Немного вводных данных: Мне 40+, дом - полная чаща, хотя и запоздалая (дочке только 5 годиков), квартира, ипотека, пара авто, немного благотворительных дел (в основном руками).
Работаю 6\1 в лучшем случае, но иногда выходят и простои по 2-4 дня (последние 2 года не было).
А теперь к сути:
Месяц назад в гостях был мой Батя. Человек для меня с большой буквы, т.к. как мне казалось в 90-е обеспечивал наше существование изо всех сил: (для глубинки) купил Газик 53й фургончик в долги, починил в долги, загрузил в долги, и несколько месяцев ездил на нем в северные районы перепродавать кур, корма, сахар и т.д., крутился короче как мог, вылез с долгов и наша семья увидела свет в конце тоннеля (читать - продукты, а не картошку, и ВЕЩИ! {обувь, куртку не по-наследству}...
Помню в начале декабря уехал он, а числа 20-21 у меня прям чуйка, что вот-вот приедет. После школы и домашки, беру лопату снеговую (по воспоминаниям мне вроде 9-10лет) и начинаю чистить парковочное место, где всегда стоял Газон.
Объём навалившего снега меня не останавливал, я весь мокрый кидал его и кидал. К окончанию расчистки последнего участка, в начале парковочного места по-новой лежало окола 10-15 см свежего снегового покрова. Ну и ещё раз почистил, Батя же вот-вот приедет. Но он не приехал ни в ту ночь, ни через одну и две. Но каждый день я продолжал вычищать всё до твёрдого основания.
С тех пор много воды утекло: поступление в универ, осознание ненужности профессии, попытка перепоступления (потрачено), армия (Он приезжал на старом АЗЛК за 1000км, забрать меня в отпуск) и т.д., свои 20-30летние года даже и запомнить особо нечего, кроме тех моментов, когда Он на обратном пути с моря заезжал на день-два максимум.

И вот случился его прошлый приезд. Как это обычно и бывает - звонок: "Сын, завтра буду у тебя."
Ни разу не было, чтобы заранее, только предфактум за 10 часов максимум.
И в этот раз я услышал от него совершенно неожиданную для меня информацию: Приезжал он из рейсов, бросал машину на стоянке на въезде в город, и шёл куражиться на 2-3 дня. А ещё рассказал историю, как под новый год приехал, накуражился, поехал до дома, а там ему навстречу только собака выбежала (ночью приезжал, я утром по следам подумал, что мусоровоз или ещё кто заезжал и уехал), он обиделся и поехал ещё денёк потусить...

И вот сегодня (ну теперь уже вчера) очередной звонок: "Помнишь Я был в музее мототехники прошлый раз, так вот, я главному указал, что коляска на Иже втором не оригинал, с чем тот и согласился, а Я нашёл у себя в гараже оригинал, даже две. Вот погрузил их на прицеп, и завтра утром буду у тебя. Ну и заодно вас повидаю, не откажете же в кружке чая?".
Конечно не откажу, этож Батя!
Но осадочек от прошлой встречи остался, завтра как бы не приобрести ещё одну царапинку (погрубел я с годами, но не совсем непробиваемый).

Кто что скажет, стоит ли поговорить в открытую?

В тегах не шарю, подправьте плиз (мой первый пост). Ну и анонимно бы.

У жён (бывших и нынешних) истории тоже своеобразные (читать - Трэш-пати). Отдельно напишу пожалуй.

Учение блаженного Августина о познании. – Попов Иоанн Васильевич (1867—1938)
...На этом же принципе основывается красота души. Всякое тело тем прекраснее, чем точнее отображает идею Ума, перешедшую в Мировой Душе на степень логоса, т.е. чем более оно проникнуто творческим началом души. Душа занимает среднее положение между Умом и телом. Она должна повиноваться первому и повелевать вторым. Но это естественное отношение ее к высшему и низшему может извращаться: она может отдавать всю свою любовь телесному и не думать об умопостигаемом. Душа, обратившая свой взор к телесному, полная плотских страстей, страха, зависти, безобразна. Напротив, душа, созерцающая Ум, всегда им просвещаемая и сама ставшая в этом созерцании умом, прекрасна в той степени, в какой отображает в себе Ум. Итак, если красота тел обусловлена точностью отображения в них логосов души, то красота самой души зависит от степени ее причастия Уму.

Понятие о красоте определяет собой сущность эстетических суждений и эстетического творчества. Чтобы видеть красоту того или другого предмета, необходимо сравнить его материальное явление с бесплотной идеей, произведшей его, и установить, насколько верно он ее отображает. Чувство дает душе образ вне ее находящегося тела. Дискурсивное мышление оценивает его с эстетической точки зрения, сравнивая подлежащее оценке с идеей, созерцаемой в уме.

Ηа том же основывается эстетическое творчество. Художник творит произведения искусства подобно тому как Мировая Душа творит прекрасные тела, с тем лишь различием, что творчество человека сознательно, а творчество Мировой Души не сопровождается сознанием. Мировая Душа получает от Ума идеи, превращает их в логосы и эти последние с большей или меньшей точностью отпечатлевает в материи. Так и художник созерцает в уме идею вещи, которую предполагает создать, индивидуализирует ее посредством дискурсивного мышления, низводя на степень логоса, и, наконец, этот логос пытается выразить в металле или камне. Работая над этим материалом, он постоянно сравнивает то, что выходит из-под его резца, с логосом вещи, пока не доведет свое произведение до возможной степени подобия с идеалом. Но вследствие сопротивления материи ему никогда не удается достигнуть этого. Его произведение всегда остается ниже замысла.

Итак, дискурсивное мышление в своей деятельности руководится указаниями, исходящими от ума. По своему существу эти указания представляют собой не столько принципы, сколько самые общие понятия, не столько правила, сколько универсалии. В обобщающей и различающей деятельности рассудка, в счислении, в эстетической оценке это очевидно. Не совсем ясно только, каким образом Плотин представлял себе происхождение моральных суждений. Но при отсутствии определенных данных на этот счет в тексте, неясное приходится понимать по аналогии с ясным и предполагать, что, по мысли Плотина, и здесь главная роль принадлежит самым абстрактным понятиям блага и первообразных добродетелей, как они существуют в интеллекте.

...Всю совокупность всеобщих понятий, изливающихся из ума и служащих исходной точкой для дискурсивного мышления, Плотин называет истиной. А так как эти понятия, или идеи и умы, во всей своей совокупности составляют Мировой Интеллект, то этот последний и признается им царством истины как в онтологическом, так и в гносеологическом отношении. Интеллект – сама истина, а Единое – отец и царь истины. Бытие и мышление тождественны, следовательно, каждая идея ума есть не только мысль, но и сущность. Интеллект и все его содержание вечны и неизменяемы. Для его идей нет ни прошедшего, ни будущего, они не возрастают и не убывают, ничего не приобретают и ничего не теряют, они существуют всегда и без всяких перемен. Но в этом именно и состоит истина бытия. «В мире интеллигибельном она основывается не на согласии с другим, а на согласии с тем, чему она принадлежит». Она субстанциально присуща самому бытию. В той же степени истина присуща и мышлению интеллекта. Как уже было выяснено, в нем познающее и познаваемое тождественны, поэтому в познании присутствует не образ объекта познания, а сам он своим подлинным бытием. Таким образом, источая в душу свои идеи, служащие предпосылками ее дискурсивного мышления, ум дает ей истину, по степени согласия с которой ее познавательная деятельность становится истинной. Исходя из этого соображения. Плотин называет истиной понятия блага, красоты, справедливости, на основании которых дискурсивное мышление оценивает вещи.

...Понятие интеллигибельного света подсказывалось всем строем платонической системы. Удваивая мир и признавая бытие сверхчувственного первообраза для всего чувственного, Платон, естественно, должен был прийти к мысли, что, кроме чувственного света, есть еще свет умопостигаемый. Особенно важное значение в истории мысли имело одно место из его «Республики». Философ проводит здесь параллель между идеей Блага и видимым солнцем. В царстве идей Благо есть то же, что солнце в мире чувственном. Как солнце есть источник бытия и жизни органической природы, так Благо сообщает истинное, непреходящее бытие всему умопостигаемому. Как солнце дает возможность глазу видеть предметы в своем свете, так ум все видит в интеллигибельном свете идеи Блага. От Платона аналогия эта перешла к Плотину, который пользуется ею чрезвычайно часто и для всевозможных целей. Постоянно говоря о Едином, Интеллекте и Душе как о свете, он совершенно ясно дает понять, что это свет не чувственный, а умопостигаемый: свет этот не исходит из какой-нибудь одной точки пространства и не находится по частям в разных местах. Непространственный, он присутствует везде во всей своей целости.

...Наличность идей является существенным свойством природы Интеллекта. Поэтому его свет уже не прост. Ему неотъемлемо принадлежит свой собственный свет, свет идей, но эти идеи в самой сущности их носителя освещены сиянием бытия, исходящим от Единого. Умопостигаемый свет идей, составляющий самую природу Интеллекта, не есть в нем что-либо случайное и привходящее, поэтому Интеллект подобен солнцу, которое светит собственным светом. Чувственное око видит предметы и свет солнца, воспринимая одновременно то и другое. Однако если внимание созерцающего направлено на предметы, то он не замечает света, и наоборот, он любуется светом, когда перестает интересоваться предметами. Так и Интеллект видит интеллигибельное, т.е. свои собственные идеи, в свете Первого Начала, и вместе с ним, и лишь переставая отдавать им все свое внимание, начинает созерцать умопостигаемое сияние Единого. Душа, в свою очередь, освещается светом, составляющим неотъемлемую принадлежность Интеллекта, светом его идей, но лишь постольку, поскольку она мыслит в зависимости от влияний, исходящих от Интеллекта, поскольку в своем дискурсивном мышлении она руководится идеями Ума. Поэтому она подобна луне, светящей отраженным блеском. Свет, исходящий от Ума и озаряющий Душу, есть для нее свет истины. Мы уже знаем, что Плотин называет истиной идеи Интеллекта, которые служат исходной точкой для дискурсивного мышления. Они-то и являются для души светом, в котором она видит умопостигаемое содержание телесного, как глаз видит предметы в обыкновенном чувственном свете. Изложенное учение о нематериальном свете имеет в системе Плотина значение наглядного образа, однако очень часто чувствуется, что за этим образом скрывается представление об интеллектуальном свете как субстанции Божества. Так именно и понял Плотина Августин, когда под его влиянием почувствовал всю наивность манихейского учения о Боге и в противоположность своему прежнему заблуждению отождествил Само Существо Божье с этим интеллектуальным светом.

...Остается исследовать, где и каким образом разумная душа человека видит сами идеи, которыми руководится. Идеи находятся в ней самой, но в смутном состоянии, подобно тому как всякая наука еще прежде ее изучения уже дана в душе ученика, этом логосе всех вещей. Чтобы увидеть их, необходимо отвести свой взор от внешнего и сосредоточить его на своем внутреннем мире. Душа совершает многочисленные движения, которые, однако, не доходят до нашего сознания, если, занятые другим, мы не склоняем к ним своей воспринимающей способности. Поэтому, чтобы распознать в своем внутреннем мире идеи интеллекта, нужно отделить их от всего прочего и остановить на них внимание, подобно тому как нужно закрыть свой слух для прочих инструментов оркестра, чтобы получить возможность следить за партией флейты. Но каким образом идеи проникают в душу?

...Душа видит руководящие идеи дискурсивного мышления в своем уме, который, однако, выше нее. Но так как в области интеллекта царствует полное взаимопроникновение целого и частей, то в индивидуальном уме каждого эмпирического человека дан мировой Интеллект в его целом. Поэтому, созерцая идеи в своем индивидуальном уме, душа видит их в то же время и в Уме универсальном. Космический Интеллект нематериален и непространствен, поэтому он находится в каждом человеке, и не частью, а целостно, как интеллигибельный треугольник во всех треугольниках материальных. Но вследствие того что каждая отдельная душа, ограниченная и слабая, воспринимает лишь часть изливаемого на нее Умом содержания, получается иллюзия, как будто каждый человек обладает своим собственным отдельным умом. Так, касаясь с закрытыми глазами несколькими пальцами одного и того же шарика, мы ощущаем, как будто дотрагиваемся до нескольких. Таким образом, один и тот же интеллект присущ всем. Интеллект в нас и общий с другими, и собственный: общий, потому что он един, неделим и присутствует везде, собственный, потому что каждый ищет его в своей душе целостно. Ум и наш, и не наш: наш, поскольку мы им пользуемся, не наш, поскольку мы им не пользуемся.

...Если Плотин совмещал в человеке Единое, интеллект и душу и допускал, что в своем движении от внешнего к внутреннему душа может возвыситься до степени ума и даже слиться с самим Единым, то такое отсутствие границ между Богом и человеком должно было звучать для Августина как богохульство. В неоплатонизме существовало два принципа разделения онтологического характера. Во-первых, положение: в действии всегда меньше, чем в причине. Руководясь им, неоплатоники разделяли бытие на ряд ступеней, высота которых обусловлена способом происхождения: Интеллект ниже Единого, потому что происходит от него, Душа ниже Интеллекта по той же причине, еще ниже материя, производимая Душой. Но ни с чем несравнимо по своей высоте Единое Нерожденное. Во-вторых, все сферы бытия они разделяли на изменяемое и неизменяемое, проводя эту границу между Умом и Душой. Первый принцип господствовал в христианском богословии доникейской эпохи и влек за собой последовательный субординационизм в учении о Святой Троице, ставивший Сына ниже Отца, а Духа Святого ниже Сына. Арианство обострило до крайности эту мысль и наглядно показало всю ее опасность для религиозного сознания. Возникшая отсюда реакция отвергла сам принцип, согласно которому все происшедшее должно быть ниже своей причины. Наоборот, второй принцип получает с этого времени огромное значение в христианской мысли. Все бытие распадается на изменяемое и неизменяемое. Неизменяемость есть самое существенное свойство Божества, изменяемость характеризует тварь. Это граница, которую тварь никогда не может переступить, поэтому она никогда не может стать субстанциально Божественной, никогда не может превратиться в Божество. По одну сторону этой непроходимой пропасти находятся Отец, Сын и Дух Святой – три Ипостаси, в одинаковой степени неизменяемые, по другую – все созданное ими: ангелы, люди, весь мир, находящиеся в непрестанном движении и изменении. Ко времени крещения блж. Августина все это получило значение догматической аксиомы, безусловно обязательной для каждого церковного мыслителя. Неизменяемость ума и изменяемость души, отмеченные Плотином, должны были служить для Августина доказательством того, что ум не принадлежит к природе человека, а есть чисто Божественная ипостась и что человеческая душа никогда не может стать умом. И действительно, если даже у самого Плотина индивидуальный ум отождествляется с мировым Интеллектом, то Августин решительно отделил от человека Единое и Ум и отнес их в область Божественного. Ум – это вторая Ипостась Святой Троицы, Божье Слово и Премудрость. Однако, решительно отождествляя неоплатонический Ум со Вторым Лицом Святой Троицы, блж. Августин удержал учение Плотина о непосредственном соприкосновении души с этим началом и о всегдашнем пребывании Его в человеке, поставив дискурсивное мышление в зависимость от озарений, изливаемых на душу Божественной Премудростью.

Учение блж. Августина об интеллектуальном познании
...Между зрением и мышлением имеет место полная параллель. Для зрительных ощущений необходим глаз и принадлежащая ему способность зрения, или взор, который, определяясь формой видимого тела, становится видением. В таком же отношении находятся между собой отдельные моменты интеллектуального зрения. Глазу соответствует mens – сама субстанция ума. Ей принадлежит способность интеллектуального познания, как взор ума, который может видеть и не видеть. Это ratio. Способность познавать умопостигаемое, определившаяся под влиянием объекта познания, становится как бы внутренним видением или знанием (intellectus).

Таким образом, intellectus есть результат деятельности разума. У нас есть разум (ratio) прежде, чем мы начинаем понимать, но понимание (intellectus) было бы невозможно, если бы у нас не было разума. Само стремление к познанию и пониманию предполагает разум. Соответственно этому слово intellectus обозначает внутренний смысл известного символа или образа. Итак, интеллект не есть способность души, существующая наряду с другой способностью, которая называется ratio, а актуальное состояние единой рациональной способности души. В средневековой философии понятия ratio и intellectus обособились. То и другое стало обозначать определенную потенцию разумной души: ratio – способность дискурсивного мышления, a intellectus – способность созерцания принципов мышления. У блж. Августина можно указать лишь повод или наклон к подобному различению. Рациональное у него мыслится в отношении к рассудочной деятельности, а интеллектуальное в отношении к отрешенному от всяких практических задач созерцанию вечного. Последнее называется aeternarum rerum cognitio intellectualis и есть как бы неподвижное созерцание высших принципов, а первое носит название temporalium rerum cognitio rationalis и, будучи обусловлено созерцанием вечного, по существу своему есть дискурсивное мышление, так как оно сравнивает временное с вечным и, следовательно, движется от одного к другому. Если в данном случае слова intellectualis и rationalis употреблены с сознанием их различия, а не только по требованию разнообразия стиля, то нужно признать, что уму Августина предносилось средневековое понимание этих терминов. Что касается термина intelligentia. To он последовательно сопоставляется с ratio и имеет одинаковое значение. Это способность интеллектуального познания.Такое понимание этого слова позволяет Августину утверждать, что степень силы нашей интеллигенции познается нами из опыта ее деятельности.Однако обращает на себя внимание один случай, когда intelligentia противопоставляется дискурсивному мышлению, как высшая способность, задача которой состоит в созерцании самоочевидных истин. К сказанному остается прибавить несколько слов для выяснения термина ratiocinatio. Ratio есть способность всегда присущая разумному существу. В каждый данный момент она может находиться в состоянии деятельности или покоя. Ее деятельность состоит в логических операциях, посредством которых от известного и признанного за истину мы переходим к открытию неизвестного и обоснованию требующего доказательств. Эта деятельность разума и называется ratiocinatio. Если mens подобна глазу, а ratio зрению, то ratiocinatio напоминает собой движение взора, посредством которого мы отыскиваем нужный предмет среди массы других. Так как блж. Августин рассматривает деятельность ума по аналогии с чувством зрения, то иногда разумные способности души он называет чувством души, строго, впрочем, отличая его от внутреннего чувства, общего человеку и животным, сведения о котором были уже изложены нами ранее. Оправданием для этого служит происхождение слова sententia, обозначающего продукт умственной деятельности, от sentire.

...Если чувства тесно связаны с телом и если все материальное познается душой через тело, то, наоборот, разум совершенно независим от него и не нуждается в его помощи, когда познает интеллигибельное. Более того, когда душа мыслит, она отрешается от своей телесной оболочки, не замечая идущих от нее возбуждений и устраняя все чувственные образы. Так как подобное познается подобным, то уже отсюда видна невозможность участия тела в интеллектуальном познании. Разум познает вечное и неизменное, например, то, что линия, проведенная через центр круга, длиннее всех других линий, пересекающих его. Но тело наше находится в постоянном изменении. Поэтому оно может только мешать уму в познании неизменяемого, но содействовать ему не может.

...Так, перечисляя функции разума, имеющие отношение к телесному, он называет изобретение знаков для обозначения понятий, критику данных чувств, посредством которой мы отделяем обманчивое от истинного, оценку бытия телесного и временного с точки зрения вечных и бестелесных принципов. Результатом деятельности практического разума он признает scientia, т.е. познание вещей временных. Разумное желание называется лишь близким этому познанию. Таким образом, из сопоставления отдельных выражений блж. Августина получается тот вывод, что деятельность низшей стороны человеческого ума состоит в познании вещей временных, которое в то же время служит руководством для разумных желаний и правильного практического отношения к вещам. Это такое познание вещей, которое служит основанием для управления ими и, следовательно, деятельности среди них. В противоположность практическому разуму, теоретический разум лишь созерцает вечные и неизменяемые истины без всякого отношения к деятельности.

В связи с этим стоит вторая черта, отличающая практический разум от созерцательного. Функция практического разума состоит главным образом в оценке явлений физического мира и различных видов человеческой деятельности с точки зрения вечных, неизменяемых и бестелесных принципов. Человек тем и отличается от животных, что, видя вселенную, может вопрошать ее и судить посредством разума о том, о чем возвещают ему чувства. И перед этой главной задачей практического разума отступает на задний план деятельность чисто познавательная.

Оценивая вещи, он не познает бытие и свойств ни телесного, ни умопостигаемого. Бытие и свойства тел познаются чувством. Бытие и свойства умопостигаемого познаются теоретическим разумом. На его же долю падает суд над тем, что познает чувство, на основании того, что познает теоретический разум. В противоположность практическому разуму теоретический не судит об умопостигаемом, а лишь созерцает его бытие и свойства.

...Наконец, из того, что уже сказано о различии между высшей и низшей стороной умственной деятельности, само собой вытекает, что практический разум есть дискурсивное мышление, находящееся в постоянном движении, сравнивающее данные чувства с идеалом разума и постепенно приходящее к известному выводу, а теоретический разум есть спокойное созерцание высшей действительности, воспринимаемой путем непосредственного усмотрения. Это познание самоочевидных истин, которые даны разуму сразу во всем целом и без всяких доказательств.

— Ты совсем обезумел? — Лена замерла у покосившейся калитки, глядя, как в ржавой бочке полыхает старый семейный фотоальбом.

— О, явилась не запылилась! — Костя даже не обернулся, подбрасывая в огонь стопку пожелтевших квитанций.

— Вытащи немедленно!

Она бросилась через заросший одуванчиками двор. Толкнула брата в плечо. Прямо в огонь, обжигая пальцы, сунула руку. Выхватила наполовину обгоревшую картонку. С фотографии на нее смотрела молодая мама на фоне их старой веранды с резными наличниками. У мамы не было половины лица — сожрал огонь.

— Делать тебе нечего, Ленка, — брезгливо поморщился брат. — Весь этот хлам сегодня на свалку поедет.

— Хлам? — задохнулась она от едкого дыма. — Это наша история. Наша жизнь!

— Наша жизнь, сестренка, это триста восемьдесят тысяч рублей квадратный метр, — жестко отчеканил Костя. — Вот это — жизнь. А это мукулатура.

Он пнул сапогом картонную коробку. Из нее посыпались старые елочные игрушки. Хрупкий стеклянный шар, расписанный дедом, разлетелся на сверкающие осколки.

— Зачем ты так? — прошептала Лена, опускаясь на колени.

— Затем, что завтра утром сюда заезжает бульдозер!

Лена подняла глаза на дом. Их старый, потемневший от времени сруб. Шесть яблонь, которые они сажали еще с отцом, стояли в цвету, словно ничего не происходило. Двенадцать лет назад, когда не стало родителей, Лена отказалась от своей доли в наследстве. У Кости только родился первенец, они с женой скитались по съемным углам. Лена, тогда еще студентка, просто подписала бумаги у нотариуса.

С одним условием. Дом не продавать.

— Мы же договаривались, — голос Лены дрогнул. — Ты клялся, что не тронешь дом.

— Мало ли что я обещал двенадцать лет назад! — взорвался Костя. — Ты в Москве своей сидишь, а я тут горбачусь. Мне детей учить надо!

— Ты продал родительский дом за моей спиной!

Из-за угла дома вынырнула Рита, жена брата. В руках она тащила тяжелый мешок для строительного мусора.

— Ой, Леночка приехала, — сладко, но с издевкой протянула Рита. — А мы тут прибираемся. Готовим участок к передаче.

— Вы продали участок под застройку?

— Под элитный коттеджный поселок, — гордо выпятила грудь невестка. — Тут теперь земля золотая. У нас, между прочим, ипотека. Нам расширяться надо!

Лена прошла в дом. Дверь скрипнула тем самым, знакомым с детства звуком. В прихожей пахло пылью и старой древесиной. Но внутри было пусто. Голые стены. Обои содраны.

— Где мамина швейная машинка? — крикнула Лена, выходя на крыльцо.

— Продали, — спокойно ответила Рита, стряхивая пыль с джинсов.

— Кому?

— Перекупщикам, — вмешался Костя. — Винтаж сейчас в цене. Мы за нее десятку выручили.

— А комод дубовый?

— Туда же.

Лена вцепилась побелевшими пальцами в перила веранды. Те самые, которые вырезал отец. Резные узоры в виде виноградных лоз. Единственное, что осталось.

— Почему вы мне не сказали? — голос сорвался на крик. — Я бы выкупила! Я бы отдала вам эти деньги!

— Да у тебя вечно денег нет, Ленка, — отмахнулся Костя. — Только ноешь. А нам быстро надо было. Завтра подрядчик принимает участок.

— Я заберу наличники, — твердо сказала Лена.

— Чего? — Рита уперла руки в боки.

— Я сниму наличники с окон. И перила веранды. Это память.

Костя загородил собой вход на ступеньки. Лицо его налилось дурной кровью.

— Ничего ты отсюда не возьмешь!

— Это и мой дом тоже!

— По документам он только мой! — рявкнул брат. — И продал я его целиком. Вместе с твоими наличниками, гнилыми досками и этими дурацкими яблонями.

— Кому нужны старые доски? — не поняла Лена.

— Покупателю! — визгливо вставила Рита. — Это дизайнерский проект. Они этот сруб разбирают и перевозят в эко-отель. Нам за то, что мы фасад сохранили, сверху пятьсот тысяч премии накинули!

Лена задохнулась. Они продали не просто землю. Они продали саму память. Как антикварный аттракцион для богатых туристов.

— Так что руки убери, — Костя оттолкнул ее от перил. — Завтра приедет оценщик от застройщика. Если хоть одной дощечки не будет хватать — нас оштрафуют.

— Я отказалась от наследства ради тебя, — прошептала Лена.

— Спасибо, сестра. Я ценю.

Он даже не покраснел. Развернулся и пошел к машине.

— Поехали, Рит. Тут воняет.

— Леночка, ключи потом под коврик брось, — бросила невестка. — И не вздумай тут ничего ломать! Это уже чужая собственность.

Машина брата скрылась за поворотом. Лена осталась одна посреди разоренного двора.

Вечер опустился на деревню быстро. Лена сидела на ступеньках той самой веранды. Тишину нарушал только шелест шести старых яблонь. В кармане завибрировал телефон.

Ленка, ты уехала? Дверь закрой нормально. — 21:14

Оценщик будет в 8 утра. Не порть нам сделку. — 21:15

Лена посмотрела на экран. Двенадцать лет. Она отдала брату половину огромного участка, половину крепкого дома. Просто из любви. А он продал мамину машинку за десять тысяч рублей.

В углу двора валялся отцовский топор. Тяжелый, с зазубренным лезвием. Лена подошла и подняла его. Рукоять идеально легла в ладонь.

— Память им нужна? — тихо спросила она у темноты.

Она подошла к первому окну. Резной наличник, сложный узор, над которым отец сидел долгими зимними вечерами. Лена просунула лезвие топора под деревянную раму. Надавила.

— Хрясь! — дерево жалобно скрипнуло.

— Не отдам, — сквозь слезы прошептала она.

Она дернула изо всех сил. Старые гвозди со скрипом вышли из пазов. Первый наличник упал в траву. Лена перешла ко второму окну. Удар, еще удар. Она не чувствовала ни усталости, ни боли в стертых ладонях. Она ломала, крушила, вырывала свое прошлое из лап дизайнерского проекта.

К полуночи все наличники были сложены в багажник ее старенького седана. Туда же отправились выломанные резные балясины с веранды.

Но этого было мало.

Она посмотрела на шесть яблонь. Цветущих, живых. Завтра приедет оценщик. Завтра эти яблони станут «декоративным элементом эко-отеля».

Лена достала телефон. Нашла в поиске «Аренда бензопилы и рабочих круглосуточно. Выезд срочно».

— Алло? — ответил сонный мужской голос.

— Мне нужно спилить шесть деревьев. Прямо сейчас. Двойной тариф.

— Куда ехать?

Она продиктовала адрес.

— Только пилить под корень. Ничего не оставлять.

В семь тридцать утра Лена сидела на пеньке. Рядом с ней высилась гора аккуратно распиленных яблоневых стволов. Рабочие уехали полчаса назад, забрав свои деньги. Двор выглядел как после бомбежки. Окна дома зияли голыми, ободранными дырами. Веранда стояла лысая, без единого узора.

У ворот резко затормозила знакомая машина. Выскочил Костя, за ним — бледная Рита.

— Ты что наделала?! — Костя влетел во двор, хватаясь за голову.

Он бегал между пеньками, трогал ободранные стены.

— Елена, ты больная?! — завизжала Рита. — Где яблони?! Где фасад?!

— Я забрала свое, — спокойно ответила Лена.

— Тварь! — Костя бросился к ней, но замер в метре, увидев в ее руках топор. — Ты понимаешь, что оценщик через двадцать минут будет?!

— Понимаю.

— Нас лишат премии! Пятьсот тысяч, Ленка! Пятьсот косарей из-за твоих психов!

— У тебя трое детей, Костя, — холодным, мертвым голосом сказала Лена. — Тебе нужны деньги. Дом ты продал. А моя память не продается.

— Я на тебя в суд подам! — билась в истерике невестка. — За порчу имущества!

— Подавайте, — Лена встала, забросила топор в пустой кузов проезжающего мимо мусоровоза и пошла к своей машине. — По документам вы продаете голый участок. А наличники и дрова я у вас бесплатно забрала.

Она села за руль, завела мотор. В зеркало заднего вида было видно, как брат ползает на коленях вокруг пенька, пытаясь приладить к нему отпиленную цветущую ветку, а к воротам уже подъезжает черный внедорожник застройщика. Лена вдавила педаль газа в пол, увозя в багажнике все, что осталось от её семьи.

А вы бы позволили растоптать память о родителях ради чужой ипотеки?

— Я поживу у тебя, мне идти некуда. Через минуту я выставила её сумку за дверь

— Пусть бывшая жена готовит, ты же не умеешь, — заявила свекровь. Через минуту я выставила их обеих за дверь

— Мама должна лежать рядом с папой, — заявил муж. Через минуту я выставила его за дверь