Вторая часть интервью с Шунсуке Томиясу⁠⁠

Первую часть интервью читайте здесь Интервью с погибшим камикадзе - реконструкция

Часть II. Путь к последнему вылету

18 сентября 1943 года вы поступили в императорский флот. Каков был момент, когда студент-политолог окончательно стал военным? Был ли этот переход мгновенным или постепенным?

ШТ: Мгновенных превращений не бывает. Был день, когда мне выдали форму, и зеркало показало чужого человека. Но настоящим переломом стал первый полет.

Когда инструктор кричал, а тело болело от перегрузок, студент умер. Остался пилот. Это не было героизмом. Это была адаптация, как у растения, которое тянется к свету в темнице.

Я не стал фанатиком. Я стал профессионалом. Разница важна: фанатик действует из убеждения, профессионал — из необходимости. К маю 1945 года во мне не осталось убеждений. Только необходимость и память о тех, кого я люблю.

Обучение в Цукубе, затем назначение в 721-ю авиагруппу. Кто из сослуживцев стал для Вас человеком, с которым можно было снять маску «воина духа»? О чем Вы говорили в тишине, когда никто не слышал?

ШТ: Маску снимали редко. Но был еще Ютака Ёкоту. Мы оба из Кагосимы, и землячество стало нашим тайным убежищем.

Ночью, когда дежурный засыпал, мы шептались не о целях. Мы вспоминали вкус мандаринов, смеялись над нелепыми прозвищами инструкторов.

Ёкоту однажды сказал: «Я боюсь не смерти, а того, что меня забудут, как человека». Мы дали друг другу слово помнить. В те минуты мы не были камикадзе.

Мы были двумя испуганными ребятами, которые хотели жить. Эта связь была важнее любой присяги. Именно она, а не идеология, давала силы дожить до утра.

Ваше последнее письмо семье содержит фразу: «Вы можете забыть меня... но, пожалуйста, живите лучше». Психологи видят в этом не стоицизм, а глубокую любовь и скрытую боль. Что Вы чувствовали, когда писали эти строки? Было ли это искренним прощанием или ритуалом?

ШТ: Это было самым искренним моментом моей жизни. Ритуал требует пафоса, а я писал без него. Фраза «забудьте меня» — не отказ от любви. Это просьба освободиться от горя, которое могло бы разрушить их жизни.

Я знал, что мать будет плакать, отец молчать, сестра носить траур. И эта мысль была тяжелее страха смерти. Письмо было не для императора, не для истории. Оно было для них. Чтобы они могли дышать после того, как я перестану. Каждая буква стоила мне больше, чем весь полет.

22 апреля 1945 года Вы прибыли на базу Каноя. Ожидание приказа — особое состояние. Как Вы жили эти три недели? Был ли страх, или сознание уже находилось в состоянии транса?

ШТ: Транс — слово для посторонних. Внутри была звенящая ясность. Страх ушел еще в Цукубе, вместе со слезами, которые я позволил себе в последний раз.

Ожидание было не мукой, а работой души. Я приводил дела в порядок: писал письма, прощался с товарищами, проверял самолет. Каждое утро я просыпался и думал: «Сегодня?» И каждый вечер, когда приказа не было, чувствовал странную смесь облегчения и вины. Вина перед теми, кто уже ушел.

Облегчение — потому что еще один день жизни, еще одна возможность увидеть рассвет. Это не было мужеством. Это было просто ожиданием.