Кротон не любил рисовать на поверхности.
— Слишком светло, — говорил он. — Когда всем всё видно, искусство начинает стесняться.
Поэтому он спускался под землю и творил там. Вместо красок использовал то, что находил в ходах: глину, сок корней, грибные споры, следы жуков и влажный мох. Иногда по свежей работе пробегал жук и оставлял узор лапками. Иногда корень сам вползал в композицию и становился “линией судьбы”. Иногда светлячки садились на картину и отказывались уходить, потому что “тут атмосферно”.
— Это не картины, — объявил Кротон. — Это кротины. Искусство, которое сначала не видно.
— В буквальном смысле, — сказал Кротон.
II. Выкапывание искусства
Когда кротина была готова, Кротон осторожно выталкивал её на поверхность.
Иногда вместе с картиной вылезала кочка. Иногда — грибной куст. Однажды вышла целая панель с куском коридора, в котором всё ещё кто-то шуршал.
Тапир надел специальные очки знатока, клетчатый шарфик и сразу стал куратором.
— Настоящее искусство рождается в недрах, — сказал он. — А потом его надо правильно вынести на поляну, чтобы никто не наступил.
Кротон поставил рядом табличку:
“Кротины руками не трогать. Особенно если они сами шевелятся.”
III. Выставка “Из-под земли”
На поляне открыли первую выставку кротин.
Косуля Сосуля с розовой гривой ходила между работами и говорила:
— Очень смело. Очень сыро. В хорошем смысле.
— “Глина как внутренний протест”. “Мох как память о влажном”. “Жук как соавтор, но без договора”.
Лось Дебилось долго стоял перед самой большой кротиной, потом спросил:
— А это можно есть или уже нельзя?
— Нельзя, — строго сказал Кротон.
— Потому что это искусство с землёй, — объяснил Тапир. — Оно не обязано пахнуть удобно.
IV. Массовое восхищение и первые осложнения
Звери ахали, кивали и делали умные лица. Никто ничего не понял, но все боялись признаться первым.
— Это прорыв! — сказала Косуля.
— Это деконструкция норы! — заявил Чер Вяк.
— Это как будто шишка, но грустнее, — сказал Лось Дебилось.
И тут одна из кротин начала медленно уползать обратно под землю.
— Она что делает? — спросил Енот.
— Возвращается в авторскую среду.
Вторая кротина внезапно пустила грибы. Третья засветилась, потому что светлячки внутри решили, что начался вечерний показ. Четвёртая вообще тихо вздохнула, и все сделали шаг назад.
Тапир быстро поднял лапу:
— Это не неполадка. Это интерактивность.
— А если она уйдёт? — спросила Косуля.
— Значит, работа не была готова к публичности, — сказал Тапир, хотя сам только что это придумал.
V. Критика, очередь и жук-правообладатель
После выставки начался ажиотаж.
Белка хотела кротину “для стены, но чтобы не росла”.
Енот хотел “самую дорогую, но в рассрочку и без оплаты”.
Лось Дебилось попросил “такую, чтобы гости думали, что он сложный”.
Но тут из-под земли вылез Жук, весь в глине, и постучал лапкой по одной картине.
— Это мой след, — сказал он. — Требую указать меня в авторах.
— Именно, — сказал Жук. — Перформативно.
— “Пробежка как художественный жест”.
Тапир торжественно объявил:
— С этого момента кротины бывают авторские, соавторские и случайно-жучиные.
Кротон сел на пенёк и сказал:
— Я просто хотел рисовать в темноте.
VI. Чай после непонимания
К вечеру выставка закончилась.
Часть кротин купили. Часть уползла. Часть осталась на поляне и делала вид, что так и задумано. Светлячки разлетелись, грибы выросли, Жук получил маленькую табличку “соавтор следа”.
Тапир снял очки знатока и сказал:
— Знаешь, Кротон, никто так и не понял, что такое кротины.
Кротон налил себе чай и довольно улыбнулся:
— Зато все подошли близко, наклонились и задумались.
— Неважно. Главное — не прошли мимо.
Лось Дебилось поднял чашку:
— За кротины. Они странные, но я теперь тоже хочу быть глубоким.
— Главное, чтобы не слишком влажным.
А где-то под землёй уже шуршала новая работа.
Мораль
Иногда искусство не обязано сразу объясняться. Достаточно, чтобы оно вылезло из темноты, всех немного озадачило и собрало за одним чайником.
