Я тот, кто я есть. Глава 3⁠⁠

Неделя пролетела как один миг, насыщенный кучей новых впечатлений. Раф, чей кошелёк, казалось, обладал волшебным свойством никогда не пустеть, изучал город с жадностью новорождённого ребёнка. Он бродил по широким и узким проспектам, по вымощенным брусчаткой улочкам. Он часто заходил в кафе с запахом свежей выпечки и дорогие рестораны, где меню были толще телефонных справочников. Он покупал одежду, не глядя на ценники, просто потому что ткань была приятной на ощупь, а цвет радовал глаз. Он снимал лучшие места в театре и с изумлением наблюдал за игрой актёров, ловил себя на том, что пытается вспомнить, видел ли он когда-нибудь нечто подобное. Память оставалась глухой, непроницаемой стеной, но мир вокруг компенсировал эту пустоту буйством красок, вкусов и звуков.

Город, однако, был наполнен не только блестящими витринами и сытыми, довольными лицами. В глубине его улиц, как тромбы в артериях, застревали тихие дворики, заброшенные стройки и мосты, под которыми царила своя, серая и голодная жизнь. Раф, всё ещё не отвыкший от ощущения холода бетона под боком, иногда ловил на себе взгляды таких же потерянных, каким был сам неделю назад. Это будило в нём странное чувство — не столько вины, сколько острого диссонанса. Он был среди них, но уже не один из них. Деньги, как невидимый щит, отделяли его от отчаяния.

В один из таких дней, гуляя по оживлённой улице, Раф заметил необычное скопление людей. В центре круга зевак, на импровизированной трибуне из двух деревянных паллет, стоял человек. Его вид заставил Рафа замедлить шаг. Это был не просто уличный чудак или нищий. На нём были рваные обноски: грубая, потёртая ряса тёмно-серого цвета, затянутая верёвочным поясом, на ногах — простые сандалии на босую стопу. Лицо его было худым, аскетичным, глаза горели фанатичным огнём, который, казалось, ничто не могло потушить.

Раф привык к городским фрикам, но здесь чувствовалось нечто иное — не маскарад, а убеждённость, граничащая с исступлением. Из любопытства он примкнул к краю толпы.

Голос у проповедника был сипловатым, но невероятно звучным.

— ...и вы продолжаете суетиться! — выкрикивал он, размахивая руками. — Строите карьеры, копите на дома у моря, воспитываете детей в праведности, даёте милостыню, ходите в ваши сияющие храмы и ставите свечки! Вы словно муравьи, таскающие соломинки в уже сгоревший муравейник!

Он сделал театральную паузу, обводя толпу пронзительным взглядом, который на мгновение задержался на Рафе.

— Забудьте! Выбросьте из головы эти детские сказки о справедливости и воздаянии! Врата Рая закрыты! Запечатаны навеки! Не потому, что вы грешны — грешны все, от младенца до старца. А потому, что срок милости истёк! Мы опоздали на последний поезд, и теперь все рельсы ведут только в одну сторону!

В толпе кто-то усмехнулся, кто-то неодобрительно качал головой, но большинство просто слушали с мрачным, болезненным интересом.

— Небеса объявили карантин! — продолжал сектант, и в его голосе зазвучали ноты ликования, словно он сообщал благую весть. — И нет в нём шанса на выздоровление! Все билеты в светлое завтра просрочены! Так к чему эта лицемерная игра в добродетель? К чему цепляться за призрачные идеалы? Ад уже здесь, он в каждом из нас, в каждой подлости, даже в этом холодном бетоне под ногами! И ад после смерти — лишь формальность, точка в длинном-длинном предложении, которое мы пишем всей своей жалкой, суетливой жизнью!

Раф слушал, и странное, ледяное спокойствие разливалось у него внутри. Он повернулся и пошёл прочь, унося с собой неприятный осадок. "Вход в рай закрыт..." — пронеслось в голове. Если это правда, то его сделка с Данталианом теряла свою чудовищность, превращаясь в простую формальность, как и говорил этот безумец в лохмотьях. Но мысль эта не принесла облегчения, лишь пустоту.

Ночь с воскресенья на понедельник наступила неожиданно. Раф сидел в гостиной своей роскошной квартиры, пытаясь читать книгу, купленную просто из-за красивой обложки. Слова расплывались перед глазами. Он ждал. Ждал того, о чём предупреждал Данталиан.

Это случилось ровно в полночь. Воздух в комнате стал густым, запахло серой и промозглой сыростью, как из подвала. Из теней, собравшихся в углу, послышалось негромкое топанье копытом.

В пространстве возникла фигура. Это был тот самый чертёнок. Низенький, едва по пояс Рафу. Кожа его была тускло-красного, кирпичного цвета. На лбу торчали два жалких, будто обломанных, серых рожка. За спиной нервно подёргивался тонкий, оканчивающийся стреловидным наконечником хвостик. Лицо его было вечным воплощением недовольства: брови сдвинуты, маленькие жёлтые глазки смотрели с выражением глубокой профессиональной скуки, а тонкие губы были поджаты так, будто он только что выслушал очередную глупую просьбу от грешника.

Чертёнок отряхнулся и тяжко вздохнул.

— Ну, чего уставился? — проскрипел он сиплым голосом. — Явился по графику. Проверка. Ты — Раф. Сделка действует. Деньги ещё есть?

— Есть, — исступлённо ответил Раф, откладывая книгу. Вид этого существа вызвал у Рафа весь спектр эмоций от отвращения до умиления.

— Ну и славно, — чертёнок вытащил из складок своей потёртой одежды, похожей на мешок, глиняную табличку и что-то нацарапал на ней обломком когтя. — Работа есть работа. Всё в порядке. До следующего понедельника.

Он уже собрался раствориться в тени, но Раф встал.

— Постой.

Чертёнок замер, скривившись ещё больше. "Ну вот, началось", — говорила его поза.

— Откуда Данталиан узнал моё имя? — спросил Раф, глядя на него. — Я сам его не помнил. И кто ваш босс?

Жёлтые глазки сузились. Чертёнок фыркнул, и из его ноздрей вырвалось два крохотных клубика дыма.

— Мы не отвечаем на метафизические вопросы клиентов. Босс — он и есть Босс. А имя твоё... — он ехидно хмыкнул, — оно было записано. В Книге. Там всё записано.

— Какая книга? Где она?

— Ой, всё, — чертёнок отмахнулся от Рафа, будто от назойливой мухи. — Мне надо ещё к тридцати таким же, как ты, за ночь наведаться. Главное — деньги не профукай. А то следующий визит будет не мой, а транспортный — сразу на место окончательной прописки граждан. Понял?

Не дожидаясь ответа, существо сделало неловкий прыжок в сторону, в самую гущу теней, и исчезло. Вместе с ним ушёл и запах серы.

Раф остался стоять посреди комнаты, в тишине, нарушаемой лишь тиканьем дорогих часов. "Записано в Книге...". Слова проповедника с улицы и слова чертёнка сплелись в голове в один ком. Он подошёл к огромному панорамному окну, за которым спал город, усыпанный миллионами огней. Каждый из этих огней — чья-то жизнь, чьи-то надежды, возможно, даже такие же сделки, что Раф заключил неделю назад. Он поймал своё отражение в тёмном стекле — ухоженное лицо, дорогая рубашка, пустота в глазах.

"Кто я?" — беззвучно спросил он своё отражение. "И что именно обо мне записано в той Книге?"