — деревянный по пояс. Но правда мне глаза не колет, мне похуй.

Самооценкой завышеной и обидчивостью детской не страдаю. Мне проще сразу ненавидеть, до звона в ушах, прожигая взглядом отверстия в черепной коробке оппонента. Но такую ненависть еще надо заслужить, что мало кому доступно. И слава богу.

Собственно мне нечем гордиться, в общечеловеческом «формате». Хотя горд конечно собой, чё уж там, но это всё больше гордость резко асоциальная, на грани фола. Впрочем и меня понять можно. Не думаю, что многие вообще в уме здравом остались, пройдя моим путём. Прошивая насквозь миры запредельно жестокие, отталкивающие и перемалывающие, спасаясь в иллюзорных. По таким ухабам шкондыбать, может проще с деревянным крестом как раз, и совсем без головы? Не знаю.

Зато умею понимать шёпот летнего леса. Знаю точно о чем тянет песнь ветер и заливаются утром птицы. Шум воды подобен музыке, а игра солнечных бликов на теле речки, как партитура к той музыке, небрежно набросанная детской ручкой в нотную тетрадку.

Бесят человеки. Эти противные крики, взаимные упреки. Мелочные склоки, перерастающие в просто «вселенские» дрязги. Или игры щенячие в перетягивание одеяла. Так и хочется крикнуть: «Одеяло не порвите!», — глядь, а уже… с уголком в зубах отползает кто-то. Смешно, когда б не так грустно.

Созерцательную позицию я давно уже занял. Редко участвую. Со стороны всё больше смотрю и думаю: может это мир иллюзорный, а мои настоящие? Ну конечно, какое воображение такие шрамы оставить может… А потом вспомню — я же долбоёб! Засмеюсь. И проходит наваждение…

А помнишь, как по дворикам старухи Москвы плутали? За ручку, под одним зонтиком. И дождик ни по чем, ведь огонек греет изнутри.

Букетик тюльпанов собрал тебе прямо у памятника Сурикову. Вместе с луковичками из клумбы по выдирал и подарил. Ты смеялась, звонко так, а с цветов земля тебе на грудь сыпалась...

На Арбат совсем ночью вывалились. Все кафешки летние закрыты уже. Стулья перевернутые на столах уложены. А нам плевать, сняли и уселись. Две бутылки вина… ты в галстуке моем, высокая, стройная. Смеешься опять.

«Дурак!»

Потом ножки свои уложила на мои.

Глажу...

«Мое сокровище.»

Помнишь?

А как в офис твой стеклянный потом проникли и целовались остаток ночи? Я по запаре пиджак чей-то белый, льняной украл. А ты ругала меня потом…

Не думал еще, что счастлив буду. Хоть немного.

Ругала-ругала, а я смеялся.

Дальше было лето. Полное любви. Взаимной, я полагаю