Comedian78

Наверняка, почти в каждом российском дворе, примыкающем к многоэтажке в спальном районе, есть такой персонаж: бабка, которая прикармливает бродячих кошек.
Не нужно быть доктором психологии, чтобы понять, что именно побуждает пожилого человека делиться последним куском с живым существом, которое проявляет к нему хотя бы какие-то признаки привязанности и благодарности. Это одиночество в толпе.
Молодые люди, заселяющие такие дворы, обычно, сторонятся этих старух и их сложно в этом винить. Как правило, такого рода бабки обладают сварливым нравом и, зачастую, пренебрегают гигиеной и санитарными нормами. Они могут запросто вывалить со своего балкона остатки скисшего супа "для голубей" ничего не подозревающему пешеходу прямо на голову, покрыть матом, а то и потянуть батогом пониже спины ребенка, погнавшегося за воробьем, да и вообще, голос имеют зычный, а мнения обо всех проявлениях дворовой жизни высказывают громко, причем, с той непосредственностью и максимализмом, которые присущи только людям, все время забывающим, как зовут соседей по лестничной клетке, однако наизусть помнящим генеалогическое древо какой-нибудь очередной Хуаниты из дешевого мексиканского сериала.
Вот и двор, имеющий непосредственное отношение к событиям, описываемым в этом повествовании, само собой, был укомплектован такой бабулькой, зимой и летом сидящей на лавочке возле подъезда в своем ежеобычном пальто ядовито-зеленого колора. Это была совершенно высохшая женщина с глупым и недобрым лицом, носящим печать застарелой и неизлечимой мизантропии. Передвигалась она с огромным трудом, что было обусловлено двумя причинами: больной спиной и постоянными побоями сынка - омерзительного алкаша, который появлялся у ее дверей только в те дни, когда почтальоны начинали разносить по квартирам стариков пенсию. Сердобольные соседи, пытаясь отвадить подонка, названивали в милицию, но участковый только разводил руками. Заявление на родного сына старуха писать категорически отказывалась, а поскольку за деньгами паразит приходил относительно трезвым, не существовало даже формальной возможности запереть его за нарушение общественного порядка, так что, все, происходящее между ним и матерью за обитой драной клеенкой входной дверью квартиры, оставалось "их семейным делом".
Единственной отрадой в жизни пенсионерки была забота о приблудных кошках, снующих по улицам и дворам в поисках пропитания. По утрам она выходила из подъезда с пакетом, в котором плескалась в литровой банке из-под майонеза мало аппетитная, мутная бурда, или, гораздо реже, лежали какие-то псевдо мясные ошметки, завернутые в несколько слоев заляпанного жиром целлофана. Брякнув об асфальт видавшей виды алюминиевой миской, она вываливала в нее содержимое пакета и приступала к обряду призыва. Обряд этот заключался в гнусном, носо-горловом завывании, повторяющимся с интервалом в минуту, из которого человек, обладающий музыкальным слухом, мог вычленить слово "киса", монотонно и многократно проговариваемое с каким-то рязанско-старушечьим акцентом. В общем, на выходе у нее получалось нечто вроде мантры: "Ке-е-е-е-е-са, ке-е-е-е-са, ке-е-е-е-е-са", растянутой в звуковом диапазоне между кудахтаньем пребывающей на сносях курицы и воем приплюснутого вожделением кота. Инспектирующие ближайшую помойку кошки, прекрасно знакомые с этим условным сигналом, подбегали к старухе, вежливо лакали мерзкую жижу из миски и, временами, милостиво позволяли ей погладить себя по спине корявой рукой. Привлеченных видом съестного беспардонных птиц, бабка пыталась прихлопнуть палкой и свирепо матюгалась.
Особым расположением старухи пользовалась изящная сиамка, имеющая раздражающую всех автолюбителей привычку сидеть на теплых капотах машин.
Для своей черно-белой фаворитки бабка носила в кармане зеленого пальто отдельный сверток, в котором всегда лежало именное лакомство: то ободранная куриная шея, то небольшой кусочек сала, или колбасы. Завидев в глубинах двора знакомый кошачий силуэт с характерными пятнами, старуха могла повторять свои шаманские воззвания часами, доводя некоторых соседей до состояния исступления.
Кошка, в свою очередь, снисходительно принимала бабкино поклонение, даже могла запрыгнуть млеющей старухе на костлявые колени и посидеть там полчасика, покровительственно мурлыкая и щурясь на своих товарок по несчастью, с этого своеобразного трона, немного свысока.
Как водится, в свое время бабка перестала выходить из квартиры. Прибывшие через пару месяцев сотрудники управляющей компании, в сопровождении судебного пристава и участкового, вскрыли обитую драной клеенкой дверь и обнаружили ее мумифицированное тело, ничком лежавшее на полу, сжимающее в коричневых пальцах гнутую алюминиевую миску. Признаков насильственной смерти при вскрытии не обнаружили. Старуха умерла от истощения. Ошалевшему от радости сыну-алкоголику выдали свидетельство о смерти и ключи от квартиры, которую он незамедлительно продал. Бродячие кошки не обратили никакого внимания на исчезновение своей покровительницы, продолжая прочесывать недра дворовых помоек в поисках еды, лишь черно-белая сиамка не перестала приходить к лавочке, на которой любила сидеть ее двуногая подруга и чего-то ждала, умостив свою мохнатую задницу на окаменевшую землю клумбы. Может быть, она всего лишь ожидала приезда очередной машины, чтобы усесться на ее еще не остывший капот -- Бог весть.
О дальнейшей ее судьбе известно следующее: в один, отнюдь не прекрасный день, малолетний сынишка какого-то немаленького милицейского чина, в сопровождении пары-тройки таких же, как он, праздношатающихся гаденышей, стащил кошку с капота папиной машины и с триумфом уволок ее в сторону ближайшего пустыря. Что они там с ней сотворили - никто не знает, но во дворе она больше не появлялась, а лавочку вскоре заняла новая старуха, со своим видением методики поклонения хтоническим звериным божествам.
Наступил июль, и все, кого дела, либо безденежье, удерживали в душных бетонных пещерах, нагретых безжалостным летним солнцем, изнывали в своих постелях по ночам, жадно ловя малейшие движения пластов вязкого воздуха, исходящие от распахнутых настежь окон.
Именно в одну такую ночь и произошло то, о чем испуганно впоследствии шептались дворовые "кумушки", сидя рядком под детскими грибочками и бдительно, одним глазом наблюдая за передвижением своих ненаглядных чад во время моциона.
Примерно в три часа утра, когда одна, наиболее везучая часть жителей дома уже "сопела в обе дырки", а другая, соответственно, менее везучая часть, ворочалась в своих раскаленных постелях, мечтая о холодном душе и борясь с ленью, со двора, в абсолютной тишине, до ушей бодрствующих обитателей многоэтажки, донесся хриплый баритон бабки: "Ке-е-е-е-са! Ке-е-е-е-еса! Ке-е-е-е-еса!". И снова, и снова!
Те, до кого сразу дошел смысл происходящего, приклеились к пропотевшим простыням, слушая, как во дворе мертвая старуха зовет свою мертвую питомицу. Те же, кто попросту не знал о печальной участи бабки и ее кошки, подбежав к окну, недоуменно обшаривали взором абсолютно пустой двор, в котором, прямо из пустого места исходили эти дикие звуки.
В завывания призрака, сначала незаметно, а потом все громче и громче, начали вплетаться звуки отдаленного грома. Внезапно налетевший ветер со звоном пробежался по фасаду многоэтажки, играясь с распахнутыми окнами, хлопая фрамугами и выворачивая наружу шторы и тюлевые занавески. Во многих квартирах от мощного сквозняка, с грохотом стали закрываться или наоборот распахиваться двери.
Те, кто прильнул к оконным проемам, обмирая от страха, смешанного с любопытством, могли лицезреть, как по сетке хоккейной коробки, расположенной в центре колодцеобразного двора, заходили зеленоватые огоньки, играя и переливаясь, словно в неторопливых па диковинного, но очень красивого танца.
Голос бабки звучал уже, казалось, отовсюду, набирая мощь, ему вторил неистовый клекот бури, нещадно избивающей растущие под окнами дома тополя и пригоршнями швырявшей песок в распахнутые окна.
Прежде, чем перепуганные жители дома догадались броситься закрывать оконные рамы, до них донесся высокий, то ли женский, то ли детский, протяжный крик. Этот крик как будто стал сигналом к началу ливня, и буря, до сих пор, копившая свой водный заряд в озаряемых молниями, фиолетовых тучах, обрушила его на истерзанный двор широким, рокочущим потоком.
Чуть позже, когда ливень стал понемногу иссякать, к подъезду, в котором жил тот самый милицейский чин, раздвигая потоки грязной воды своим вытянутым, эмалированным телом, тихонько подкатила машина "скорой помощи". Как потом передавали из уст в уста значительным шепотом, дело было так: услышав крик из комнаты сына (да-да, кричал тот самый, малолетний истребитель кошек), мать вбежала к нему и увидела, как сынок, уютно устроившись посреди обширной желтой лужи на простыне, увлеченно пускал зеленые пузыри ноздрями и поприветствовал появление мамаши дружелюбным мычанием. Спустя некоторое время, проведя под наблюдением врачей несколько месяцев, пацан научился пользоваться больничной уткой, перестал играться на людях со своей писькой, начал узнавать маму и папу и даже, вроде бы, научился их отличать друг от друга. Правда, докторам так и не удалось ничего поделать с тем, что мальчонка начинал биться в падучей при виде развевающихся от ветра занавесок и любых домашних животных, размером превышающих таракана. В целом довольные результатами лечения родители увезли его из больницы в красивом, заграничном инвалидном кресле, через риэлтерскую фирму продали квартиру, а сами укатили в неизвестном направлении.
А еще местный дворник клялся и божился, что видел в ту ночь, как из окна несчастного ребенка выскочило семиглавое огнедышащее чудовище, на спине которого сидела голая ведьма с отвисшими до пупа сиськами. Якобы, увидев дворника, страшилище показало ему раздвоенный язык и с адским хохотом сгинуло в пылающем синем пламенем, канализационном люке.
Поначалу дворник с этой историей пользовался определенным успехом, но ему очень быстро перестали ссужать червонцы на шмурдяк, а потом и вовсе пару р

Миша твердо решил, что сделает это завтра: восемнадцатого сентября две тысячи двенадцатого года – в день ее рождения. Пойдет и признается в том, КАК он ее любит. «На потом» это дело откладывать было нельзя. Ведь этот пошляк Вася недавно пригласил ее в кино, а мажор Петя набрался наглости позвать ее в ресторан! Все это нужно немедленно пресечь! И действовать нужно решительно, как Жуков под стенами Берлина.
К операции Миша готовился, как настоящий коммандо. Оделся в неброскую толстовку, нацепил беговые кроссовки, чтобы было сподручней убегать от патруля, взял оставшееся от ремонта пластиковое ведро с белой, пахучей субстанцией, облезлую кисточку и, дождавшись темноты, двинулся к дому любимой.
Пять минут у него ушло на то, чтобы вычислить местоположение окна ее спальни. По всему выходило, что просыпаясь, любимая видит парочку железных гаражей и край дворовой помойки.
Прикинув, где примерно находится центр «вида из окна», Миша, встал задом к фасаду дома, лицом к гаражам и, высунув язык, вывел: «СОЛНЦЕ!». Писать было очень неудобно. Асфальт был покрыт землей, листьями и прочей неаккуратной дрянью, которая липла к кисточке и вообще, всячески мешала процессу.
Пыхтя и постанывая, упрямый Миша вступил в бой с тупой и беспощадной земной стихией. Битва была непродолжительной, но победоносной. На грязном асфальте появилось «СОЛЖЕ», так как «Н» и «Ц» почему-то слились в символ, напоминающий раздавленного жука.
Махнув рукой на снобский перфекционизм, Миша продолжил работу. В самом деле, никому ведь и в голову не придет прочитать слово, как «СОЛЖЕ», вон, буквально в двух метрах белеет похожая надпись, есть с чем сравнить!
Решив, что надпись на русском выглядит несолидно, Михаил решил написать «я тебя люблю» суровой латиницей. Со словами «I» и «LOVE» проблем не возникло. Короткий ступор вызвала попытка вспомнить, как расположены «Y» и «U» в английском варианте слова «тебя». За углом дома взревел мотор подъезжающей машины. Хлопнула дверца и застучали по тротуару каблуки.
Миша, обливаясь холодным потом, торопливо вывел «UOY» и бросился в заросший кустами просвет между железными гаражами.
Когда опасность миновала, наш герой выбрался из своей засады, стряхивая с одежды паутину, засохшие листья и какую-то неопрятную черно-белую слизь, о происхождении которой предпочитал не задумываться. Немного постояв над своей надписью, он уже сноровистой и твердой рукой начертал символ всех влюбленных: сердце, пробитое окровавленной стрелой.
Автограф – самое легкое, почему-то заставил Михаила призадуматься. Дело в том, что свою фамилию: «Срачкин», он не решался доверить грубому асфальту. К тому же, где-то на периферии сознания маячило осознание того, что марать подозрительными надписями покрытие не очень законно. Через некоторое время, посветлев лицом, Миша решительно макнул кисточку в ведро и написал просто и изящно: «Миша С.»
Утром влюбленный с невинным видом занял стратегическую позицию для того, чтобы увидеть эффект своего героического поступка. Сидя на довольно холодной лавочке, он ежился и временами бросал нетерпеливые взгляды на заветное окно.
Первым, кто отвлек его от созерцания окон, стал бомж, который выставил возле романтической надписи картонный ящик из-под бананов, разложил на нем газетку и приступил к неторопливой трапезе, солидно прихлебывая спирт из захватанного «мерзавчика» и закусывая пахучей селедкой, найденной на помойке.
Михаил нервно взглянул на часы. Степенно завтракающий бомж портил картину и лишал ее налета пасторальности, грубыми, урбанистическими нотами внося в нее бесчувственность и оттенки постмодернизма.
«Неее, такой перфоманс нам не нужен!» - решил Михаил и, воровато косясь на окно любимой, оторвал свой зад от скамейки.
Услышав глухое рычание, он испуганно сел на место. Михе показалось даже, что рычал бомж – этот волколак городских помоек. Но оглянувшись, он увидел парочку качков. Один из них был в кожаной куртке, бритый налысо, а другой имел острые уши, желтую злобную морду и шипастый ошейник на черной, мускулистой шее.
- Фу, Адольф! – Сказал тот, что повыше и дернул за поводок.
Доберманистый Адольф окинул унтерменша на скамейке презрительным взглядом арийца, величественно навалил огромную кучу и неторопливо направился в сторону любовной надписи на асфальте.
Похолодевший Михаил заворожено наблюдал, как поджарая задница с обрубком хвоста медленно опустилась возле восклицательного знака. Адольф же, деловито перебирая передними лапами, ставил жирную черту под его признанием в любви. По мере того, как у Адольфа кончалась «краска», черта становилась все тоньше и изысканней. Остановившись возле буквы «С», доберман пружинисто вскочил, оглянулся на своего хозяина, словно испрашивая разрешения, и рванул к стайке кайфующих неподалеку помоечных ворон.
Из ступора Мишу вывела тонированная «девятка», с жутким визгом колодок затормозившая возле лавочки. Из открывшегося окна вырвался столб дыма и понеслись чарующие звуки лезгинки.
Крепкий парень в «адидасе», выбравшийся с пассажирского сиденья, небрежно швырнул барсетку на лавочку рядом с Михаилом и, перегнувшись через стекло проорал в салон:
- Спасибо, брат! А давай еще разок!
Невидимый водитель прибавил звука в магнитоле и лезгинка, ощутимо выросши в децибелах, разбавилась дребезгом фонящих динамиков.
- Асса! – крикнул джигит и пустился в лихой пляс, попирая носками кроссовок пробитое стрелой сердце.
Это было последней каплей. С криком: «Ты топчешь мои грезы!», Миша вскочил со скамейки и бросился в атаку.
Парень в спортивном костюме недоуменно обернулся и чисто инстинктивно пустил в полет свой загорелый, покрытый печатками, кулак.
Степенно трапезничающий бомж улыбнулся и философски отхлебнул из мерзавчика.
Таню разбудил визг ворон, собачий лай и агрессивные крики под окнами. Зябко накинув на плечи халат, она подошла к окну.
Промозглое утро явило ей привычные ржавые гаражи и ежеобычного бомжа Иваныча, закусывающего на своем законном «пятачке», рядом пасся с победоносным видом доберман Адольф, держащий в пасти пучок вороньих перьев. Его бритоголовый хозяин Витек о чем-то оживленно разговаривал с горбоносым незнакомцем в «адидасе», а у их ног лежало тело, задрапированное в серенькую толстовку с глухим капюшоном. Из-под капюшона траурно катились на нарисованную на асфальте стрелу красные тягучие капли.
«Снова «простреленная жопа» под окнами!», - вздохнула Татьяна, имея в виду пробитое стрелой сердце несчастного влюбленного и пошла в прихожую, звонить в «Скорую».
Резкий звонок в дверь заставил ее вздрогнуть. Боязливо посмотрев в «глазок», Таня увидела только несколько нежно-розовых бутонов.
Дверь, лязгнув тяжелым засовом, отворилась. На пороге стоял Боря из танцевальной секции и в руках у него был огромный букет из роз.
- Привет! – застенчиво сказал Борис.
- Привет!
- Поздравляю с днем рождения, Танюша! Пойдем после уроков… погуляем?
Таня счастливо зарылась лицом в умопомрачительно пахнущие лепестки.
Под окнами слышался удаляющийся вой сирены медицинского экипажа, разбавленный прекрасными звуками лезгинки.

- Опять скребет, слышишь? – донеслось до Игоря сквозь сон.
- Кто скребет, кот? – не открывая глаз, отозвался он и попытался натянуть на ухо уголок одеяла.
- Какой еще кот? Откуда у нас кот? – не выдержала Тася и потянула с мужа одеяло, - Я спать не могу из-за этого скрежета! Сделай что-нибудь!
Недовольно ворча, Игорь спустил ноги с кровати и прислушался. Из-за стены действительно доносился раздражающий монотонный скрип.
- Ну? - Все еще мутным со сна взглядом он пригвоздил жену к матрасу, - Этот… как его… доцент сверху ремонт делает.
- В пол одиннадцатого ночи? Он еще и молотком там грохотал, но ты дрыхнешь, как медведь, из пушки не разбудишь!
Игорь сгреб с тумбочки часы и прищурился на циферблат. Действительно, было без двадцати пяти одиннадцать.
Одеваясь и кое-как причесываясь в прихожей перед зеркалом, Игорь перебирал в памяти годы, прожитые в этом доме. Квартиру он купил десять лет назад. Дом был новый и никого не удивляло то, что в нем постоянно что-то грохотало и скрипело. Люди обживали новые помещения. Сантехники выключали воду, чтобы владельцы новых квартир могли поставить себе трубы, батареи и прочие необходимые для комфорта вещи, в коридорах постоянно воняло карбидом и металлической окалиной, а мониторы и кинескопы мерцали от перепадов напряжения в сети, когда сварщики устраивали свои фейерверки.
Это было нормально. Со временем, жильцы успокоились. Правда, не все. Остался процент неугомонных самоделкиных, которые продолжали доводить до совершенства свои жилища. Целыми днями они пилили, строгали, сверлили, бухали киянками и перетаскивали по полу какие-то громоздкие предметы. И Игорь с неприятным удивлением осознал, что все эти умельцы почему-то расположились вокруг его родового гнезда.
Обладая счастливой особенностью не обращать внимания на мелкие неудобства, Игорь редко участвовал в бытовых дрязгах и разборках между соседями. Без вопросов отдавал деньги подъездной рэкетирше, собиравшей с жильцов дань на полумифические «дополнительные услуги» и вообще, был паинькой. Несколько раз он, опять же, по просьбе своей нежной жены, усмирял излишне громких соседей, но в целом, от «общественной жизни» в подъезде злостно уклонялся. Не травил собак, не царапал машин ключом, не поджигал дверей и не устраивал варфоломеевских ночей с битьем стекол и забегами с топором на короткие дистанции. Что ж, сколько веревочке не виться…
Дверь открыли почти сразу, как только Игорь вдавил палец в кнопку.
- Батю позови, - бросил Игорь в ничего не выражающее лицо пятнадцатилетнего недоросля с заткнутыми плеером ушами.
Из недр супер-квартиры уже доносились раскаты: «кого там принесло» и «ну-ка, отойди».
- Добрый вечер! – Игорь располагающе улыбнулся навстречу очкам, запорошенным цементной пылью.
Доцент привычно скроил презрительно-агрессивную гримасу и, как говорится, «понеслось».

Свара длилась уже больше получаса. По всей площадке радостно открывались двери и новые силы с азартом присоединялись к очередной «битве века».
- … ночное время – с двадцати трех до семи! – хрипел Доцент, размахивая неизвестно откуда извлеченным Кодексом.
- И чё? – срезала доводы Доцента неотразимая тетя Клава – старая сквалыга, профессиональная вдова, сжившая со свету то ли пять, то ли шесть мужей.
- Совесть-то нужно иметь, академик! – вторил ей, почти не выказывая признаков абстиненции, жлоб без определенных занятий по прозвищу «Аллигатор». Среди местных «доминошников» он был знаменит тем, что мог засунуть вертикально между челюстями авторучку и выжрать литр водки в два приема в течение двадцати секунд.
Игорь перестал прислушиваться. Бесконечные «а ты» и «а вы» носились между оппонентами, как заряды картечи. Минометными разрывами звучали выдержки из законодательства, иногда противники проводили мелкие диверсии, поминая «вонючий мусор», «гадящих кошек» и «воющих собак».
- Я терпел, теперь вы терпеть будете! – вещал Доцент, намекая на то, что тетя Клава и Аллигатор тоже жили в состоянии перманентного ремонта.
- Кхм… - позволил себе вмешаться Игорь.
Три танковых башни на мощных, заплывших трудовым жиром плечах, начали медленно разворачиваться стволами в его сторону.
Первая болванка прилетела от Клавы, Доцент мешкал, лихорадочно листая страницы Кодекса, а Аллигатор дождался, пока уляжется пыль от Клавиной атаки и попытался зайти с фланга.
- …машину свою возле подъезда бросает – ни пройти, ни проехать, а туда же!..
- …молоко на губах не высохло, права уже качает! Вот в советские времена, помню…
-… жена в норковых шубах рассекает, а все жалуются, трудовой люд им помешал, гляди ты!
Некоторое время Игорь меланхолично наблюдал за маневрами, а затем протянул руку и незаметно ткнул пальцем в толстый бок Аллигатора, без труда попав в распухшую от пьянства печень. По странному совпадению, после этого, в глотке Аллигатора что-то екнуло и он решил сделать перерыв прямо на середине незаконченной матерной рулады.
- А теперь меня послушайте, пролетарии, пенсионеры и интеллигентская прослойка, - В наступившей тишине повышать голос Игорю уже не было необходимости, - Когда я делал ремонт, нанял бригаду, которая все работы производила в дневное время и нервы соседям не мотала. Вы же экономите свои гроши за счет психического здоровья моей семьи. Пользуясь случаем, хочу донести до всей вашей честной компании: если такое и дальше будет происходить – я вас огорчу до невозможности. Считайте это первым и последним предупреждением. Спокойной ночи.
Поймав тяжелым взглядом глаза Аллигатора, Игорь заставил его трусливо их отвести, а затем не спеша развернулся и сбежал по лестнице под лай очухавшейся своры.
- Ну, чего там? – с надеждой спросила его в прихожей Тася, которая, безусловно, всю «беседу» прекрасно слышала.
- Ложись и спи спокойно, маленькая, - Игорь ласково подтолкнул супругу в сторону спальни.
Он знал, что сегодня Доцент, сломленный психической атакой соседей, больше скрестись не станет, да и «Час Икс», предусмотренный священным Кодексом, судя по часам, уже пробил.
- А ты?
- А я поработаю немного, раз уж проснулся.
Включив ноутбук, Игорь открыл правовую систему и начал вводить запросы. Так или иначе, все они касались словосочетания: «строительный шум». На экране замелькали страницы СанПиНов, законов, постановлений пленумов всевозможных судов и решений по конкретным делам. Начиная войну, Игорь, как всегда, тщательно заботился о тылах.

Как частенько бывает перед бурей, видимая жизнедеятельность обитателей подъезда номер один после исторического разговора на пятом этаже, целую неделю была снижена до минимума.
Таська радовалась нежданному отдыху от привычного уже строительного шума и весело щебетала. Игорь был молчалив, собран и постоянно куда-то звонил.
- Милая, - сказал как-то он, подождав, пока жена поставит чашку с чаем на столик, - Ты ведь хотела съездить в Испанию в этом году? Мне тут предложили «Горячий тур» по случаю.
От стен отразился радостный визг. Игорь «прижал уши» и ринулся в атаку, пользуясь Таськиной эйфорией.
- Есть одно большое «но». Придется тебе взять в отпуск кого-нибудь из подруг. Мне необходимо остаться здесь. Задумал тут небольшую победоносную войну.
Таська прекратила пляску папуасов и подозрительно сощурилась.
- Не поняла? Я, значит, буду тебе подарки искать по всей Барселоне, а ты здесь будешь прелюбодействовать?
- Прелюбодействовать – это, конечно, хорошо, но заниматься я здесь буду вещами куда более скучными и нервными. Впрочем, можешь ко мне наблюдателем тещу заслать! – При этих словах Игорь почему-то мечтательно улыбнулся, - Да-а-а-а, твою маму бы в нашу квартиру на все эти дни…
- Странный ты какой-то, вот что! – Таська, поглядев в штормовые глаза мужа, решила не вникать, сменила гнев на милость и ушла искать телефон.
Спустя несколько дней, Игорь благодушно наблюдал из-за уголка книги, как жена суматошно бегает по квартире, запинаясь о раскиданные по полу предметы, копошится в распахнутых шкафах, вытаскивает из сумки одни тряпки и засовывает другие.
Наконец, Тася совершила над собой волевое усилие и, будто переходя Рубикон, застегнула длинную молнию на матерчатом, лоснящемся боку.
Словно подводя черту ее героическому решению, с трех сторон в стены ударили победитовые сверла. Игорь мрачно улыбнулся и посмотрел на часы. Было восемь часов субботнего утра.
Тася побледнела и закусила губу.
- Знаешь, я рада, что хотя бы три недели не буду слышать это!
- Ничего, родная, - Игорь захлопнул книгу и взялся за ремень сумки, - Отдыхай спокойно, давай на дорожку присядем что ли…

Продолжение следует.