Глава 5. Обратная сторона холста⁠⁠

Кафе осталось позади, а вместе с ним — не просто вечер, а целая эпоха. Анна вышла на улицу, и осенний ветер, резкий и колючий, обжёг ей лицо, словно пытаясь стереть следы недавних слов. «Ты живёшь в прошлом, Артём». Сказала и ушла. Поставила точку. Тяжёлую, жирную, как мазок чёрной краски на чистом холсте.

Она шла, не разбирая дороги, позволив ногам нести себя куда угодно. Мысли путались, налезали друг на друга, как грубые штрихи угля: его упрямое, замкнутое лицо за стопками бумаг; пыльные папки, которые он ласкал, как детей; его бесконечные, тихие монологи о «памяти места» и «духе архивов». И её собственное одиночество, которое росло в этой квартире, как тихая, ядовитая плесень, питаясь молчаливыми ужинами и ночами, проведёнными врозь — он в кабинете, она у телевизора.

И тут, словно ответ на невысказанную мольбу о побеге, она вспомнила. Неделю назад, пытаясь достучаться, он показывал ей на планшете какую-то старую фотографию интерьера музея. «Смотри, какая странная деталь, — ты только посмотри, как изменилось изображение на этом портрете между съёмками 1978 и 1982 года. Как будто тень сместилась. Или выражение лица». Она тогда кивала, думая о срочном отчёте, не слушала. А сейчас мысль о тишине музейных залов, об их прохладной, торжественной отстранённости, показалась вдруг невероятно притягательной. Хотя бы ненадолго. Хотя бы чтобы оказаться в месте, где все крики и претензии заперты под стеклом, в рамках, и от них исходит лишь эстетическое, безопасное напряжение.

Галерея была уже на пороге закрытия. Массивные дубовые двери с бронзовыми ручками ещё зияли, словно чёрный рот. Охранник на входе — мужчина лет пятидесяти, с усталым, но добродушным лицом и аккуратной формой — кивком разрешил ей пройти, заметив её растерянный вид.

— У нас пятнадцать минут до закрытия, — предупредил он голосом, привычным к тишине. — Осмотрите что-нибудь из ближних залов.

— Спасибо, я ненадолго, — пробормотала Анна, и её голос прозвучал хрупко, как стекло.

В вестибюле, с его высоким мраморным полом и эхом шагов, ей встретилась девушка-сотрудница — юная, с озабоченным лицом и беспорядочным пучком волос. Она почти наткнулась на Анну.
— Извините, вы не видели Сергея? Охранника? — спросила она, не глядя Анне в глаза, её взгляд метался по углам.

— Он… на входе, — ответила Анна, не понимая тревоги в её голосе.

— А, простите, приняла вас за коллегу, — девушка, не представившись, кивнула и почти побежала вглубь залов, её шаги быстро растворились в гулкой тишине.

Анна осталась одна. Тишина, которую она искала, обрушилась на неё всей своей физической тяжестью. Она была не мирной, а напряжённой, как струна перед щипком. Она прошла в первый же зал — русский авангард. Пространство, залитое мягким, скупым светом софитов. Её взгляд машинально скользнул по «Чёрному квадрату» Малевича. На секунду, всего на долю секунды, ей показалось, что внутри этого абсолютного чёрного поля что-то шевельнулось. Не на поверхности. Глубоко внутри, как рыба в тёмной воде. «Нервы», — отрезала она себе мыслью, резко отводя глаза. — «Совсем свихнулась на почве расставания».

Она хотела повернуть назад, уйти, но заметила указатель «Выход через зал №7». Решила пройти насквозь, сделать круг и выйти — простой, понятный маршрут. Зал №7 оказался залом больших парадных полотен XVIII века. И тут, между одним шагом и другим, она почувствовала это.

Воздух изменился. Он стал гуще, тяжелее, словным его насытили мелкой, невидимой пылью. Свет от софитов померк, потускнел, будто лампы покрылись слоем пепла. Она обернулась к арке, через которую вошла. Входная арка была затянута густой, молочно-белой пеленой, непроницаемой, как стена тумана. Не дым, не пар — именно пелена, мерцающая слабым внутренним светом.

Сердце ёкнуло, упав куда-то в ледяную пустоту. Она судорожно вытащила телефон — «Нет сети». Часы на экране показывали 04:10. Она взглянула на наручные часы — стрелки также застыли на 04:10. Время остановилось.

И тут она услышала шаги. Твёрдые, ритмичные, по паркету. Обрадовалась, обернулась на звук. Из соседнего зала вышел тот самый охранник — Сергей. С ним была та самая девушка-сотрудница. Они шли, не глядя по сторонам, их лица были застывшими масками, лишёнными выражения. Они шли прямо к молочной пелене и, не замедляя шага, вошли в неё. Пелена не расступилась — они растворились в ней, как две капли в воде, не оставив ряби.

— Стойте! — крикнула Анна, и её голос, такой громкий и резкий в тишине, был поглощён абсолютной, наступившей тишиной, которая пришла следом. Шагов не стало. Эха не было. Был только стук её собственного сердца в ушах.

И тогда картины начали меняться.

Это происходило не мгновенно. Это было похоже на медленное проявление фотографии в проявителе. На огромном портрете неизвестной дамы в синем платье работы Боровиковского цвет платья начал медленно, от краёв к центру, перетекать из нежно-голубого в густой, тёмно-багровый, цвет запёкшейся крови. Краска не менялась — она словно истекала изнутри холста. На пейзаже Шишкина, изображавшем солнечную поляну, между соснами стали проступать бледные, вытянутые, нечеловеческие лица, вплетённые в структуру коры и хвои, их пустые глазницы смотрели на неё.

Анна зажмурилась, прижала ладони к глазам. «Это не происходит. Это истерика. Сейчас открою глаза, и всё будет на месте».

Но когда она открыла их, изменения продолжились. Натюрморт с фруктами — яблоки начали сморщиваться, покрываясь тёмными пятнами гнили прямо на её глазах. Стеклянный бокал на картине дал трещину, и из трещины сочилась тёмная жидкость.

Из репродуктора, вмонтированного в лепнину потолка, послышался голос. Ласковый, безличный, знакомый до мурашек. Голос старого смотрителя, Фёдора Игнатьевича, который водил экскурсии, когда она была школьницей. Он умер от инсульта два года назад.

— Анна Игоревна, — произнёс голос, и в его искусственной теплоте не было ничего человеческого, только холодная точность симуляции. — Мы так рады, что вы остались на нашу вечную экспозицию. Ваш портрет уже почти готов. Не хотели бы взглянуть?

Она отшатнулась, спина ударилась о постамент с бюстом. Её взгляд метнулся по залу и наткнулся на него. В центре зала, где минуту назад ничего не было, стоял мольберт. На нём — холст, покрытый чёрным бархатным покрывалом. Она не хотела подходить. Но ноги сами понесли её, будто на невидимых нитях.

Она стояла перед ним, дрожа. Пальцы, против её воли, потянулись к покрывалу и дёрнули его.

Под ним оказался портрет. Написанный в реалистичной, почти фотореалистичной манере. На нём был Артём. Он лежал на паркете, в том самом сером пиджаке, в котором она видела его сегодня. Его глаза были закрыты, лицо — бледное, восковое. На шее — тонкий, сине-багровый синяк в форме отпечатков пальцев.А возле стены стоял до боли знакомый силуэт, в очень знакомом пальто.

Ужас, острый и немой, вырвался из её горла беззвучным воплем. Она отпрянула, споткнулась, упала на колени. Это был не просто рисунок. Это было предсказание. Или угроза.

В этот момент её пальцы нащупали в кармане телефон. Последняя соломинка. Слепая, истерическая надежда. Она вытащила его, дрожащими руками набрала номер Артёма. И когда в трубке, сквозь абсолютную тишину этого места, послышались гудки, её охватила волна такого дикого, неконтролируемого облегчения, что она чуть не закричала снова.

— Алло? Алло, Артём! — закричала она в трубку, сжимая её так, что пластик трещал. — Боже, ты жив! Я... не знаю, где я... тут картины... всё живое, всё смотрит! Они меняются!

Она говорила, захлёбываясь, не давая ему вставить слово, выплёскивая наружу весь кошмар. И в этот момент увидела, как портрет Артёма на мольберте шевельнулся. Не ожил — изображение на холсте изменилось. Нарисованный Артём медленно повернул голову и открыл глаза. Глаза были мёртвыми, стеклянными, но они смотрели прямо на неё.

— Я видела тебя... на одной из них... ты был... со мной… о Боже... — она захлёбывалась слезами, глядя на эти нарисованные, пустые глаза. — Артём, слушай! ТА, что с тобой сейчас... ЭТО НЕ Я! Слышишь? ОНА НЕ Я! Она... она знает то, чего не должна! Не вери...

Связь прервалась. Не со щелчком, а с тихим вздохом, доносящимся как из трубки, так и из репродуктора под потолком.

Анна опустила руку с мёртвым телефоном. Она сидела на холодном паркете, перед страшным портретом, беззвучно рыдая, трясясь в немой истерике. Она была в ловушке. В чужом, бездушном кошмаре, сшитом из искусства и безумия. А где-то там, в другом измерении этого же ада, с её Артёмом была её копия. Идеальная, покорная, говорящая то, что он хочет услышать. И эта мысль была страшнее любого призрака.

Её взгляд, затуманенный слезами, упал на пол рядом с мольбертом. Там, среди пыли и упавшей кисти (кто её уронил?), лежал маленький, блестящий предмет. Брелок — смешной кролик с оторванным ухом, болтавшийся когда-то на её ключах. Тот самый, который Артём подарил ей на их первую годовщину, который она считала утерянным полгода назад, сорвавшись в метро.

Она потянулась, взяла его. Металл был тёплым, будто только что лежал в чьей-то ладони. В её ладони.

И в этот момент портрет Артёма на холсте снова дрогнул. Краски поплыли, смешались, и вместо его лица проступило другое изображение, наложенное, как два кадра на одной плёнке: знакомая дверь. Дверь в их старую квартиру в Хамовниках. Та самая, которую они вместе красили в яблочно-зелёный цвет, о который он всё время пачкал рукава. Дверь была приоткрыта. Из щели лился тёплый, желтый свет домашней лампы.

Из репродуктора под потолком снова зазвучал голос Фёдора Игнатьевича, но теперь в его интонации была едва уловимая, ядовитая насмешка:

«Анна Игоревна. Вы задержались на чужой выставке. Вас ждут дома. Ваш персональный вернисаж ещё в процессе. Дверь открыта. Возвращайтесь. Обсудите всё, наконец, как взрослые люди.»

Дверь на картине медленно, со скрипом старых петель, отворилась чуть шире. За ней была не нарисованная глубина, а самая настоящая тьма коридора, пахнущая старой краской, лавандовым кондиционером (какой она всегда покупала для белья) и чем-то ещё… горьким, как невысказанные упрёки и тихие ночные обиды.

Анна встала. Колени дрожали. Страх сдавливал горло, но вместе с ним пришло странное, леденящее принятие. Это был её кошмар. Её боль. Её невысказанные претензии, её чувство вины за то, что не дотянула, не поняла, не спасла. Здесь, в музее, она была случайным гостем, посторонним предметом. А там… там было место, где всё началось. Где их любовь начала тихо и незаметно умирать, превращаясь в привычку, а потом — в тихую ненависть.

Она сжала в руке тёплый брелок-кролика, последний подарок от живого Артёма, сделала шаг вперёд и переступила раму картины, словно шагнула со сцены в зрительный зал собственной жизни.

Темнота приняла её мягко, но недружелюбно. Она прошла несколько шагов в абсолютной, контрастной после музейной тишины тишине дома — той особой тишине, что полна невысказанных слов. Под ногами был не паркет, а скрипучий ламинат их прихожей. Воздух стал плотным, настоянным на воспоминаниях — запахе его одеколона, её чая, пыли на книжных полках.

Впереди, в конце длинного, тёмного коридора, горел свет на кухне. И силуэт, очень похожий на Артёма, сидел за столом, склонившись над развёрнутой газетой или книгой. Освещённый сзади, он был лишь тёмным силуэтом.

Но она знала — это не он. Это была ловушка. Её личная ловушка, отлитая из её же страхов и обид. «Вечный Разговор», который они так и не закончили, который теперь будет длиться до скончания её рассудка.

Анна глубоко, прерывисто вдохнула запах своего прошлого, смешанный с запахом страха, и пошла на свет. Навстречу самой себе, которую ей теперь предстояло встретить — или уничтожить.

Продолжение следует...

Ссылки на предыдущие главы:

Там, где треснул мир (Пролог)

Глава 2. Лера и Сергей

Глава 3. Последний патруль

Глава 4. Эхо