Вот товарищи наглядная разница между выдающимися центрами силы нашего многополярного мира. Сегодня я не буду говорить о политике, а коснусь только менталитета и образа жизни.

Нежное южное солнце ласкает лучами маленький городок, узкие улочки которого наполнены безмятежно разгуливающими жителями, что уверенно следуют своим обычным маршрутам и с улыбками кивают друг другу. Воздух так и наполнен гармонией, уютом и безопасностью.

Тут на самом побережье живёт Хулио Лопес, он внук и сын лавочника, рано утром он открывает лавку, а вечером, когда солнце уже спряталось за горизонт, он закрывает лавку и идет смотря себе под ноги, он верит, что когда нибудь он будет счастливым.

Йоко Хиросима живет у подножия огромной горы, что тысячелетия украшает ее маленькую деревушку цветами изящных цветов сакуры, ее брат пьет сакэ, а отец ловит рыбу для сашими. Йоко плетет бусы из маленьких камушков, ее труд не легок, но она не унывает, она готова отдать все только для того, чтобы через тясячи лет в храме близ Иокогамы ее бусы украсили бы шею императрицы, Йоко смотрит на горизонт и верит, что ее потомки будут счастливы.

Окраина штата Техас недалеко от мексиканской границы, где ночи темны будто души здешних обитателей. Гарри Мактрахер этой ночью вновь ловит попутную машину на безжизненной трассе.

В этом пикапе едут молодые люди, две девушки и один парень, они конечно же не хотели брать этой ночью попутчика, потому что ехали уставшие с вечеринки, но Гарри резво преградил им дорогу, а его обаяние заставило их завести его на ранчо, что здесь через пару поворотов...

Тела молодых людей вероятно никогда не будут найдены ибо их виртуозно разрезала бензопила, но перед этим они вдоволь успели насладиться истинным американским гостеприимством, ведь их лица переходили по кругу перешиваясь между собой...

А вечерами Гарри счастливо смотрел на далекие звезды и мечтал о прекрасных планетах, ведь Америка Великая космическая держава...

Вы когда нибудь слышали как люди воют с похмелья, как стонут из-за закрытых окон, воистину, просто невозможно оставаться равнодушным после услышанного, а прошедшие через это подобно праведникам должны вознестись на небеса...

Одурманенные вонизмом мухи замертво падали вместе с потерявшими гравитацию обоями, что медленно отклеивались от стен.

Все это летело вниз на тело петра, что безжалостно испускало разнообразные вонизмы, но он был не мерт, просто бездушный молот похмелья поразил его, одного из миллинов несчастных людей...

Как только свет достиг его лица, как только он открыл несчастные очи, так сразу же с губ его сорвалось название главного хита группы Чайф.

Это был ад, но только на земле, разгневанный демон похмелья карал и карал, а Петр лежал не в силах стерпеть эти душераздирающие муки...

А где-то вверху, на небесах, за красивой чебанью собрались двое, сухие листья Лю Бао Шу Ча щедро упали в прогретую гайвань, а кипяток бережно раскрыл их аромат. Из гайвани настой через пятнадцать секунд был уже в прозрачной гундаобей и был разлит по пиалам.

- о, Господи, какой же ты жестокий, сколько можно мучить несчастных людей?!

Именно это произнес Сатана.

Господь же ему отвечал:

- Эх, не понимаешь ты ничего. Наша религия должна окупать себя и приносить прибыль, а что сейчас?!

- Сатанисты, иллюминаты, атеисты, они все заставили людей уйти от веры и храмы теперь пусты, нам нужен новый пророк, нам нужна новая вера!

Прошло чуть больше двух тысяч лет.

Мать и сын готовились отойти ко сну, но перед этим склонили головы в молитве перед кулоном на котором был умирающий от похмелья Петр в своей кровати...

Вел отменную программу на канале "Ностальгия" - "Еловая субмарина".
Хорошие стихи ему посвятил Орлуша...

Липницкий гулял по замёрзшей воде.
На каждой ноге – по лыже.
Липницкий не знал, что идёт по беде,
По чёрной холодной жиже.
Липницкий был шустрый и ловкий кекс,
Довольно спортивный даже.
Когда под лёд провалился Тирекс,
Липницкий нырнул туда же.
Липницкий ушёл под лёд навсегда,
Спасая меньшого брата.
Липницкий уже не придёт никогда
Туда, где бывал когда-то.
Без дырки в груди или в голове
(Вспомнились Леннон и Пушкин)
Липницкий вчера утонул в Москве.
Не в городе, а в речушке.
Морг не увидит закрытых век
Этого странного типа.
Просто ушёл под лёд человек,
Которого звали Липа.
P.S. А будут снимать про него кино –
Борисович, тихо спой:
«Смотри – вот мы уходим на дно:
Научи нас дышать под водой…»

Я хожу среди мертвецов —

но мои мертвецы не гниют и не воют.

Они — глянцевые. Они — под стеклом.

Они смотрят в объектив с той стороны покоя

и молчат на своём, на беззвучном, родном.

Я архивист.

Я каталогизирую тех, кого нет.

Моя работа — дать мёртвым

порядковый номер, конверт,

и кислотно-нейтральную папку,

и полку, и мрак, и покой.

Я даю им бессмертие —

ровно такое:

пронумерованное.

Архивное.

Моё.

---

Вот женщина, тысяча девятьсот

двадцать третий.

Смотрит в объектив — серьёзно, чуть искоса.

Платье в горошек, коса.

Живот — на седьмом.

Ребёнок, которого нет на снимке,

тоже, наверное, умер давно.

Я пишу: «Неизвестная. Предположительно — Поволжье.

Состояние: удовлетворительное». —

это про фотографию, не про неё.

Про неё состояние давно

неизменное.

Вот мужчина — военный, медали —

тысяча девятьсот сорок пять.

Он смеётся. Он выжил. Он рад.

Он ещё не умеет читать

по лицу то, что я уже вижу:

что смех — это тоже конверт,

что медали — это тоже архив,

что победа — это тоже —

порядковый номер.

Я пишу: «Офицер. Состояние: хорошее».

Откладываю.

Следующий.

---

Их здесь тысячи.

Десятки тысяч.

Они смотрят на меня со всех полок —

с утра до вечера,

в тишине, которая пахнет

старой бумагой и чем-то ещё —

чем-то, что я научился

не называть.

Я хожу между стеллажами —

и они провожают меня взглядами.

Это не страшно.

Это привычно.

Это моя работа.

Но иногда —

иногда я останавливаюсь.

Посередине ряда.

Между тысяча девятьсот двенадцатым

и тысяча девятьсот семнадцатым.

И чувствую —

что они смотрят не туда,

куда смотрели при жизни.

Они смотрят на меня.

Не на объектив.

Не в пространство.

На меня.

И в их взгляде — не страх, не упрёк —

просто тихое, ровное, точное

узнавание.

Свой, — говорят они глазами.

Свой пришёл.

---

Я отхожу.

Я возвращаюсь к столу.

У меня сегодня ещё сорок конвертов.

Сорок неизвестных.

Сорок состояний.

Я работаю быстро —

у меня хороший почерк,

у меня ровный стеллаж,

у меня кислотно-нейтральные папки

для всего,

что было живым.

---

В обед я выхожу на улицу.

Здесь — люди.

Они едят, разговаривают, смотрят в телефоны.

Они — цветные, в отличие от тех.

Они — в движении.

Но я уже умею смотреть.

Вот женщина — лет сорок —

смеётся в трубку.

Я вижу её конверт.

Кислотно-нейтральный.

С порядковым номером.

Полка — верхняя, правая, третья с края.

Вот старик кормит голубей.

Его полка — почти готова.

Почти.

Вот мальчик — лет восемь —

бежит за собакой.

Его полка —

далеко.

Но она есть.

Она уже есть.

Она всегда уже есть.

---

Я возвращаюсь в архив.

Здесь тихо.

Здесь пахнет правдой.

Здесь никто не делает вид,

что это не так.

Я сажусь.

Открываю следующий конверт.

Фотография —

мужчина, лет тридцать пять, тёмные волосы,

смотрит в объектив — прямо, спокойно,

чуть удивлённо —

я смотрю долго.

Что-то в этом лице.

Что-то —

Я достаю лупу.

Смотрю.

И понимаю медленно, как понимают то,

что знали всегда —

это моё лицо.

Не похожее. Не двойник.

Именно моё —

мои глаза, мой нос, мой рот,

моё выражение —

то, которое я не вижу в зеркале,

потому что в зеркале я всегда

чуть-чуть притворяюсь живым.

Здесь — нет.

Здесь — настоящее.

---

Я долго сижу.

Потом достаю карточку.

Достаю ручку.

Пишу:

«Неизвестный.

Предположительно —

наше время.

Состояние —»

Я останавливаюсь.

Думаю.

Пишу:

«Состояние: удовлетворительное».

Кладу в конверт.

Подписываю.

Убираю на полку.

Верхняя. Правая.

Третья с края.

Там есть место.

Там всегда было место.

---

Я выключаю свет.

Ухожу.

За спиной —

в темноте —

тысячи глаз

провожают меня

к выходу.

Молча.

Ровно.

Терпеливо.

Как провожают своего.