Играть Бетховена не в духе Бетховена
Играть в оркестре — это для многих уже конечная станция их карьеры. Много раз из этого музыкально-развлекательного автобуса можно было выйти.
На станции «музыкальная школа». Там моральный вред минимальный — обычно люди с гордостью говорят, что закончили 7 лет по классу фортепиано, но ничего сыграть не могут.
Дальше идет «училище» — чистилище. Там уже дела посерьезнее и добавляется грусть в глазах, как будто на переход в преисподнюю уже выписали билет. Когда кто-то рассказывает, что учился в училище, но дальше не пошел, возникает естественный вопрос: почему сдался на пути к своей (родительской) мечте? Удивительно, но как правило, человек, свернувший на другую тропу, обычно счастливее по жизни. Или хотя бы так выглядит.
Консерватория — это уже нанесение особо тяжких душевных повреждений. Даже если удастся выбраться из этого заведения, человек будет с опаской оглядываться на любые звуки, напоминающие музыкальные.
Оркестр (в котором я работала) — это уже тяжелое порно с БДСМ (да простят меня особо чувствительные). Никаких предварительных ласк — бросают в яму с сотней других «счастливчиков» и ебут тройниками (вы уже знаете, что это). Выползшие потом собираются в анонимные кружки и рассказывают страшилки из своего прошлого.
И говорят: «Ну ничего, мы выжили. Мы молодцы!» — а сами с ужасом смотрят на зубочистки на столе. Почему зубочистки? А вот.
Мой оркестровый путь начался задолго до театра. Когда мне было пятнадцать, я училась в музыкальном училище. Очков еще не носила, зато носила полосатую кофточку, думая, что это красиво.
Потом выяснилось, что когда надеваешь полосатую кофточку — становишься первой в списке играть свою партию одной при всем оркестре. Потому что сказать: «Эй ты в полосатой кофточке» легче, чем назвать по имени. После этого тебе незамедлительно напоминали, что ты забыла дома голову, мозги и совесть. А всё потому, что руки скользят не туда от пота и страха. Со временем все стали одеваться в нейтральный чёрный, чтобы слиться с массой и не выделяться.
Пропускать оркестр было нельзя. Даже если из носа идёт кровь и ты выкашливаешь лёгкие в ноты — ты сидишь в зале и смотришь на экзекуцию более здоровых, но менее счастливых однокурсников.
Оркестровые партии надо было учить лучше сольных, хотя это и был профильный предмет. Для проверки усердия и нервов сдача партий проходила в кабинете дирижёра. На дверь вешался список страдальцев, и в порядке живой очереди каждый заходил в дымную, тёмную курильную комнату. Да, тогда ещё учителям было разрешено курить, выпуская дым в юные лица студентов.
Порой в таком чаду было сложно разглядеть, что играть. Поэтому мы предпочитали учить партии наизусть. Не скажешь же потом, что ошиблась из-за его дымного колечка, пущенного прямо в написанный пассаж.
Помню, однажды меня отправили на пересдачу, потому что я «играла Бетховена не в духе Бетховена». Потом оказалось, что дирижёр в тот день сам был не в духе.
Удивительно, как устроена психика человека: несмотря на все страхи и мучения , мы любили нашего диктатора. И когда он умер, долго скорбели об этой утрате. Любовь сквозь страдания вообще свойственна русской душе.
Понадобилось больше двадцати лет, чтобы понять, что можно преподавать иначе. Кстати, я до сих пор не ношу полосатых кофточек.
