Как Иван Пердист изобрёл танец "Дристопляс"
Великая хореография, как известно, начинается с великой боли. Для Ивана Сидорова, известного в узких, но душных кругах столицы как Иван Пердист, такой болью стала несварение после бизнес-ланча с пятью порциями горохового пюре.
Иван был не просто перформансистом, он был титаном, последним из могикан постсоветского акционизма. Его знаменитый цикл «Симфония № 5: Борщ натощак» вошел в анналы современного искусства, а инсталляция «Один дома: квашеная капуста и три литра кефира» заставила искусствоведов из Третьяковки экстренно покинуть зал, зажав носы платками от Brioni.
Но Ивану было тесно. Он чувствовал, что жанр туалетного юмора зашел в тупик. Ну сколько можно просто портить воздух в галереях, называя это «невидимой критикой капитализма»? Нужен был прорыв. Нужен был шаг, который отделит простого хулигана от гения.
И этот шаг случился в пятницу вечером. Иван сидел на кухне, смотрел по телевизору «Лебединое озеро» и массировал живот. В тот момент, когда умирающий Зигфрид сделал особенно драматичный батман, Ивана настигло озарение.
— Эврика! — прохрипел он, и кухня наполнилась звуком, похожим на спуск воды в неисправном вакуумном унитазе.
Это был не просто звук. Это был ритм. Это была геометрия. Иван понял: человеческое тело способно не только издавать низкочастотные вибрации, но и использовать их как реактивную тягу.
Так родился «Дристопляс».
Базовая позиция: Ноги на ширине плеч, колени чуть согнуты, спина колесом, правая рука прижата к животу, левая вытянута вперед в классическом балетном жесте, но с оттопыренным мизинцем, готовая в любой момент нажать на кнопку слива.
Первое па — «Сомнительный фуэте»: Танцор делает резкий поворот на 360 градусов. В кульминации поворота, на отметке в 180 градусов, происходит короткий, сухой и отрывистый выхлоп. Он служит метрономом и задает темп всему выступлению. Публика должна слышать четкое «п-п-п», как стук кастаньет.
Второе па — «Глиссандо отчаяния»: Плавное скольжение по полу. Левая нога едет вперед, правая подтягивается. Скольжение должно сопровождаться долгим, вибрирующим, переходящим из низкой октавы в высокую звуком. В этот момент лицо танцора обязано выражать высшую степень духовного просветления, как у выпускника консерватории, берущего верхнее «до».
Кульминация — «Большой гран-жуп»: Это прыжок. Танцор отталкивается от сцены, используя накопленное внутреннее давление. В высшей точке прыжка происходит главное — тот самый «гран-жуп» (от французского joupe — струя). Это не просто физиологический акт, это мощная, направленная акустическая волна, способная сбить с ног первый ряд зрителей и заставить осыпаться штукатурку. Приземление должно быть мягким, кошачьим, на полусогнутых, с переходом в глубокий реверанс.
Финал — «Поклон в ля минор»: Исполнитель медленно опускается на одно колено, прижимает руку к сердцу и издает финальный, затухающий звук, похожий на вздох кита. Свет медленно гаснет. Занавес.
Презентация «Дристопляса» состоялась в Центре современного искусства «Винзавод». Билеты были раскуплены за час. Интеллигенция в дорогих пиджаках, нацепив строительные респираторы и плавательные очки, заняла места в партере. Критик Всеволод Задохликов, автор термина «метаанальный дискурс», приготовил блокнот.
Иван вышел на сцену в одном белом облегающем трико. В зале повисла звенящая, стерильная тишина.
Иван принял базовую позицию. Он закрыл глаза, настраиваясь на космос.
Первым было «Сомнительное фуэте». Разворот. И тишину прорезал звонкий, как удар хлыста, «тр-р-рук». Всеволод Задохликов вздрогнул и выронил ручку.
Затем началось «Глиссандо отчаяния». Иван поехал по сцене, издавая звук, от которого завибрировали бокалы с просекко на фуршетном столе. Искусствоведка Изольда Марковна тихо сползла со стула в обморок, но ее поймали — не из заботы, а чтобы не испортила композицию падения.
Зал замер в ужасе и экстазе. Это было отвратительно. Это было гениально. Это было самое честное искусство, которое они видели в своей жизни. Здесь нельзя было сфальшивить. Нельзя было сыграть «фанерой». Каждое движение Ивана было оплачено реальной, физической честностью.
Наступила очередь «Большого гран-жупа». Иван разбежался. Он подпрыгнул, завис в воздухе под самым потолком, и в этот момент «Винзавод» тряхнуло. С потолка посыпалась пыль, у охранника на входе сработала сигнализация пожарной тревоги, а у критика Задохликова лопнули шнурки на ботинках.
Иван приземлился.
И тут произошло непредвиденное. Организм перформансиста, истощенный репетициями и горохом, перешел в режим аварийного сброса. Белое трико, символ чистоты и неоклассики, не выдержало напора высокого искусства. По шву на самом стратегическом месте с громким треском побежала стрела.
Иван, не выходя из образа, сделал глубокий реверанс. И в этот момент его окончательно покинул не только духовный, но и физический груз.
То, что произошло дальше, искусствоведы описывали шепотом. Это был не просто конфуз. Это был абсолютный, финальный аккорд «Дристопляса». Задохликов, забыв про свой метаанальный дискурс, просто записал в блокноте одно слово: «Апофеоз».
Когда включили свет, Иван Пердист стоял в центре сцены, мокрый, грязный, с порванным трико, и плакал от счастья. Зал молчал тридцать секунд. А потом взорвался такой овацией, что в соседнем цеху завибрировали бочки с крафтовым пивом.
Изольду Марковну откачали нашатырем. Первым к Ивану прорвался галерист Марат.
— Ваня, — прохрипел он, протягивая визитку через лужу. — Это… это новый русский балет. Мы везем это в Канны. В Венецию! Только трико, ради бога, надень черное. И давай перед гастролями сядем на диету. На одну только минеральную воду «Ессентуки». Нам нужна чистая акустика!
Так Иван Пердист, титан низкочастотного искусства, стал национальным достоянием, доказав, что великое искусство — это когда творец отдает себя публике без остатка, до самого последнего, оглушительного хлопка.
