Daemonn

- Можно подумать, его кто-то выбирал! Он сам туда попал, давно уже. Великий человек! Меня другое беспокоит... - Шурик прикусил папиросу, сразу став похож на хулигана советских времён. Как в кино показывают: кепка на затылке, чуб торчит, беломорина в зубах. Мишка, прости Господи, Квакин. And his own gang.

Щёлкнула зажигалка, поплыл густой вонючий дым. Запах навевал мысли о горящих шинах.

Владимир молча пожал плечами. Постучал засушенной в камень рыбой об угол ящика, застеленного газетой, помял её в руках и начал неторопливо чистить.

- Чего молчишь, Володь?

- Да что тут скажешь... Вроде, всё честно. По наследству, типа, власть. Голосование - так, ритуал. А любая власть - от Бога!

Оба привстали, сделав каждый странный жест: помесь крестного знамения с пионерским салютом в сторону огромного цветного портрета в углу. Портрет, казалось, смотрел на них неодобрительно. Лицо, на нём изображенное, было не особо выразительным, но зорко присматривало за всем в огромной стране.

За открытыми воротами гаража, в котором давно не стояло ничего сложнее велосипеда, догорал июньский закат. Трещали невидимые сверчки, где-то далеко за оврагом простучал свою маршевую песню поезд.

Шурик, не спрашивая приятеля подлил в оба стакана пиво из потертой канистры. Судя по звуку, литра три из пяти возможных они уже усидели.

- Ты вот жалуешься... - степенно проговорил Владимир, отрывая грязными ногтями полоски рыбьей шкуры и складывая их в аккуратную кучку на газете. - А вспомни: кем ты был до Нового Поворота, а? Ме-не-дже-ром! Само слово-то какое гадкое. Вонючее, как твоя цигарка. Впаривал людям ненужное. «Я могу вам помочь?».

Последнюю фразу он произнёс мерзким тонким голосом. Шурик аж вздрогнул от неожиданности.

- Вот... - Владимир добрался до просоленных внутренностей и с хрустом разодрал рыбу. - Блин, костью укололся! Так, значит, что... А теперь ты уважаемый человек. На заводе работаешь, заготовки для матрёшек вытачиваешь. Империи нужна валюта, да... И всё у тебя есть. Не в кредит, а своё!

Он важно поднял вверх указательный палец с приставшими к нему чешуйками.

- Не в кредит, заметь. Всё у государства честно арендовано. И оплата разумная, больше всей зарплаты не заберут, не то что банкиры. Кровососы и мироеды. Коты жирные, это Рулевой ещё когда сказал, мудрый он.

Шурик вынул папиросу изо рта. Забыл затянуться, она и погасла, сволочь.

- Ну, за Рулевого? Сто пять лет мужику, а крепок!

Они дружно сдвинули стаканы. Были бы стеклянные - звякнули, но пластик только шуршит. Выпили. Взяли по узкой полоске солёной рыбы.

- Аренда - правильная тема, я так скажу, - продолжал Владимир. - Вот гараж, например. Был он какого-то богатея, тот здесь свою "Калину" хранил. После Поворота богатея на фонарь, а гараж - мне. Плачу, радуюсь, есть где пивка попить. Дома-то не забалуешь, уплотнили нас гражданами с Хлопковых территорий. Мы теперь на кухне живём, все четверо. Тёща на плите спит, вообще отлично! Через шестнадцать лет ей на пенсию, тогда сразу отправим на землю. После девяноста самое то продуктами нас обеспечить.

- Так, он, гараж... Это... Для машин, вроде?

- Шурик, ну хорош! Машин нет - чище воздух. Чуешь, как свежо стало в городе? Вот то-то. А председателю некроадминистрации по чину положено, вместе с нагрудной пентаграммой. И начальнику Расхитителей тоже. Миллионный город, заметь, а машин всего две. И те на дровах, что экологично.

Закат перестал гореть, он уже угасал. Небо налилось выпуклой летней темнотой.

- Да я не жалуюсь, Володь... - заискивающе сказал Шурик. - Я размышляю. Знаю, дурная привычка, но вот... О природе власти думаю. Как люди её получают? Понятно, что от Бога, но ведь какие-то способности нужны?

Владимир поболтал остаток пива в стакане и залпом вылил в щербатый рот. Половины зубов не хватало, но стоматологию давно отменили за ненадобностью.

Ни к чему она рабочему человеку.

- Криминальные у тебя размышления, дружище. Способности какие-то... Я так думаю: это игра такая. Дартс помнишь? Сейчас запрещён, как и само слово, но мы-то помним. Вот, значит... - Он замолчал, разливая новую порцию пива. - Сидит сверху на облаках Господь. Скучно ему, нужно развлечься. Берёт одну иголку - это типа смерть, кидает вниз. В кого попала - того и в крематорий, удобрять землю тоже надо. Плодовитая у нас земелька, чернозём, но - зона рискованного земледелия. Как ни крути.

Шурик завороженно слушал друга, но одним глазом нет-нет, да посматривал на портрет Рулевого: не нахмурится ли? Вроде, пока нет.

- Берёт другую иголку, это у него любовь. Кидает вниз, сразу двоих пробивает. Стало быть, к свадьбе дело. Комсомольско-богомольской, как положено. А есть золотые иголки, он их редко кидает - это признак власти. В кого попала - того в машине возят, перед тем шапку ломают.

- И в Рулевого так же? - испуганно спросил Шурик.

- В Рулевого - брильянтовую, наверное. С бонусом в виде долгожительства и права принимать только мудрые решения.

- Вот интересная теория у тебя, да...

- А то! Я пока твои же матрёшки раскрашиваю, много о чём думаю. Вот и надумал.

Пиво закончилось. Владимир постучал по дну канистры, выбивая остатки пенных капель. Допили молча.

- Ну что, Шурик, по домам? Комендантский час скоро, а завтра на завод.

- Да, Володь, пошли. Хорошо посидели, об умном поговорили. Рыбка, опять же, отменная.

Оставив за спиной тщательно, на шесть замков запертый гараж, приятели пошли по дорожке, испокон веков вьющейся по краю оврага, в направлении города. Внутри них плескалось дерьмовое картофельное пиво, в котором медленно переваривались куски усоленных в смерть карасей, выловленных в очистных сооружениях.

Жизнь была бы прекрасна, если бы не мучительные попытки обоих не забыть содержание разговора. Желательно, дословно: обязательный донос в епархиальную службу безопасности писать надо, хотя друг другу они об этом говорить не станут.

Господь задумчиво посмотрел на них сверху и метнул пару колючих стрел. Шурику - двушечку, а Владимиру - пятёрочку.

Чтобы не умничал попусту.

Подожди меня пару дней,

Не бери билет

До чужой земли.

Мы встречали в стране огней

На горе рассвет,

От проблем вдали.

Расскажи мне заветный сон,

Нарисуй его

На стекле зимы,

Раскололся Железный трон,

Растерял снега,

Потерялись мы...

Растворенные в кофе

Чужих городов,

Занесённые снегом

До самых глаз,

Мы вернёмся точно

Без лишних слов,

Только, милая,

Не сейчас...

Подожди меня пару зим,

Когда тает лёд,

Когда сердце спит.

Город юности стал другим,

Шоколад и мёд,

И короткий твит.

Подожди меня в тишине,

За стеклом кафе,

Где горит свеча,

Знаешь... Истина - не в вине,

Её нет совсем

По ночам.

Мысли мухами, ухо – слухами,

Мозг наполнится пустотой.

Двери? Выстоят…

Стены рухнули.

Тихим шёпотом, и – в запой!

Что, сердечные? С кем вы затемно?

И по праздникам, как вы там?

Всё возводите вы напраслину,

Зря, конечно же…

Бог - не вам.

Он на паперти просит милости,

Рядом с нищими,

Там, где боль.

В трудном голоде, вечной сырости,

Где умножены все на ноль.

Где с надеждою ждут открытия

Магазина, что за углом.

Не поймёте вы, слишком сытые,

Как болит душа…

Ладно.

Пьём!

Померещится людям праведным,

Хоть и веры им, правда, нет,

Что сказали вчера по радио

«Он вернулся».

Не нов завет.

Расплывается время брызгами,

Словно фарами в лужах - ночь,

Улыбнется,

Прошепчет: «Выстоим.

Разве нам себе не помочь?».

И не будет так, как написано

В пыльных книгах про ад и рай,

Страшный суд

Это – пытка мыслями.

Можно проще же.

Выбирай…

«Дорогая моя Марина!

Мы знакомы уже год. Нет, буду точен: одиннадцать месяцев шесть дней. Всегда так приятно тебя читать. Только жалко, ни разу не общались как надо, живыми голосами по телефону. Всегда хватало коротких строчек под постами фейсбука. Смайликов, улыбок, своих и чужих шуток. Сейчас захотел позвонить, услышать, но понял, что не знаю номер. Спросить у тебя в личке? Почему-то стесняюсь. Сам удивлён. Придётся снова писать, продолжать играть в «пятнашку» с клавиатурой на экране».

Григорий задумывается. Белое солнце пустыни какое-то. Так не пойдет. Мыслей полно, а отжать из них правильные слова опять не получается. Всё не то. Сказать сразу о любви? Бог знает, все по-разному воспринимают такие слова. Наверное, нормально, но... Да и зачем? Написать, что бросит всё и поедет к ней? Тоже чушь. Сплошные вопросы. Опять же - сил нет сейчас. Не только куда-то ехать, даже сочинить мессидж.

Он с трудом встает с кровати, чуть помогая себе рукой - лёгкое касание стены, контроль и опора.

Голова сейчас не кружится, но никогда не угадаешь, когда начнёт. С кухни доносится позвякивание посуды, шум льющейся воды и голос жены. Она негромко напевает что-то. Лучше бы прибралась, чем петь. Опять зависает над тремя тарелками в мойке. И одним ножом. Любуется композицией.

- Гриша! Тебе к врачу когда?

Заботливая моя, да... Двадцать лет семейной жизни - дело такое.

- В пять.

- Поняла.

- Умница...

О чём ещё говорить? Григорий, волоча непослушную ногу, заглядывает на кухню, привычно целует полоску шеи между майкой и пучком волос, возвращается в спальню.

«После больницы из меня вынули стержень. Или его растворили капельницами? Весёлый мужик сорока лет превратился в... Его больше нет, дорогая моя. Может, никогда и не было».

Григорий переключается на вкладку электронного дневника. Трояк. По английскому. Сын продолжает не радовать. Пятнадцать лет, переходный возраст, будьте внимательны и терпеливы. Вечером снова поговорим.

«Хотел рассказать тебе что-нибудь смешное. А потом понял: нечего. Раньше жизнь была по кругу, как у лошади на привязи. Теперь ужалась до прямой кровать-туалет-кухня. Беспосадочный перелёт, пристегните ремни, выключите телефоны. Домашний уже год, как выключен. Всем хватает мобильников. А потом жизнь сожмется до точки, над которой поставят памятник».

Много можно сказать. Но - кому это нужно? Все любят молодых и спортивных, с бентли в анамнезе. Григорий стирает почти все набранные строчки, зло улыбается и решительно пишет: «Летом собираюсь к вам, в столицу. Сейчас надо решить вопрос с новой работой, там большие перспективы. А потом непременно приеду, может даже, встретимся наконец-то».

Жена со стаканом воды заходит в спальню и достает таблетки. Две синие, одна красная. Ещё одна красная, но поменьше. Так - три раза в день, если нет обострения. Если есть - то больше.

- Виктору нужен новый пуховик... - роняет она в пространство. Но не ему, Григорию, а словно говоря с кем-то невидимым. - Тысяч пять. Может, больше.

- Ну..., - откликается он, слегка заикаясь. – Д-да. Нужен.

А что ещё сказать?

Пенсия у него двадцатого. Тринадцать четыреста три. Это не код доступа, это сумма. На которую - плюс зарплата жены в магазине (три дня через два, да, на кассе, да, с дипломом филфака) - надо как-то жить втроём месяц. В кредит не дают не только банки, даже в смешных и страшных павильонах «Всем за пять секунд», глядя на него, отказывают. Надо бы без костыля придти, но не получается.

- Я подумаю, - добавляет он тому же невидимке. Жена молчит и смотрит, как Григорий запивает таблетки. В глазах у неё застывшая льдом тоска.

Раньше он занял бы у друзей. Но последние пару лет показали, что их почти нет. Все, кто собирался на праздники у них дома, учился водить на его машине, занимал деньги и работал рядом, они... Все живы, слава Джа. Все живы. Даже телефонную книгу стирать лень. Пусть будет симулякром прошлой жизни, хотя бы там, в смартфоне. Сто четырнадцать номеров. Из которых в больницу навестить пришёл только один.

- Я подумаю, Н-ниночка.

Нужно что-то сказать, обязательно нужно. Жена терпелива, как платный врач, но и у неё сдают нервы. Тихо, но уверенно.

«А в сети никто и не знает, что я болею. Мне там всегда тридцать с небольшим. Я холостой, загорелый и прикольный. Там, в фейсбуке, от моего лица выступает весёлая маска. Человек-праздник. Без онемевшей после инсульта ноги. Без кривого рта и этого жуткого заикания. Без осложнения на сердце и всегда при деньгах. С имитацией полной жизни, старыми фото прежних машин, призраками застолий, где все лица и бутылки не помещаются в кадр. С цитатами великих и модными клипами. Иногда даже в комментариях пишу, что замучили ипотека, работа, начальство, и хочется снова в Париж».

Григорий роняет телефон на постель. Давит в груди, словно кто-то воткнул гвоздь в позвоночник, не заботясь, что острие - в сердце.

- Гриша... - Жена продолжает стоять перед ним. - Я всё понимаю, но над сыном уже смеются. Недавно бомжом назвали.

- Н-ниночка...

Главное, не ругаться. Самое главное, сейчас не ругаться! Жена в слёзы, сердцу - приступ, точка с памятником - на широкий шаг ближе.

- Я по телеку слышала, можно дома работать. Фрилансером. Хоть какие-то деньги. Ты же профессионал, на работе ценили...

Она обрывает сама себя, поджимает губы и выходит из комнаты.

«Иди, иди... Фрилансером, конечно. Тысяч за семь в месяц не разгибаясь. Больше нервов потеряешь выбивать эти копейки из заказчика».

Григорий чувствует, как гвоздь в спине слегка шевелится. Так это же не гвоздь! Это - саморез. Его медленно крутят кривой отвёрткой, как была у отца - с деревянной ручкой, из немецкой стали. Крутят, злобно глядя в спину: сдохнет - не сдохнет.

Чёт или нечет?

«Извини, что обращаюсь с просьбой! Меняю машину, кредитку банк заблокировал с какого-то перепугу, а на зарплатной пусто, как назло, прикинь? Нужно на пару дней тысяч десять. Хотя бы, пять. Я понимаю, что с деньгами сейчас у всех не очень, но мне – не много надо. Да и ненадолго. У коллег просить не хочу, в нашей конторе косо на это смотрят. Если, конечно, у тебя есть возможность...».

Теперь проверить на ошибки, заменить имя и срок знакомства. Добавить умильную картинку с печальным котом, держащим в лапах шёлковое сердце – нашёл специально для этих целей. Котиков любят все. И разослать двадцати трём подходящим девушкам из френд-листа. Обычно откликаются, пусть одна-две, не первый же раз. Авось, кто-то да перечислит. Потом только не забыть заблокировать тех, кто даст.

И тех, кто не даст – тоже.

Сидя на крыше, глядя на город,

Слышишь?

Осень рисует просторы

Льдом акварели, тенью гуаши,

Воздух дрожит и становится нашим

Мостиком

Через дома,

Пока

Не наступит зима...

Рядом со мною садись без опаски,

Я расскажу тебе добрые сказки,

Любовь и разлука, эхо без звука,

Теплые краски и близкая вьюга.

Две

Половины друг друга.

Мы - две

Половины друг друга.

Сидя на крыше, падая взглядом,

Знаешь?

Мы здесь, получается, рядом

Вдруг оказались, не обознались,

Надо остаться, раз повстречались

Тонкие

Нити судьбы,

Легко

Нам сегодня даны.

Рядом со мною садись без опаски,

Я расскажу тебе добрые сказки,

Любовь и разлука, эхо без звука,

Теплые краски и близкая вьюга.

Две

Половины друг друга.

Мы - две

Половины друг друга.

Раечка не нравилась мужчинам.

Я не знаю, что было тому виной – грузная фигура, короткие кривые ноги или длинный нос, к которому впридачу постоянно косил левый глаз.

Мужчины, напротив, интересовали Раечку со времен наступления пубертатного возраста, что случилось уж лет двадцать пять тому назад.

Сильно интересовали.

От робких мечтаний и влажных фантазий до вполне решительного изнасилования пьяного бухгалтера Феликса Ароновича после дружеского застолья на работе. Пройдя через многие натужные, но неудачные попытки совместить свою жизнь с кем-то из существ мужского пола, Раечка вспоминала именно Ароновича с особой теплотой.

Как маяк и ориентир.

Почти вся половая охота Раечки происходила на моих глазах, как соседки по дому и старшей по этажу.

- Лииибе, лииибе, амооре, амооре! – немузыкальным хриплым голосом выводила соседка в любое время суток, заполучив еще один экземпляр самца. Хорошо перфорированный картон, составлявший самую суть стены между квартирами, позволял различать сытые дикарские обертоны в этом крике.

Передо мной прошла целая череда случайных трофеев Раечки – от студента Вадика, испуганно жавшего на кнопку звонка и виновато смотревшего по сторонам до заросшего почти полностью ювенильным пухом Гюндуза, торговавшего на рынке помидорами. Последний, кстати говоря, вполне годился даже и в сожители, пока к нему не прибыла откуда-то из Гянджа увесистая супруга и четверо детей. Визиты прекратились, Раечка неделю красовалась выцветающим синяком под глазом и нервно покашливала в кулак.

Но она не унывала! Радостно оскалив крупные редкие зубы, Раечка заливисто хохотала за стеной. Я понимала: поиски продолжаются. Даже мой престарелый алабай Бобик осознавал это и подтягивал нервным воем соседкиному жизнелюбию.

- Юдифь Соломоновна! Душечка! – однажды летним вечером бросилась ко мне Раечка. Я возвращалась с прогулки и тянула за собой Бобика, не успевшего отметиться у столба перед подъездом, и, потому, сильно недовольного. Собачка едва не хрипела, придушенная ошейником – будешь тут довольным.

Раечка наткнулась на натянутый как канат поводок и едва не упала, но даже это не могло сломить её стойко радостного настроения.

- Я выхожу замуж, Юдичка! – затараторила она. – Он чудо! Просто чудо какой прелесть!

От нас до Одессы, конечно, далековато, но и в Мелитополе есть мастера впихнуть невпихуемое в устную речь.

Особенно, мастерицы, таки да.

- Тридцать шесть лет! Не женат и не был. Без детей, без долгов, под себя ночью не ссыт! – завороженно перечисляла Раечка под угасающий хрип моего питомца. – Даже не сидел, хотя мог.

Я внимательно слушала, одновременно спасая собачку от асфиксии.

- Девятнадцать раз подряд! Я записывала чёрточками на стене. Девятнадцать! И это только за одну ночь! – раскрасневшееся лицо Раечки светилось изнутри, как мангал.

- А по профессии кто? – сухо поинтересовалась я. Ноги после прогулки гудели, хотелось прилечь, но в подъезде это бы выглядело странно.

- Вот! Самое главное! Он бухгалтер. Как Феликс Аронович… - мечтательно закончила Раечка и подняла глаза к потолку. На скошенном изнутри пролете лестницы сгоревшими спичками было выведено «БЛ».

- Заходите при случае, Раечка! – ответила я на её многословный крик души. – Познакомимся.

Михаил на вид был прекрасной парой для соседки.

Совершенно лысый мужик двухметрового роста, с неожиданно армейской выправкой и манерами заводной игрушки. Он медленно, но безостановочно ел, одинаковыми движениями наливал себе водку и пил глотками, как воду. На лице при этом не возникало обычной мужской гримаски, мол, хорошо пошла.

У него вообще никаких эмоций на лице не наблюдалось.

- Мишенька, голубчик! Попробуй уже рыбу с вялеными огурцами! Из Молочного лимана почти сама пришла! Фирменный рецепт покойного Вениамина Георгиевича, упокой его душу грешную Святой Пантелеймон! – Раечка носилась по кухне, как возбужденный метеорит. – Супруг нашей дорогой Юдифи Соломоновны таки знал толк в здоровом питании на ночь!

Михаил скосил свои блекло-серые глаза и посмотрел на тарелку. Через неровно порезанные кружки огурцов на него внимательно глядела рыба. Взгляды скрестились. Я невольно отметила, что глаза у фирменного блюда и суженого соседки были одинаковыми. Не просто мёртвыми, но и увидевшими перед смертью что-то неприятное.

- Угу! – неопределенно пробурчал Михаил. Он вообще был неразговорчив.

- Да что угу, что угу! – завелась Раечка. – Тебе надо хорошо кушать! Обязательно! Бухгалтерия – это сложная работа, отнимает силы, уж я-то знаю.

В уголках глаз у нее показались предательские слезинки.

- Угу, - повторил Михаил и налил еще водки.

Катастрофа случилась через два дня. Волоча ранним утром с рынка две сумки полезного для Бобика укропа, я опять-таки поднималась по лестнице. Остановилась передохнуть, когда услышала этажом выше тяжелое сопение и характерные звуки зажигания спичек.

Чххх, шшшшш. Пауза. И снова – чххх…

- Поймаю, гаденыш, будешь весь подъезд красить! – с натугой заорала я.

- Это не мальчишки, Юдичка… Это я, - перестав сопеть, откликнулась Раечка. – Горе у меня…

С трудом преодолев этаж, я увидела, что моя соседка сидит на ступеньках, выставив из-под задравшегося подола юбки кривые волосатые ноги. Раечка была босиком, отчего своим видом напоминала бомжа Евхаристия, жившего в подвале. Только он так не косил.

- Горе у меня, соседушка… Мишенька… - горло у нее пережало спазмом. Раечка смачно высморкалась и вытерла руку о стену.

- Ушёл, что ли? Или женат, подлец, оказался? – сочувственно протянула я. – Ну, другого найдешь. Какие твои годы?

- Хуже… - подняв на меня пьяные заплаканные глаза, ответила Раечка. – У нас ночью снова секс был.

Ну, это она могла и не рассказывать – у меня и так бессонница, а от ритмичных ударов кровати в стену даже Бобик просыпался и нервно икал.

- Так вот… Мы новую позу пробовали, Юдичка. Простите, что так откровенно, но это важно! И когда он свисал с люстры вниз головой, я его ткнула в волосатую родинку. Была у него такая, над пупком. А он… Ох, ты ж мать моя Тереза и все её присные, сука на хрен! У него зажужжало что-то внутри, глаза засветились, а из ступней пламя вырвалось, как из плиты на кухне, когда конфорку снимаешь, чтобы куренка опалить. Потом из ушей антенны выдвинулись.

Я ошеломленно слушала.

Раечка всхлипнула и продолжала:

- Он взлетел, Юдичка, прямо в воздух взлетел посреди комнаты, жужжит, светится и изнутри – а он и рта не раскрыл! – голос такой громкий: «Первый брак комом! Вперед, мои злобные завоеватели! Космос ждет смелых!». Потом щелкнуло что-то, зашипело и говорит по-гагарински: «Эрекция, потенция и дефлорация! Поехали!». Как был голышом, в открытое окно вылетел и только огни из ног уменьшаются в небе, уменьшаются…

Раечка тихо, как на поминках разрыдалась. Слезы ручьем, а ничего не слышно.

- Может, вернётся? – неуверенно проговорила я. – Они, мужики, полетать иногда здоровы… Ещё и выпивши…

- Не вернётся он, никогда уже не вернётся… Утречком телевизор включила, а там - по CNN - новости. Сбили его потенциальные друзья, над Колорадо. Решили, что спутник-шпион это. А Мишенька мой сгорел к едреням в плотных слоях атмосферы…

Она снова беззвучно заплакала.

Я подняла глаза и увидела, что к надписи на потолке прибавилось «ЯДСТВО».

Вот так вот.

Чххх, шшшшш…

- Пить или не пить, вот где вопрос! - весёлым голосом сказал папа, слегка запнувшись на запятой.

- В чём, - не отрываясь от нарезания оливье, поправила мама, сдувая падавшую на глаза чёлку. Картошка на доске энергично превращалась под ножом в кубики.

- Что - в чём? - не понял папа, но сразу забыл о вопросе. Он внимательно смотрел сквозь рюмку на телевизор, словно разглядывая редкой чистоты бриллиант. - Гля, Лепс! Я думал, он спился.

На экране дрожал всем телом мужик в костюме и синих очках, похожий на пьяного кота Базилио. Мужик был грустен на вид и что-то протяжно излагал хриплым голосом.

- Ага, Лепс... Не, живой, - Чёлка упрямо лезла в глаза, и мама снова дунула. - Борис! Не ешь столько мандаринов! Килограмм уже сожрал. Аллергия будет.

Боря слонялся по кухне. Мандаринов ему уже не хотелось, во рту и так стоял кисло-сладкий вкус цедры и шоколадных конфет. Фрукты он лопал целиком, а про конфеты мама пока не знала.

- Ну, ма-а-м, - привычно заныл Боря. - Я чуть-чуть!

Папа вдоволь насмотрелся на Лепса и опрокинул в рот рюмку, согласно кивнул чему-то очень своему, внутреннему, и закусил хрустящим огурцом, пальцами вытянув его из миски.

Мама с досадой глянула на него. Потом на часы - пол-одиннадцатого. Затем на пустую на треть бутылку водки.

- Серёжа, ты ж до курантов накидаешься и уснёшь! Президента проспишь.

- Ур-ггг-хрум, - несогласно пробурчал папа и налил себе по-новой. - Не усну, мать. Хочу караоке!

Мама протяжно вздохнула и промолчала. Боря внутренне с ней согласился: папа и караоке - сочетание сложное. Если что и вызывает аллергию, так это пьяный стон, который у папы зовётся "Богемской рапсодией". Покойный Фредди в гробу работает вентилятором каждую пьянку, не иначе.

На кухне было тесно, но веселее, чем сидеть одному в комнате. Боря прикинул, не стащить ли ещё мандарин. Передумал. Того и гляди, опять руки начнут чесаться, как месяц назад. И пятнами все пойдёт. А от таблетки потом проходит, конечно, но во рту сохнет, сколько воды не пей.

- Маааама, о-о-о-о! - внезапно взвыл папа. Боря вздрогнул, а мама уронила в кастрюлю ложку, которой размешивала салат.

- На-ча-лось... - скорбно процедила по слогам мама, вылавливая ложку. Папа счастливо и бессмысленно улыбнулся. Судя по всему, президента он задумал проспать качественно. Полностью. И на каток завтра Боре идти с мамой, хотя и договаривались втроём.

Боря вздохнул и поплелся из кухни в комнату. Вообще, комнат было две - побольше, где спали родители, и его. В родительской сейчас стояла ёлка, а всё свободное место занимал стол. На нём сейчас сгрудились бутылки, пакеты с соком, несколько блюд с маминой стряпней и пустые тарелки в ожидании. Тарелок было пять, с запасом. Ожидался дядя Митя, но один или с очередной подругой - вопрос открытый. Папе днем добиться ответа не удалось.

Боря пощелкал кнопками пульта, но на всех каналах было одно и то же - липкое искусственное веселье и фальшивый снег. Выбрав непонятно зачем мультики, он надел наушники и углубился в ютьюб на телефоне. От мандаринов была лёгкая изжога, поэтому Боря иногда негромко икал.

Зашла мама с миской оливье, что-то сказала и вернулась на кухню. Боря её не услышал, но это не напрягало. Если что важное, повторит, а неважное и так незачем. Через новый клип пробивался громкий папин голос, что-то старательно говорящий маме. А, или не маме?

Боря сбросил наушники и услышал густой бас дяди Мити:

- Давайте, девки, знакомьтесь! Хозяйка дома, Маринка, жена этого алкаша и тунеядца. А это - Антонина, во как!

Дядя Митя громко заржал, его спутница что-то прочирикала в ответ на представление. Потом засмеялся папа, довольный редкими гостями.

- Борис, красава, иди сюда! - позвал дядя Митя. - Подарок кто получать будет?

Боре пришлось встать и идти в прихожую. Там было не протолкнуться - отцов друг был высок, пузат и размашист в жестах. Антонина оказалась совсем молоденькой блондинкой, слегка напуганной визитом. Папа стоял с мамой рядом в дверях на кухню, как часовой, охраняющий объект. Пахло снегом, холодными дубленками и прокуренной бородой дяди Мити. В руках тот держал небольшой свёрток.

- С новым годом, ё-мое! Представься по всей форме, - вручая подарок, пробасил дядя Митя и потерял к мальчику всякий интерес. - Что, Серёга, где тут наливают?

- Спасибо. Здравствуйте. Борис, - немного невпопад ответил Боря. Антонина приветливо улыбнулась ему. Пришлось улыбаться в ответ, хотя никакой радости, конечно, не было. Сценарий был изучен до мелочей: сейчас папа с дядей Митей добьют одну бутылку, потом начнут вторую, папа уснёт на диване, мама до утра будет развлекать гостей, морщась от папиной храпа. Крепкий на выпивку дядя Митя будет медленно наливаться водкой, гоготать на всю квартиру и курить на балконе, опять не прикрывая дверь. К утру в комнате будет накурено, холодно и противно.

Боря пошёл к ёлке, разворачивая на ходу свёрток из полосатой цветной бумаги. Хорошо бы, карандаши! Или 3D ручка, прикольная штука тоже.

В центре упаковки обнаружился странный предмет. Пластиковая коробочка, напоминавшая старинные кнопочные телефоны, но без экрана. И со всего одной кнопкой.

- О, гля! Митяй гадж'т п'дарил! - запинаясь, проговорил из-за плеча папа. - Чё это есть-то?

- Прямая связь с дедом Морозом, бро! У метро продавалось, и недорого, прикинь? Кнопку жмешь и говоришь желание.

Дядя Митя ткнул папу в бок пальцем:

- Пацану понравится! А сейчас - пошли дёрнем, пока бабы там дорезают.

- А и правда! Галилео, Галилео, фигаро!

У Бори на глаза навернулись слёзы. Так хотелось что-то полезное в подарок, а тут такая фигня... Он нажал кнопку. Ничего не произошло, да и ждать от этой китайской дряни было нечего. Там, небось, и батареек нет. Пустая пластмасска с кнопкой. Хрень.

- Да... чтоб вы все сдохли!

В коробочке что-то зашуршало, и хорошо поставленный мужской голос довольно равнодушно откликнулся:

- Принято. С праздником, Боря!

Смех из кухни прекратился, как будто повернули невидимый выключатель. Потом что-то со звоном упало на пол.

Боря с отвращением бросил глупую игрушку под ёлку, но слегка не рассчитал силы - ударившись о ствол, коробка развалилась надвое, из неё вылетели аккумулятор и какие-то детальки. Задвинув ногой подальше весь этот мусор, Боря снова напялил наушники и уткнулся в телефон.

Ему и невдомёк было, что на кухне теперь лежит четыре трупа, всего в их девятиэтажке таких мертвых тел около двухсот, а на всей планете - семь с чем-то миллиардов. И это если не считать собак, кошек и прочих внезапно вымерших микробов. Электростанции пока исправно гнали по проводам ток, а бездушные серверы ютьюба показывали Боре видео.

Пока ему не надоест.