Волшебство отменяется IV⁠⁠

Лестница кажется куда горячее чем была. Взбираемся долго, куда дольше по времени, чем занял спуск. Но ещё труднее до этой лестницы добраться. Тяжесть в ногах нарастает с каждым сделанным шагом. Из незамеченной вовремя трещины бьёт струя пара, валит Круглого и хлещет по горлу Узбека, оставляя вспухший уродливый рубец. Я еще вспомню этот рубец через несколько месяцев, в коридоре заштатного морга, когда санитар, заикаясь будет мне объяснять в чем сложность пришивания головы к телу покойника.

Сейчас откинувшись на спину, я смотрю в проклятую высь. Силюсь заплакать, но слез нет. Точно так, двадцать семь лет назад, я последняя перекинула свое тело через край крыши и растянулась, развернувшись лицом к небу. Заплакать по Серёже казалось мне самым важным делом на тот момент. Но слезы не шли.

Плачет Круглый, ощупывая шею, тихо матерится Узбек, страшно молчит Ванька. Ваня, лучший друг Леща, не сможет простить никогда. Ни меня не простит, ни себя.

Однажды ночью меня разбудит звонок от испуганного и смущенного старичка, отца Вани. Ваня — дитя любви шестидесятилетнего замминистра и молоденькой буфетчицы с переферии. Я, накинув куртку поверх пижамы, пересеку два двора, отделяющих мой дом от улицы академика Ильюшина. Обдолбавшись до одури, стоя с пузырьком дихлофоса и зажигалкой на стремянке, Ваня будет охотится на невидимых нам монстров. А когда я посулами и обманом заставлю его спуститься, он спрячет голову в моих коленях, горячечно и сбивчиво расскажет, как ночами к нему приходит Лещ, стоит за занавеской и молчит, просто стоит и молчит. Моя рука, перебирающая Ванины волосы застынет, и вся воля понадобится чтобы сломить этот паралич. Потом Ваня уснет, обхватив мои ноги, а я так и просижу до рассвета, глядя на бледный проем окна. Но это потом, потом, а сейчас главное выбраться и вывести мальчишек.

Сил нет, колени дрожат. Слуховое окошко, чердак. И тут нас накрывают голоса. Нет, опять не верно, не нас, их. Я-то как раз ничего не слышу, поглощенная своей целью. Пацаны разбредаются по пыльному пространству, изрезанному стропилами. Блядь. Я тороплюсь к выходу, воюю с замком, который мы заботливо закрыли за собой по пути на крышу. Все, металлическая дверь распахнута, я возвращаюсь.

Сейчас мы здесь уже не одни, всем телом я ощущаю чужую, враждебную волю. Я чувствую ее как прикосновения к коже, как давление на барабанные перепонки, как привкус и налет на языке. Что-то пытается вползти в меня сквозь поры, но почему-то не может. Пацанам хуже, гораздо хуже чем мне. Во что бы то ни стало, нужно их вытащить. Я и так уже потеряла Леща.

Круглый пребывает в каком-то трансе и особо не сопротивляется. Выталкиваю его на площадку и иду за Михликом. Тот ведёт оживленную беседу с кем-то невидимым для меня, смеётся, и уходить явно не намерен. Сто кг сопротивляющегося борцовского веса не так-то и легко сдвинуть с места, особенно если в тебе, дай бог, полтинник. Справившись, ищу глазами Узбека. Тот убрел в противоположный конец чердака и, уткнувшись в преграду, стоит и бьётся об нее лбом. Вывожу Узбека. Это сложно, Узбек будто ослеп и спотыкается на каждом шагу.

Опять на чердак. Ваня, где он? Вани на чердаке нет. Холодная волна паники поднимается от ног, минутная слабость, я лезу на крышу. Успеваю перехватить его в метре от края, волоку вверх по скользкому покатому откосу к башенке окна, обхватив, заваливаю его внутрь, сама падаю на Ваню. Не поднимаясь, на карачках, ползу к двери на площадку, подтягивая тяжёлое тело за воротник. Опять возвращаюсь на крышу за оставленными куртками, сгребаю и в пять шагов вылетаю в подъезд. Всё.

Пацаны сидят на ступеньках и отходят. Опускаюсь на пол у стены и закуриваю. Всё. Всё.

Нас пятеро. Леща с нами уже нет и никогда не будет.