mrdududu

Третьего января я вышел на улицу за кефиром. Мир выглядел так, словно его пожевали и выплюнули. С неба сыпалась какая-то перхоть — не то снег, не то замерзшая тоска. Под ногами хлюпало. У магазина стоял мой сосед, Жора. Он был похож на памятник неизвестному алкоголику: монументален, неподвижен и покрыт инеем.

— С праздничком, — мрачно сказал Жора. — И тебя, — ответил я. — Только с каким именно? У нас их теперь столько, что трезветь экономически невыгодно.

Мы закурили. Вокруг царила тишина, прерываемая лишь редкими взрывами петард, которые запускали дети, лишенные инстинкта самосохранения.

Я посмотрел на серое небо и подумал: кто придумал этот национальный запой длиной в десять дней? Кому это нужно?

Вот смотрите. У нас государство, согласно Конституции, светское. Церковь отделена, школа отделена, здравый смысл, кажется, тоже отделен. Но седьмого января мы не работаем. Почему? Если мы такие верующие, то почему в пост едим колбасу и запиваем её водкой? А если светские, то почему государственный календарь сверяется с церковным? Это загадка. Впрочем, русскому человеку повод не нужен, ему нужно разрешение. И государство его щедро дает.

— Знаешь, Жора, — сказал я, — я бы этот январский коматоз отменил. — Это как? — испугался сосед. — А так. Взял бы эти десять дней, да еще майские прицепом, и добавил бы к отпуску. Официально. Чтобы я, человек свободный, мог взять их тогда, когда мне удобно. Летом.

Жора задумался. Процесс мышления отразился на его лице как зубная боль.

— Летом хорошо, — согласился он. — Летом тепло.

Именно. Зачем мне выходной в январе? Январь в наших широтах — это не месяц, это приговор. Темно в три дня, холодно, ветрено. Гулять невозможно, любить негде, остается только пить. Это не отдых, это борьба за выживание в условиях повышенной калорийности. Я хочу отдыхать, когда за окном плюс двадцать, а не минус пятнадцать с ветром в лицо.

А майские? Это вообще отдельная форма издевательства. — Ты, Жора, садовод? — Я? — удивился он. — Я потребитель. — Вот и я не садовод. У меня нет тяги к земле, если это не пляж. Зачем мне пять дней в мае? Чтобы я чувствовал вину за то, что не сажаю картошку? Вся страна стоит в пробках на выезд, чтобы раком стоять на грядках. Это не праздник, это аграрная повинность. Я бы оставил Девятое мая. Это святое. Тут без вопросов, память, деды, победа. Это трогать нельзя.

— И День России, — вдруг сказал Жора. — Тот, который в июне. — Почему? — А погода хорошая. Можно на травке посидеть. Культурно.

Тут он прав. Летом любой праздник обретает смысл. Летом ты любишь родину не вопреки, а благодаря. Тепло, зелено, птички поют. Государственность на свежем воздухе усваивается лучше.

Я представил себе эту идеальную картину. Я сам решаю, когда мне отдыхать. Хочу — в июле на две недели уеду в Крым или в Комарово. Хочу — в сентябре. Никакого принудительного счастья под бой курантов. Никакого обязательного оливье, который к пятому числу становится биологическим оружием.

Но потом я посмотрел на Жору. Посмотрел на хмурые окна дома, где за каждым стеклом доедали, допивали и смотрели телевизор миллионы моих соотечественников.

И я понял одну вещь. Если нам дать эти две недели к отпуску, мы всё равно всё испортим. Мы не умеем распоряжаться свободой. Мы возьмем их летом, но летом будет ремонт. Или теща заболеет. Или деньги кончатся.

А тут — всё решено за нас. Январь. Холод. Темнота. Иди и отдыхай. И мы идем. Покорно, как в школу.

— Ну что, — сказал Жора, выбрасывая окурок в сугроб. — За кефиром? — За ним, — кивнул я.

Хотя мы оба знали, что кефиром дело не ограничится. Праздники же. Надо соответствовать.

Этот и другие рассказы тут https://dovlatov-ai.web.app/blog/spyachka

В профкоме давали подарки. Председатель месткома, женщина с монументальным бюстом и лицом отставного боцмана, сунула мне картонный домик. — Бери, — сказала она с угрозой. — Детям радость. — У меня нет детей, — соврал я. — Возьмешь племянникам. Не задерживай очередь.

Дома я вскрыл картонный домик. Снегурочка на упаковке подозрительно напоминала надзирателя ВОХР. Дед Мороз улыбался так, словно только что сдал валюту по выгодному курсу. Внутри пахло ванилином и безысходностью.

Состав подарка отражал структуру нашего общества. Сверху, дразня и унижая, лежал единственный «Мишка на Севере». Он был элитой. Номенклатурой. Его хотелось спрятать в сейф. Чуть ниже располагались «Красные шапки» и «Белочки». Это была интеллигенция — вроде бы качественная, но с привкусом вафель, который всегда напоминал о компромиссах.

А потом начиналась жизнь.

Половину объема занимали карамельки «Взлетные» и ирис «Кис-Кис». Ирис этот обладал прочностью легированной стали. С его помощью можно было вырывать пломбы, а при желании — и признания в шпионаже.

Но главным злом были шоколадные конфеты категории «Б». Их создавали люди, лишенные сентиментальности.

Во-первых, «Цитрон». Я никогда не понимал, кто его целевая аудитория. Лимонная начинка имела цвет радиоактивного отхода и вкус бытовой химии. Есть «Цитрон» можно было только в состоянии глубокого душевного кризиса. Он напоминал о том, что счастье иллюзорно, а изжога — вечна.

За ним шел «Пилот». В его названии чудилась романтика авиации, но вкус возвращал на землю. Начинка отдавала спиртом, но не тем благородным спиртом, который скрашивает будни, а техническим, которым протирают оптику. — Это для дезинфекции организма, — сказал зашедший сосед Жора. Он съел «Пилота» не морщась. Жора мог съесть и табуретку, если бы ее полили майонезом.

На дне коробки, как совесть диссидента, лежали соевые батончики. Они не притворялись шоколадом. Они были честны в своей убогости. Жевать их было все равно, что жевать оконную замазку, смешанную с какао-порошком.

Я высыпал всё это богатство на стол. «Мишку» я съел сразу. Чтобы не мучиться. «Цитрон» отложил в сторону. Я решил подарить его редактору. Это был жест отчаяния и в то же время тонкой мести. Жора потянулся за ириской. — Не советую, — сказал я. — Потеряешь мост. — Рискну, — ответил Жора. — Кто не рискует, тот не пьет шампанского.

Шампанского у нас не было. Была бутылка «Столичной» и полкило «Ласточек». Мы пили водку, закусывали «Ласточками» и говорили о литературе. В этом было какое-то высшее единство противоположностей: горькая водка и приторная, липкая, неестественная сладость.

— А знаешь, — сказал Жора, разворачивая очередную конфету, где вместо шоколада была кондитерская плитка на пальмовом масле. — В этом есть правда жизни. Обертка красивая, блестит. А внутри — суррогат. — Ешь, — сказал я. — Не философствуй. Там еще «Ромашка» осталась.

За окном шел снег. Наступал Новый год. Мы сидели на кухне и уничтожали сладкий подарок, методично отделяя зерна от плевел, а шоколад — от сои. Жизнь, в сущности, была похожа на этот кулек. Никогда не знаешь, что попадется: трюфель или карамель с повидлом. Но жрать все равно надо. Иначе обидишь профком.

Этот и другие рассказы тут https://dovlatov-ai.web.app/blog/kulek

Все началось с ржавчины. Правый борт прогнил так, что сквозь дыру пассажиры могли трогать асфальт. Хозяин автопарка, Ашот, решил проблему политически грамотно. Вместо сварки он купил наклейку. Огромную.

Теперь с борта на город смотрит Владимир Владимирович. А внизу, черным по желтому: «Я ВАС ВИЖУ. ВЫ НЕ РАБОТАЕТЕ».

Ашот сказал: — Это, Гриша, не ремонт. Это ребрендинг.

И началось.

Раньше как было? Лезут, толкаются, хамят. «Передайте за проезд, глухомань!», «Остановите у столба!». А сейчас? Заходят, крестятся. Садятся тихо, как мыши под веником.

Утром вез смену на завод. Обычно они галдят, пиво допивают, матерят начальство. А тут — тишина. Гробовая. Сидят, спины прямые. Один телефон достал, хотел, видимо, в «Тетрис» поиграть. Сосед его локтем пихнул, глазами на борт показывает. Тот телефон спрятал, достал блокнот, начал что-то писать. Смету, наверное. Или завещание.

На остановке «Пресса» подобрал двоих. Один — типичный городской сумасшедший, из бывших интеллигентов. Пальто драповое, лицо помятое, в глазах — вся скорбь еврейского народа. Второй — попроще, слушатель.

Интеллигент этот, увидев надпись, поперхнулся плавленым сырком. Я это заметил. У меня зеркало заднего вида панорамное, я в нем всю человеческую подноготную вижу.

— До рынка! — кричу. — Есть места для совестливых!

Залезли. Интеллигент бормочет про «вторжение в частную жизнь». А сам мелочь отсчитывает дрожащими пальцами. Рубль лишний дал. Я не вернул. Считайте это налогом на тревожность.

Едем. Чувствую — машина идет мягче. Ямы те же, рессоры те же, а едем плавно. Видимо, сам город под колеса ложится, чтоб не трясти Авторитет.

У пивного ларька мужики стояли. Увидели нас — бутылки за спину. Один даже живот втянул. Я посигналил. Просто так, ради искусства. Они чуть честь не отдали. Власть наклейки — страшная сила. Она сильнее Конституции и здравого смысла.

Гаишник на перекрестке — отдельная песня. Лейтенант Петренко. Обычно он меня тормозит, чтоб спросить, как жизнь, и стрельнуть сигарету. А тут стоит, палочкой крутит. Увидел профиль на борту, увидел надпись. Вытянулся в струнку, живот подобрал, жезл к виску прижал. Я ему кивнул милостиво. Работайте, мол, лейтенант. Родина не забудет.

Вышли мои интеллигенты у рынка. Тот, что в пальто, побежал куда-то, будто за ним расстрельная команда гонится. Говорит, заметку писать. Ну-ну.

А я на конечной вышел покурить. Обошел машину. Посмотрел на Президента. Посмотрел на дыру под наклейкой. Ржавчина там никуда не делась, она просто прикрыта авторитетом. В этом есть глубокий символизм, но думать об этом мне за зарплату не положено.

Пальцем по пыли на заднем стекле дописал: «И не надейтесь, я тоже не работаю. Я хобби занимаюсь».

Сел за руль. Завел мотор. Поеду дальше. Будить в людях совесть. Или страх. В наших краях это, в общем-то, одно и то же.

Этот и другие рассказы тут https://dovlatov-ai.web.app/blog/marshrut-osobogo-naznacheni...

— Господи Иисусе! — заорал Жора, вцепившись в руль, обтянутый кожей неизвестного науке зверя. — Эта тварь хочет меня убить! Она посылает сигналы в Пекин!

Автомобиль назывался «Ли-Сян-Хун-Бинь» или что-то в этом роде. В ПТС значилось «Универсал», но по факту это был глянцевый, напичканный микрочипами гроб на колесиках, сияющий, как дешевая шлюха в свете неона. Жора купил его неделю назад, в припадке отчаяния и кредитной эйфории. У нас было два пакета гарантии, пять литров незамерзайки, полная панорамная крыша и целое море разноцветных иконок на приборной панели, назначения которых не знал даже сам Конфуций.

Единственное, что меня беспокоило — это сенсоры. В мире нет ничего более беспомощного, безответственного и порочного, чем китайский сенсорный экран в минус двадцать пять по Цельсию. Я знал, что рано или поздно мы перейдем и на эту дрянь.

Машина дернулась. Экран мультимедиа, размером с телевизор в хрущевке, мигнул и выдал ошибку: «Внимание! Низкий уровень кармы водителя. Ограничение мощности». — Жми на газ! — крикнул я. — Нельзя останавливаться в Балашихе! Это страна летучих мышей!

Жора вдавил педаль. Робот дернулся, перебирая сцеплениями, как пьяный пианист, пытающийся сыграть «Мурку». Мы ползли в сервис. Нам нужен был масляный фильтр. Казалось бы, плевое дело. Но в нынешних реалиях поиск фильтра на свежего «китайца» превращался в крестовый поход детей.

Мы влетели в ремзону, оставляя за собой шлейф пара и проклятий. Механик, человек с лицом, изъеденным тоской и дешевым табаком, посмотрел на нас, как на галлюцинацию. — У нас проблемы, док! — заорал Жора, вываливаясь из машины. Дверная ручка, выдвижная и модная, предательски хрустнула, но устояла. — Нам нужен фильтр! И отключите эту чертову печку, пока я не превратился в шашлык!

Механик сплюнул. В его глазах читалась вся скорбь еврейского народа и усталость советского инженера. — Вин-код? — спросил он. — Какой к черту вин-код?! — Жора швырнул на стол СТС. — Это лотерея, парень! Это «Шэньчжэньский экспресс»! Там два вина! Один российский, другой китайский, а третий выбит на раме невидимыми чернилами!

Механик вздохнул и открыл каталог. Компьютер гудел. — По каталогу у вас стоит мотор 1.5 литра, — сказал он меланхолично. — Так и есть! — Но фильтр программа выдает от газонокосилки. — Ставь! — взвыл Жора. — Адаптируем! Примотаем синей изолентой!

— Не выйдет, — сказал механик, и в голосе его зазвучали нотки Довлатова, которому отказали в публикации. — Резьба не та. У китайцев рестайлинг был в прошлый вторник. Они сменили поставщика резьбы. Теперь шаг не полтора, а один и двадцать пять. Ждать из Гуанчжоу три месяца. — Три месяца?! — Жора побледнел. Его зрачки расширились. Ужас накатывал волнами. — За три месяца эта машина обесценится до стоимости бутерброда!

Мы вышли на улицу. Великий Китайский Дракон стоял у ворот, помигивая аварийкой. Он был прекрасен и бесполезен, как диплом гуманитария. — Знаешь, — сказал Жора, закуривая и глядя на то, как снег тает на капоте. — Самое смешное не это. — А что? — Вчера она обновилась по воздуху. И теперь голосовой помощник говорит только на мандарине. Я прошу включить радио, а она, кажется, заказывает мне казнь на площади Тяньаньмэнь.

Жора пнул колесо. Колесо отозвалось гулким пластиковым эхом. — Садись, — сказал он. — Поедем. У меня в багажнике есть скотч и вера в светлое будущее. А фильтр… Промоем старый в бензине. Мы же русские люди. Мы и не такое переваривали.

Мы прыгнули в салон. Экран загорелся, показав нам анимированный фейерверк. — Поехали, — прошептал Жора. — Пока она не передумала. Машина взревела своим полуторалитровым турбо-сердцем и рванула в серую мглу Подмосковья, навстречу неизвестности, коррозии и новым приключениям, полным безумия и отсутствия запчастей.

Этот и другие рассказы тут https://dovlatov-ai.web.app/blog/vin-kod-da-vinchi

Мы с Жориком пришли в автосалон, когда ноябрь уже окончательно превратился в грязную вату. Жорик искал машину. У Жорика были деньги, амбиции и полная неспособность мириться с реальностью. Я присутствовал в качестве моральной поддержки и носителя скепсиса.

В центре зала стояло Оно. Изделие отечественного автопрома цвета «утренний туман над химкомбинатом». Ценник на лобовом стекле гордо сообщал: 1 830 000 рублей. Цифра выглядела как телефонный номер, на который лучше не звонить.

К нам подошел менеджер. Звали его, кажется, Аркадий. Лицо у него было усталое и всепрощающее, как у человека, который давно понял смысл жизни, и смысл этот оказался так себе.

— Нравится? — спросил Аркадий без вопросительной интонации. — Присматриваемся, — буркнул Жорик и по-хозяйски нажал пальцем на приборную панель.

Торпеда подалась внутрь с жалобным скрипом, словно пустая коробка из-под обуви, и нехотя вернулась обратно. Вся конструкция дрогнула.

— Послушайте, — сказал Жорик, — а можно сделать так, чтобы пластик не гулял? Это же всё-таки машина, а не шалаш. Аркадий вздохнул. Он посмотрел на Жорика с отеческой грустью. — Можно, — сказал он. — Технически — безусловно. Можно закрепить. Усилить. Поставить распорки. Но… зачем? — В смысле — зачем? — опешил Жорик. — Чтобы не болталось! — Болтается — значит, живет, — философски заметил Аркадий. — Жесткость рождает хрупкость. А тут — люфт. Свобода. Амортизация бытия. Зачем вам мертвая статика?

Жорик нахмурился и дернул ручку стеклоподъемника. Та провернулась с усилием, достойным лебедки на рыболовецком траулере. — Ладно. А электрические стеклоподъемники? За миллион восемьсот? Можно их поставить? — Можно, — легко согласился Аркадий. — Провода, моторчики, кнопочки… Можно. А зачем? — Чтобы удобно! — Удобство развращает, — отрезал менеджер. — Вы нажимаете кнопку и теряете связь с механизмом. А тут вы чувствуете усилие. Вы участвуете в процессе. Вы управляете стихией воздуха вручную. Зачем лишать себя чувства сопричастности?

Жорик начал багроветь. Он обошел машину и ткнул пальцем в колесо. — Барабанные тормоза! В двадцать первом веке! В топовой комплектации! Можно поставить дисковые? — Можно, — кивнул Аркадий, глядя куда-то сквозь стену. — Всё можно. Но зачем? — Чтобы тормозила лучше! — Молодой человек, — голос Аркадия стал мягким, почти интимным. — Вся наша жизнь — это движение вперед. А вы всё думаете, как остановиться. Дисковые тормоза — это агрессия. Резкость. Барабанные — это плавность. Это смирение перед судьбой. Зачем вам останавливаться быстрее, чем это предусмотрено кармой?

Жорик выдохнул. Он выглядел как человек, который пытался объяснить фонарному столбу теорию относительности. — Хорошо, — сказал он тихо. — Последний вопрос. Вот эта машина. Она стоит почти два миллиона. Я ездил на таких, когда они стоили восемьсот тысяч. И это была их красная цена. Скажите честно, можно сделать так, чтобы она стоила свои восемьсот триста? Как положено?

Аркадий впервые улыбнулся. Улыбка вышла грустной и светлой, как у врача в хосписе. — Можно, — сказал он. — Конечно, можно. Убрать акцизы, утильсбор, пошлины, накрутки, интересы уважаемых людей, геополитику и жадность… И будет она стоить восемьсот триста. — Ну так давайте! — воскликнул Жорик. — А зачем? — тихо спросил Аркадий. — Как зачем?! Чтобы честно было! — Если станет честно, — Аркадий понизил голос, — то рухнет не только экономика. Рухнет картина мира. Исчезнет подвиг. Ведь купить это за восемьсот — это просто сделка. А купить это за миллион восемьсот — это поступок. Это патриотизм. Это жертва. Вы хотите купить средство передвижения или совершить акт гражданского мужества?

Мы молчали. Торпеда тихо поскрипывала, привыкая к своему положению. — Пойдем, — сказал я Жорику. — Пойдем выпьем. — А машина? — спросил он растерянно. — А зачем? — ответил я.

И мы пошли к выходу. Сзади, на фоне серого окна, менеджер Аркадий протирал тряпочкой барабанные тормоза, хранящие в себе великую тайну смирения.

Этот и другие рассказы тут https://dovlatov-ai.web.app/blog/lishnee