Музыкальный путь мой начался довольно прозаично. Ходила легенда (безусловно, маминых рук дело), что в два года я потребовала скрипку себе на завтрак.
Мама еле дождалась, когда я смогу усидеть на месте дольше пятнадцати минут, и в четыре года позвала мне учительницу по сольфеджио и фортепиано. Её звали Любовь Львовна. Эту смелую женщину в парике и с шестым размером груди должны знать все.
Так вот, я довольно быстро сообразила, что Любовь Львовна страшно боится привидений, и всё время говорила, что в комнате мы не одни и кто-то из угла за ней наблюдает. Возможно, под париком у неё появилось немало седых волос от моих разговоров.
В семь лет я пришла поступать в музыкальную школу. Ну, то есть, как пришла — меня привели поступать. Мама направила меня в кабинет экзаменатора и тихо молилась, чтобы её четвёртого ребёнка приняли. Так сказать, не терять рейтинг на заключительном чаде. Я носила подпольную кличку «девочка с лобиком» (был довольно внушительный, по маминым оценкам, лоб, я лично такого не помню). И вот меня выводят из кабинета со словами: «Кто мама девочки с лобиком? Её на скрипку отобрали».
Заниматься я не любила. Добровольно отдать детство за звуки, напоминающие стеклорез, явно не входило в мои планы. Поэтому я записывала на свой детский магнитофон пару протяжных и жалобных звуков, ставила его под дверь и включала на репите. А сама в это время наблюдала за тем, как соседские дети играли в резиночку.
Пару месяцев эта схема работала, пока моей маме не показалось, что я слишком усердствую, отрабатывая один и тот же материал.
Самым приятным во всей этой экзекуции были выступления. Наряжаешься в красивое золотое платье с золотыми туфельками, выходишь на сцену — все на тебя смотрят и слушают молча, как бы ты ни играл. Потому что концерт, и выходить во время выступления неприлично. Тогда я чувствовала свою власть над временем зрителей и наслаждалась всемогуществом. К слову сказать, играла я довольно неплохо, и аплодисменты были искренние.
А потом что-то сломалось в механизме под названием «уверенность», и спустя лет пять игры на скрипке я почувствовала, что от прежней бравады ничего не осталось. Коленки трясутся, руки потеют, а текст путается в голове. И дальше я тренировала своё актёрское мастерство — как сделать так, чтобы все поверили, будто мне не страшно. Кстати, неплохой навык, которым до сих пор пользуюсь даже в обычной жизни.
Стоит заметить, что богемными ебанько мы не рождаемся, а становимся — благодаря довольно характерному, органичному данной специфике окружению. Скажем так, заражаемся их энергетикой.
Любовь Львовна была из этого числа. Ей казалось, что если широко открывать рот и ставить язык к верхнему нёбу — это невероятно сексуально. Даже для нас, скромных маленьких подражателей музыки. Она так делала всякий раз, когда подписывала поставленную ею оценку — «Л. Л.» (до сих пор слышу в голове её протяжное: «Ээээл… Эээээл…»).
Ещё Любовь Львовна преподавала в хоровом училище, где учатся только мальчики. Позже, познакомившись с кем-то из выпускников, я не раз слышала, что для многих она была объектом их первой эротической фантазией.
Парик у неё менялся в зависимости от ситуации. Это всегда был пепельный блонд — варьировалась только длина. Однажды она пришла без настроения и без парика. Я испугалась и не узнала её. Хотя волосы были на месте, даже довольно густые, но словно с отсутствием парика пропал тот сексуальный флер, который был ей свойственен в общении с миром.
В довесок к своему роковому образу учила она классно. Благодаря ей я получила второе место в городе по сольфеджио и наивысшие баллы при поступлении в музыкальное училище.
Несколько лет назад я позвонила ей — просто хотела узнать, как там постаревшая «Ээл… Ээл…». Услышав на другом конце провода томное и влажное: «Аллоооо, я слушаю!» — как в сексе по телефону, я поняла, что какие-то вещи остаются неизменными, несмотря ни на что.
***
Дальше — про то, сколько скрипачке нужно скрипок и как разобраться, это музыкант такой хороший или его инструмент. Подписывайтесь, пожалуйста, я буду рада.
