Bakurov

А я считаю что не надо колбасу без жены втихаря жрать!!! Вместе вкуснее!

PS. Свинина с индейкой вместе тоже вкуснее...

Луковый мармелад... Я вам так скажу. Это как женщина, которая не обещала, но всё равно пришла. Ты сидишь, никого не трогаешь, и вдруг тебе на язык попадает нечто. Ты думал варенье? К черту варенье. Ты думал закуска? Мимо. Ты вообще перестаешь думать.

Я тоже был когда-то молод и глуп. Мне казалось, что лук имеет право на существование только в супе или в виде колец, причиняющих боль. А тут мармелад. Конфи, как говорят эти... ну, которые умеют готовить и не стесняются об этом молчать. Лук, уваренный до состояния полной потери совести, с вином и травами. Французская штучка. Изыск. Они там, во Франции, вообще мастера томить то, что нормальный человек давно бы уже съел и забыл.

Кто-то мажет это на мясо. И правильно делает. Кто-то кладет на сыр. Тоже хорошо.

А под вискарик... Под вискарик, идет даже плохое настроение. А тут такая густая, пикантная неожиданность. Вы кладете на язык эту терпкую сладость, запиваете — и понимаете, что жизнь, в сущности, не так уж плоха. Во всяком случае, пока есть чем ее закусить и чем запить.

В общем, это не просто соус. Это топпинг. Слово модное, а по сути просто густая уваренная истина: что всё в этом мире может стать лучше, чем мы о нем думали. Даже лук. Даже мы с вами. Надо только как следует увариться. Желательно с вином.

Друзья мои. Я хочу поговорить сегодня с вами о вещах серьезных. О вещах, которые сметают границы. О союзе, который крепче, чем дружба народов.

Речь пойдет о гречке и хамоне.

Гречка. Ядреная, коричневая душа нашего народа. Она пережила дефолты, очереди, модные булгуры и киноа, которая, по сути, просто семена травы, возомнившей себя аристократией.

А хамон. Хамон, сделанный вашими собственными руками -не просто продукт. Он -поступок. Это испанский гранд, который, очарованный нашей задушевностью и отсутствием сиесты, поселился у вас на Трехсвятской. Научился пить чай с баранками и немного русский матерный.

И вот они встретились. В моей тарелке. И мир замер.

Краткий рецепт:

Берем гречку. Самую обыкновенную. Промываем. Ставим вариться. Вода, соль. Соль - единственное, что объединяет гречку и хамон. Соль - их культурный код.

Пока она булькает и делает вид, что это просто гарнир, мы берем нож. Подходим к хамону.

Вот он, красавец. Копыто нагло торчит в сторону, напоминая о том, что когда-то эта свинья бегала и думала, что желуди -это счастье. Она ошибалась. Счастье -это быть нарезанной полупрозрачным лепестком.

Режем. Медленно. Долька должна просвечивать. Сквозь этот ломтик хамона, если присмотреться, видна ваша лень, которую вы победили год назад, когда засолили эту ногу. Видна ваша терпеливость, с которой вы ждали, пока время сделает свое благородное дело. Видна ваша жадность, с которой вы прятали окорок от гостей пока он вялился.

Гречка готова. Кладем её горкой. Не стесняясь. Сверху, царственным жестом, водружаем эти дольки домашнего хамона. Они начинают таять от тепла. Жир становится прозрачным, как слеза умиления.

Я съел ложку. Вы знаете, что происходит? Гречка, эта простая женщина из среднерусской полосы, встречает испанского идальго. Сначала она робеет. «Куда мне, я ж просто крупа». А он ей: «Синьора, ваша простота и есть высшая гастрономическая честность».

И они танцуют. На языке. Солоноватая, ореховая глубина вяленой свинины проваливается в пушистую теплоту каши.

Сижу. Жую. Смотрю в потолок. На тарелке гречка стыдливо прикрывается долькой хамона. «Ну что, подруга, - думаю я, - дали мы стране угля. Мелкого, гречневого, но с ароматом Средиземноморья».

Приятного аппетита, товарищи. И пусть ваши хамонные ноги сохнут в мире и покое. А гречка... Гречка подождет. Она умеет.

Лежит на доске. Тоньше не бывает. Просвечивает. Берёшь ломтик — он как шёлковый платок, только съедобный.

Жена смотрит с подозрением. Она вообще с подозрением смотрит, когда я начинаю дышать глубже и двигать бровями, как сомелье в дешёвом кино. Но груша уже нарезана. Дольки лежат веером. Скромно так, но с достоинством.

Кладёшь на язык сначала коппу. Она тает не сразу. Сначала делает вид, что она тут главная. Плотная, пряная, с характером. Жена тем временем берёт дольку груши, хрустит. Я смотрю на неё укоризненно: не гони лошадей, дай мясу слово сказать.

А потом момент истины. Беру этот почти невесомый ломтик и заворачиваю в него дольку груши. Плотно, но без фанатизма. И в рот. Это как мы с женой в хороший день: она сладкая и мягкая, я пряный и с выдержкой, но вместе — идеально. Она смягчает мою остроту, я придаю ей благородную глубину. Глоток вина это дело закрепляет. Не вмешивается, а так, деликатно молчит в сторонке. Сидим, жуём, смотрим друг на друга. Она кивает: «М-м-м». Я отвечаю: «Вот!».

И главное — больше ничего не надо. Ни лишней суеты, ни гарнира, ни обсуждения того, какая нынче погода за окном. Только коппа, груша и понимание, что жизнь удалась. Хотя бы на эти пятнадцать минут. Потом она, конечно, скажет, что пора бы уже и чайник поставить. Но это будет уже не важно.