Третьего января я вышел на улицу за кефиром. Мир выглядел так, словно его пожевали и выплюнули. С неба сыпалась какая-то перхоть — не то снег, не то замерзшая тоска. Под ногами хлюпало. У магазина стоял мой сосед, Жора. Он был похож на памятник неизвестному алкоголику: монументален, неподвижен и покрыт инеем.

— С праздничком, — мрачно сказал Жора. — И тебя, — ответил я. — Только с каким именно? У нас их теперь столько, что трезветь экономически невыгодно.

Мы закурили. Вокруг царила тишина, прерываемая лишь редкими взрывами петард, которые запускали дети, лишенные инстинкта самосохранения.

Я посмотрел на серое небо и подумал: кто придумал этот национальный запой длиной в десять дней? Кому это нужно?

Вот смотрите. У нас государство, согласно Конституции, светское. Церковь отделена, школа отделена, здравый смысл, кажется, тоже отделен. Но седьмого января мы не работаем. Почему? Если мы такие верующие, то почему в пост едим колбасу и запиваем её водкой? А если светские, то почему государственный календарь сверяется с церковным? Это загадка. Впрочем, русскому человеку повод не нужен, ему нужно разрешение. И государство его щедро дает.

— Знаешь, Жора, — сказал я, — я бы этот январский коматоз отменил. — Это как? — испугался сосед. — А так. Взял бы эти десять дней, да еще майские прицепом, и добавил бы к отпуску. Официально. Чтобы я, человек свободный, мог взять их тогда, когда мне удобно. Летом.

Жора задумался. Процесс мышления отразился на его лице как зубная боль.

— Летом хорошо, — согласился он. — Летом тепло.

Именно. Зачем мне выходной в январе? Январь в наших широтах — это не месяц, это приговор. Темно в три дня, холодно, ветрено. Гулять невозможно, любить негде, остается только пить. Это не отдых, это борьба за выживание в условиях повышенной калорийности. Я хочу отдыхать, когда за окном плюс двадцать, а не минус пятнадцать с ветром в лицо.

А майские? Это вообще отдельная форма издевательства. — Ты, Жора, садовод? — Я? — удивился он. — Я потребитель. — Вот и я не садовод. У меня нет тяги к земле, если это не пляж. Зачем мне пять дней в мае? Чтобы я чувствовал вину за то, что не сажаю картошку? Вся страна стоит в пробках на выезд, чтобы раком стоять на грядках. Это не праздник, это аграрная повинность. Я бы оставил Девятое мая. Это святое. Тут без вопросов, память, деды, победа. Это трогать нельзя.

— И День России, — вдруг сказал Жора. — Тот, который в июне. — Почему? — А погода хорошая. Можно на травке посидеть. Культурно.

Тут он прав. Летом любой праздник обретает смысл. Летом ты любишь родину не вопреки, а благодаря. Тепло, зелено, птички поют. Государственность на свежем воздухе усваивается лучше.

Я представил себе эту идеальную картину. Я сам решаю, когда мне отдыхать. Хочу — в июле на две недели уеду в Крым или в Комарово. Хочу — в сентябре. Никакого принудительного счастья под бой курантов. Никакого обязательного оливье, который к пятому числу становится биологическим оружием.

Но потом я посмотрел на Жору. Посмотрел на хмурые окна дома, где за каждым стеклом доедали, допивали и смотрели телевизор миллионы моих соотечественников.

И я понял одну вещь. Если нам дать эти две недели к отпуску, мы всё равно всё испортим. Мы не умеем распоряжаться свободой. Мы возьмем их летом, но летом будет ремонт. Или теща заболеет. Или деньги кончатся.

А тут — всё решено за нас. Январь. Холод. Темнота. Иди и отдыхай. И мы идем. Покорно, как в школу.

— Ну что, — сказал Жора, выбрасывая окурок в сугроб. — За кефиром? — За ним, — кивнул я.

Хотя мы оба знали, что кефиром дело не ограничится. Праздники же. Надо соответствовать.

Этот и другие рассказы тут https://dovlatov-ai.web.app/blog/spyachka

Тогда начинается путь к свету. Сначала уверенно не хочется жить, потому что болит всё, что может болеть - голова, желудок, какие-то остальные внутренности. Осознание того, что ты состоишь из яда. Яд из тебя течением времени высачивается, но первое время это не ощущается, потому что хуёво это хорошее слово для передать состояние, надо добавить - очень. Тут, как с размерами ХХХХХХ и где-то там L. Но главное - вера в то, что этот факинг L существует.

Первый его признак - ты смог что-то съедобное в себя уронить, лучше всего ложку-другую лёгкого супа. Через пару часов в тебя лезет ещё одна ложка, потом две. На следующий день уже что-то кушается, но всё ещё с признаками насилия.

И вот он, момент - жор. Каждый час клацает дверца холодильника, ты достаёшь еду и её точишь. И осознание - жив и буду жить. И ощущаешь внутри себя такое хорошо, которого не испытывал бог, когда создавал Землю.

Единственный правильный путь - не пить. Совсем. Это намного легче (я о себе), чем знать ту ебучую меру.