Инспектор повернулся к Смерти. Его пальцы нервно постукивали по колену.
— Послушай. Вас же в Академии учили управлению событиями. Почему ты не могла остановить ему сердце? Или направить на него тот автобус? Да даже эта сосулька, — он ткнул пальцем в лёд, свисавший с карниза, — смотрелась бы куда уместнее, чем твой горшок!
— Смотри, как скользко! — не слушая, продолжал Инспектор. — Он мог бы просто поскользнуться и удариться головой. Это было бы в тысячу раз правдоподобнее!
— Миллион! Миллион разных причин смерти можно было выбрать! Почему именно горшок??
Из-под тёмного капюшона донеслось едва слышное, виноватое:
Инспектор мысленно застонал.
В его обязанности входила проверка выпускных работ учащихся Академии. За сотни лет службы он, разумеется, повидал всякое. Но в основном это были грубые просчёты и неумение пользоваться причинно-следственной средой мира живых. Таких выпускников отправляли на переобучение. Однако, чтобы Смерть — официальный сотрудник — руководствовалась в работе личными предпочтениями... Такое он видел редко. И теперь эта чья-то прихоть с цветком становилась его проблемой.
— Зачем мы вообще их убиваем? — Смерть не отрывала взгляда от тротуара внизу, где уже сгущалась толпа зевак. Некоторые задирали головы к распахнутому окну на восьмом этаже. Ни её, ни Инспектора они, разумеется, не видели. Вдалеке нарастал вой сирены.
Инспектор нахмурился.
— Так надо. Такова наша задача и наше предназначение. Он с неожиданным интересом посмотрел на свою молчаливую спутницу. Смерти редко задавались такими вопросами. — Отведённое время подходит к концу. Наша работа — обеспечить своевременное и... эстетически приемлемое завершение.
— А что будет, если мы не заберём жизнь? — её голос был тихим, но упрямым.
Инспектор вздохнул. Ветер шевелил полы его безупречного костюма.
— Никто не знает. Смерти всегда забирают своё.
Смерть задумчиво замолчала. Инспектор сделал едва уловимое движение рукой — и пространство качнулось. Они стояли перед величественными, вечными воротами Академии.
Решительным шагом Инспектор направился в зал Назначений, не оборачиваясь на едва семенящую за ним в своих тяжёлых складках Смерть. Он уже знал, что напишет в выпускном аттестате — «эмоциональная нестабильность, непрофессионализм». Не в первый раз отправлял на повторное обучение. И всё же что-то грызло его изнутри. Нечто из сказанного Смертью засело в сознании, как заноза, и настойчиво требовало внимания.
Вернувшись в свой кабинет, Инспектор механически подготовил бланки для следующей группы, заполнил журнал Посещений и принялся за еженедельный отчёт для деканата. Перо скрипело по вечному пергаменту, выводя бесконечные колонки цифр и причинно-следственных сводок.
Он замер. Перо повисло в воздухе, оставив кляксу.
Вот то слово, что не давало покоя. Он не слышал его, кажется, тысячу лет. Но помнил, что оно значит. Оно означало привязанность. Предпочтение. Чувство.
Как Смерть может что-то любить? Это же функция, бестелесная оболочка, инструмент. У неё нет души. Нет прав на чувства. Это было... несанкционировано. Противоречило всем параграфам Устава.
Щелчок пальцев — резкий, нарушающий тишину архивов. Пространство смялось, и он оказался в кабинете Распорядителя.
Распорядитель, седовласый и вечный, как сама пыль на его стеллажах, поднял раздражённый взгляд. Этот взгляд красноречиво говорил, что мгновенные перемещения в стенах Академии строго запрещены пунктом 47-б Устава о внутреннем распорядке.
Инспектор, не дав ему вымолвить слова, предостерегающе поднял руку. Его лицо, обычно бесстрастное, было напряжено.
— Дело серьёзное, — отрезал он.
Распорядитель медленно отложил перо.
— Со Смертью что-то не так.
В стенах Академии обучались тысячи одинаковых, безликих Смертей. Но Инспектор мысленно передал Распорядителю образ — утреннюю встречу, тротуар, разбитый горшок и печальную фигуру в балахоне. Тот мгновенно понял, о ком речь.
— Что с ней? — в голосе Распорядителя прозвучала редкая искра беспокойства.
— Дай мне историю её появления.
Распорядитель коснулся виска. В воздухе между ними сформировался и замерцал призрачный свиток — мыслеобраз личного дела. Инспектор погрузился в него.
Прижизненное имя: Лия.
Возраст на момент смерти: 25 земных лет.
Причина смерти: внутреннее кровотечение.
Статус души: изолированная. Родственников нет. Память о ней в мире живых стёрта. Любви, привязанностей, невыполненных обещаний — нулевой баланс.
«Необходимые условия для отбора в Академию соблюдены», — холодно отметил про себя Инспектор. Чистый лист. Идеальный материал.
Далее шли записи об учёбе: 15 земных лет (с точки зрения вечности — мгновение) изучения управления материей и временем. Курсы по нарушению причинно-следственных связей и созданию новых. Упражнения на видение миллиардов вариантов развития одного момента и безошибочный выбор единственной нити, ведущей к тихому, или не очень, финалу.
Смерти — это холодные, точные машины. Проводники. Функция, лишённая самости. Почему эта функция вдруг дала сбой? Почему в её бездушном «я» затесалось слово «люблю»?
Инспектор оторвался от мыслеобраза. Его взгляд, обычно пустой, как взгляд счётной машины, был полон немого вопроса, обращённого к Распорядителю и ко всей незыблемой системе мироздания.
— Почему эта Смерть не такая?
Распорядитель вопросительно посмотрел на Инспектора. Анкета была идеальной — эта Смерть должна была стать образцовым орудием: холодным, безличным, безупречным в своей функции.
— Почему же сбой? — его голос звучал не как вопрос, а как констатация системной ошибки.
Инспектор вновь вглядывался в плывущие строки мыслеобраза. Его взгляд, отточенный веками проверок, зацепился за мельчайшую нестыковку. Место смерти: «Родильный дом №17».
Почему «родильный дом»? В графе стоит «больница». Всегда стоит «больница».
Лёд тронулся. В его сознании, привыкшем к безупречным алгоритмам, щёлкнул не логический, а почти человеческий вывод.
— Передай мне истории всех, кто родился в этот день в Родильном доме №17. Быстро!
— Но это нарушает протокол конфиденциальности душ, не прошедших отбор... — начал Распорядитель.
— БЫСТРО! — голос Инспектора прозвучал с такой несвойственной ему силой, что стены кабинета, казалось, дрогнули.
Данные послушно хлынули к нему. Родившихся было немного. Его сознание, сканируя потоки, мгновенно отсеяло несущественное и замерло на одной записи.
Дата: Совпадает.
Место: Родильный дом №17, палата 4.
Мать: Лия (прижизненное имя субъекта №734-Ц). Причина смерти: внутреннее кровотечение в ходе тяжёлых родов.
Новорождённый: Мужского пола. Состояние при рождении: клиническая смерть, глубокая кома (гипогликемия). Реанимирован.
Текущий статус: 15 земных лет. Жив. Здоров. Проживает и обучается в школе при детском доме №5.
Тишина в кабинете стала густой и звонкой. Инспектор отстранился от потока данных. Он больше не видел цифр, сводок и отчётов.
Он видел историю. Историю, которую система по ошибке или по жестокой иронии судьбы сочла несущественной. Историю, где смерть матери и клиническая смерть сына случились в один миг, в одной палате. Историю, где чистая, изолированная душа... никогда не была чистой и изолированной.
У неё осталось дитя. И где-то в самых глубинах, там, куда не дотягиваются учебники Академии и анкеты, — осталась любовь.
— Она не может быть Смертью. Не должна!
Инспектор вскинул голову. Его глаза, обычно пустые, как старые монеты, полыхали холодным огнём. Он смотрел на Распорядителя не как подчинённый на начальника, а как пророк — на сомневающегося адепта.
— Её нужно перевести наверх. Немедленно.
Распорядитель отпрянул, будто от внезапного порыва ледяного ветра. Его пальцы судорожно сжали край стола, побелевшие костяшки выдавали внутреннюю панику.
— Но… Это же невозможно… Такого никогда не было! — его голос звучал тонко, почти пискливо, потеряв всю свою вековую невозмутимость. — Процедура не предусмотрена! Механизма обратного перехода не существует!
Инспектор шагнул вперёд. Величие его фигуры, обычно скрытое за педантичностью, обрушилось на кабинет всей своей подавляющей силой.
— Значит, он будет создан! — его слова рубили тишину, как удары топора. — Мы ошиблись. Мы просчитались. Она не должна быть здесь. На земле есть душа, которая её помнит и любит. Мы нарушаем все правила, которые сами же и создали!
Он произнёс последнюю фразу не как обвинение, а как приговор. Приговор всей безупречной, бездушной логике Академии. В его голосе звучала не просто ярость чиновника, обнаружившего брак в отчёте. В нём звучала праведная ярость существа, впервые за тысячелетия нащупавшего в законах мироздания не порядок, а чудовищную несправедливость.
Распорядитель замер. В его глазах мелькнуло непонимание, затем страх — и, наконец, тупое, парализующее осознание: система, вечная и незыблемая, дала трещину. И стоит она не из-за горшка, а из-за слова из двух слогов, которого нет ни в одном уставе.
Вдвоём они отправились к Вратам Бессмертных Душ — месту, куда не ступала нога служащего Академии со времён её основания. Тишина здесь была иной, не архивной, а ожидающей.
Инспектор призвал Смерть. Она предстала перед ними холодной и беспристрастной, как того требовал Устав, но в глубине её незримого взгляда читалось лёгкое удивление.
— Это из-за цветка? — едва слышно прошептала она, и в этом шёпоте была не вина, а лишь тихая готовность принять любое наказание.
— Из-за него тоже, — голос Инспектора звучал глухо, почти отстранённо, будто он говорил сквозь толщу веков. Он сделал паузу, и когда заговорил снова, в его словах прозвучала тяжесть, которой не знали даже Врата. — Простите нас. Мы ошиблись.
Порывшись в глубинах памяти, хранившей знания, старшие самой Академии, он отыскал Молитву Отворения. Никто не слышал её со дня запечатывания Врат.
Его голос, обычно сухой и отчётливый, зазвучал иначе — низко, нараспев, складывая древние слова в арку, под которой должно было родиться чудо.
И на последнем слоге, когда эхо его слов ещё вибрировало в камне, Врата дрогнули.
Медленно, со скрипом, повествовавшим о невероятной тяжести, створки начали расходиться. И в сумрачный зал Академии, где царил лишь искусственный свет вечности, хлынул поток.
Это был не просто свет. Это было сияние иного мира — тёплое, живое, пахнущее забытой памятью, утренней росой и тишиной, в которой нет места приказам. Оно залило каменные плиты, коснулось складок балахона Смерти и на мгновение осветило лицо Инспектора, сделав его почти… человечным.
Инспектор положил руку на её склонённое плечо и мягко, почти по-отечески, направил к сияющим Вратам.
Смерть дошла до самого порога, коротко оглянулась на Инспектора — и сделала шаг вперёд.
Небесный свет обнял её. Тёмный балахон, символ долгой службы, начал тлеть и рассыпаться пеплом, унося с собой холод и беспристрастность. Под ним открылся истинный облик — юная женщина лет двадцати пяти в лёгком белом одеянии, похожем на утренний туман.
Перед ней, прямо в сиянии, материализовалась лестница. Она была воздушной, словно сотканной из света и паутины, и вела вверх, в бесконечную высь небес.
Лицо девушки исказила гримаса одновременно восторга и боли — память хлынула в неё, как вспышка. Вся её короткая жизнь, любовь, страх и последняя жертва в родзале. Она вопросительно, сквозь слёзы, посмотрела на Инспектора. Он молча кивнул.
И тогда её озарила чистая, безудержная радость. Счастье переполнило её так, что она, казалось, вот-вот засветится изнутри. Она сделала шаг по лестнице… и замерла.
Обернулась. Её взгляд, полный немой, но непреложной мольбы, упал на Инспектора. Тот застыл, внезапно поняв. Она сложила руки, как в молитве, и встала неподвижно. Вся её поза говорила: она готова простоять здесь вечность, но не уйдёт без этого.
— Что? Что ей нужно? — Распорядитель метался взглядом между ними, потерянный.
— Она хочет увидеть его, — тяжело вздохнул Инспектор. Голос его был полон неизбывной грусти и… странного смирения.
— Но… мы же не можем! Это против всех…
— Любовь матери сильнее наших правил, — тихо, но твёрдо перебил его Инспектор. — А ещё… мы ей должны.
Лицо девушки — нет, уже Лии — озарилось надеждой. Когда Инспектор, преодолев последний внутренний барьер, передал ей мыслеобраз — не сухую справку, а живую картину: пятнадцатилетний мальчик, смеющийся на школьном дворе, — она возликовала.
Она засияла так ярко, что на мгновение затмила собой поток божественного света. Закрыв глаза, она медленно, торжественно кивнула Инспектору, словно давая последнее благословение. Он, преклонив голову, кивнул в ответ.
Затем она раскинула руки, будто обнимая весь мир, который оставляла, и весь мир, куда шла, — и полетела. Вверх, растворившись в ослепительной реке света, унося с собой прощение и память о цветке, который вернул ей сына.
