Печальник. Глава 7⁠⁠

На дворе поднявшийся ветер подхватывал и бросал наземь комки жухлых осенних листьев вместе с грязью. Иван Иосифович беспокойно спал, то и дело вздрагивая от стучащих в окошко лысеющих веток.

После недолгого молчания Сох забубнил о своих планах на будущее:

– Вот ещё суточки на земле задержусь и отправлюсь,- он явно был доволен. – Токма у Вещевателя дозволения испросить осталось!

– Да не уж то! – всплестнул руками Гир.

– Не будь печален, братец, - здоровяк хлопнул Печальника по плечу. – Тебя призвали на дело, аккурат подходящее…

– Простите, а для чего дело-то подходящее? – поинтересовался Полицмейстер.

Гир поглядел на него с некоторой грустью.

– Чтобы получить доступ к Марва́тре, - тихо ответил Печальник.

Она немного помолчал, рассматривая свои ладони, затем продолжил:

– Вот вы, святой отец, - дьяк вздрогнул. – Веруете не особливо-то сильно… Но знаете ведь, что праведников ожидают райские кущи. Позже, не сейчас, опосля страшного суда и низвержения Великого Змия. Печальники же – неприкаянные. Как и прочие нетвари. Один лишь нам возможный путь выйти из гиблых болот, чащоб и подземелий – свершить богоугодное дело, за кое люди назовут святым, али благословят именем Господа.- он осёкся, поглядел в окошко, затем молвил. – Или отправят в Диаволово услужение, как знать…

– Это ежели ты живым хочешь попасть в Марватру, - кивнул шишкоголовый. – Но мало кто получает такое благо при жизни…

– Такова наша планида…

– А всё заключённый столетия назад пакт! – вскрикнул Гир. -  Вот вроде как всё можно, но только живите в непроходимых чащобах, и по первому зову людскому извольте встать как лист перед травой, да развеять печали просящего! А ежели нет – то и живи веками покуда никто не благословит! Ээх!

– Какие-то вы богохульные речи ведёте, господа, - зашипел Ефросиний. – Бог ведь всё видит!

– Боюсь им двоим есть чем получше на́ небе заняться,- ухмыльнулся Сох и почесал место, где только недавно была кровоточащая рана.

– Двоим? – не понял дьяк.

– Отец и сын,- Сох пожал своими могучими плечами. – Мы ведь о Христе говорим? За облаками нонче ни зги не видать, оть и скачут из квартирки в квартирку, дабы люд не видел.

– Еретик! – взвизгнул дьяк и грохнул по столу кулачком так, что зазвенели кружки.

– Так, - спокойно промолвил Сох. – Буду на пути в Марватру, специально над твоим приходом проскачу и слеплю из облаков вот это:

Он обмакнул свой толстый палец в ещё не подсохшую на виске кровь и вывел на столешнице схематично изображенный мужской срам.

*

Кривая терпеливо ждала пока Марфушечка проревётся. Не счастливая Марфа была девка, хотя иные говорили противоположное. Удалось её батюшке, когда дочке едва стукнуло тринадцать лет, заключить договор с неместным купцом, чернооким, сухим и хитрым татарином, да выдать Марфушечку замуж, отправив на чужбину.

Марфушечка попала в сераль, девятой женою, и очень скоро была бита новыми «сёстрами». А когда стало ясно, что пышногрудая, да крутобокая она люба господину поболее прочих жен, так совсем стало худо. Под конец понесла Марфа от татарина, да на полпути к разрешению от бремени извергла из себя ни то жабу, ни то тритона, чем навлекла гнев купца. Пакуя в обратную дорогу не богатый свой скарб, плачущая Марфушечка нашла в треснувшем шве исподнего причудливо исполненную иглу, которая при ближайшем рассмотрении оказалась рыбьей костью с кусочком льняной ткани испачканной в крови. Подклад Марфушечка привезла с собою на родину и сразу же пошла за советом к Зинаиде.

– Татарские жены все ведьмы, - проскрипела Кривая, протягивая Марфе носовой платок.

– Так говорят ведь, что все бабы ведьмы, - промокнув глаза заметила просительница.

– Брешут, - махнула ворожея рукой. – Будь ты ведьма, хоть самая бестолковая, то уж, наверное, поняла бы чьих рук дело!

Марфа шмыгнула носом и с надеждой воззрилась на Кривую.

– Ну чего сидишь, глазами хлопаешь? От меня чего надобно? Дело-то тут ясно – порча!

– Так… а как же дело поправить? – недоуменно спросила Марфушечка.

Кривая протянула ладонь, намекая на то, что без оплаты работать она не будет. Марфа опомнилась и в руку Зинаиды опустились три золотых. Началось действо. Костяную иглу поместили в глиняный горшок, вместе с пахучими травами, затем сожги, а пепел ссыпали у холщёвый мешок. Довольная Марфа выпорхнула из дома ворожеи и на пороге столкнулась с отцом Ефросинием.

Дьяк поглядел на неё сердито и разочарованно одновременно, цыкнул, сплюнул и велел ей прийти на исповедь сегодня же вечером.

Кривая помахивала хвостом и думала о чём-то своём, когда Ефросиний влетел в её приёмную и разразился нечленораздельной руганью, из общего потока которой можно было вычленить лишь посулы адского пламени и вечных страданий.

Не впервой Кривая слышала подобные тирады от дьяка. Дала тому прокричаться, а опосля молвила:

– Печальника что ль увидал, отче?

*

В голове Игната Мироновича набатом звенел похмельный колокол. Похмельный же Следчий стоя на коленях за комодом по-видимому блевал. Гир сидел на столе и с любопытством за ними наблюдал, его собрата видно не было. Печальник выковыривал из стола мелких жучков-короедов и засовывал их себе в рот.

– Хороша у Ивана Иосифовича горилка, - улыбался он. – Даже мне слегка нездоровилось!

Когда чиновники сумели подняться и покинуть гостиный двор Гир потащил их к Зиновьеву хлеву.

Угрюмый Савва скрёб дощатый пол граблями. Завидев Гира и его провожатых скривился и поставил грабли вертикально, от чего стало похоже, будто парень обзавёлся когтистой лапой.

– Опять со следствием пришли? – спросил Савва исподлобья глядя на Печальника.

– Новые обстоятельства, - пожал тот плечами.

– Снова всё гумно́ вверх дном подымите?

– Не будьте печальны, за то прощения просим-с, - Гир улыбался. – Необходим повторный досмотр.

Юноша пожевал губами, посмотрел на нездорового вида чиновников, затем сплюнул и прислонил грабли к двери.

– Как знаете, - бросил он удаляясь по направлению к дому.

Гир с провожатыми вошли в полумрак хлева и Печальник затворил двери, сверкнув золотыми обручами в глазах.

– Присаживайтесь, - он подогнал к чиновникам два ящика.

Игнат и Следчий не возражали, ноги их плохо слушались. Печальник огляделся в свежеприбранном хлеву, затем нагнулся к полу, где совсем недавно были обнаружены вдавленные следы. Он пошел по цепочке до стены, затем сделал шаг и преодолев силу земного тяготения пошел по вертикальной плоскости, словно бы по дороге, следом ступил на потолок, описал несколько замысловатых петель и нырнул в раскрытое маленькое окошко под самой крышей.

Следчий поднял руку, чтобы осенить себя крестом, но та не дотянув до лба упала безвольной плетью.

– Здесь сидел! – послышался крик Гира с крыши. – Вот и следы!

Чиновники оживились, оторвали трясущиеся тела от ящиков и поспешили на двор, где к торцу хлева была прилажена лестница.

– Ишь ты, и вправду! – потёр взмокший лоб Игнат, наклоняясь к выдавленным следам на коньке крыши. – Точь-в-точь ведь, как и в хлеву!

Печальник повёл глазами в сторону леса, потянул носом воздух.

– Там эта нехристь? – шепотом спросил Полицмейстер.

– Уже нет, - так же шепотом ответил ему Гир.

Обедали в гостином доме. Юркий помощник хозяина подал похмельный суп чиновникам, Гир же сидел смирно и поглядывал на них ничего не испросив к обеду. Всю дорогу от Зиновьева хлева он ловил ртом беснующихся перед зимним покоем мух, пару раз вытащил из дупел извивающихся мохнатых гусениц.

– Скажите, Гир Илиич, - Игнату в процессе еды стало намного легче думаться. - А вы, ну, Печальники, чего окромя горилки из людского не потребляете ничего?

Гир задумался, затем ответил:

– Отчего же, потребляем. Да только вряд ли вы, Игнат Миронович, о том за обедом послушать захотите!

Игнат подумал, что должно быть это что-то очень неаппетитное, поглядел на уплетавшего суп Следчего и настаивать не стал. Сох не вернулся, Полицмейстер предложил остановиться у старого иудея Печальнику, но тот воззрился на Игната как-то зло, посерел лицом, выкатив свои чёрные буркала и процедил:

– Не могу уйти от призвавшего, господин Полицмейстер…

Потому комнату оставили, оплатив с лишком за наведённый Следчим беспорядок. До вечера слонялись по Березнякам без дела, а как на город стали опускаться сумерки Гир резко повернул к дому Кривой.

Она сидела у входа на стуле, скрестив руки на груди, явно поджидала.

– Бог в помочь, милостивые господа, и тебе, Печальник, - прокаркала она завидев гостей. - Как ваше следствие?

Печальник наклонился к уху старухи, что-то прошептал, та посерьёзнев кивнула. Хотела было встать, даже костыль упёрла в землю, но передумав спросила:

– Уверен?

Гир повертел неопределённо в воздухе рукой, сомневаюсь, мол. Зинаида потёрла рукой подбородок, но всё-таки отправилась в землянку, оставив гостей снаружи. Оленька глазела на Гира сквозь крохотное окошко у печи. Печальник, видимо почувствовав на себе взгляд обернулся к ней, приблизился и тоже посмотрел девице прямо в глаза.

– Чего тебе, девочка? – просиял он склонившись к окошку.

Оленька отпрянула было, но любопытство взяло верх, и она тоже улыбнулась мужчине. Гир оглянулся. Увидев, что Игнат пыхтит трубкой, а Следчий что-то ему говорит он зашептал:

– Не осталось ли у твоей наставницы тех чудных пиявочек? Уж больно они замечательные!

Оленька на секунду задумалась, затем показала Печальнику склянку, где чёрными лентами сновали беспокойные кровопийцы.

Тут из землянки вывалилась Зинаида. В руках её был чёрный лакированный саквояж, который при движении позвякивал и урчал.

– Верну в цельности и сохранности, - распахнув руки будто для объятий двинулся к ворожее Печальник, но та осекла его ответив:

– Так я и доверила тебе, нетварь! С вами пойду, авось сгожусь, лишний грех откуплю.

Упрямиться и идти наперекор слову ведьмы было бесполезно, посему пререкаться никто не стал. В земской избе Зинаида одним взмахом костыля смела со стола бумаги Полицмейстера, от чего он досадливо прикусил губу и грохнула свой саквояж о столешницу.

– Осторожно! – ткнула она пальцем в Печальника, а сама уселась на стоящий у печки стул.

Гир сглотнул, словно бы и в правду волнуясь, отстегнул серебристые защёлки по бокам саквояжа и явил на свет загадочное устройство, покрытое ржавчиной. Устройство было похоже на нашпиленную на длинную спицу стрелу с углублением в наконечнике. Печальник порылся в кармане тулупа, затем вынул маленький комок чернозёма. Он сунул его в рот, разжевал и сплюнул в углубление стрелы. Та повела наконечником вправо-влево, затем сделала круг, другой, чуть быстрее, третий, и завертелась так, что смазала собственные очертания.

Печальник навис над прибором. Полицсейстер тоже приблизился.

– Чего это такое-то? – спросил он шепотом.

Гир не отрываясь от наблюдения поманил Игната ближе. На превратившейся в прозрачную окружность стрелке стали проступать изображения. Чиновник разинул рот и выпучил от удивления глаза.

Прибор показал вначале серебряный червонец, упавший в грязь, затем одна за другой понеслись цветастые юбки, разбивали лёд конские копыта, на задние лапы встал косматый медведь.

– Цыгане, - прошептал Игнат и даже в благоговении перед явившимся ему чудом стянул картуз.

Пачальник остановил вращающуюся стрелку пальцем. Да грустно звякнула, словно просила ещё работы, в углублении грязного плевка уже не было.

– Что же, господа, - подбоченился Гир. – К Цыганам!

Зинаида крякнула, затем сказала:

– Мне к табору дороги нету, сам знаешь.

– Отчего же это? – не понял Полицмейстер.

– Не будьте печальны,- покачал головой Гир. – Это уж давно повелось, ворожеи с цыганской магией не знаются, да десятой дорогой обходят…

– Я тоже не пойду! – взвизгнул Следчий.

Все посмотрели на него. Василий Петрович сидел на стуле, с ногами, словно бы прятался от ползающего по полу гада.

*

Ночи становились холодными. Чувствительный чёрный нос влажно поблескивал в сумерках. Ёж покинул нору. Где-то невдалеке переругивались эмоционально люди, светился огонь. Зверёк повернул в чащобу, задел задней лапкой какой-то сучок и тут же на ней затянулась петля. Ёж взвизгнул, попытался дотянуться до верёвки, перегрызть пеньку, но появившийся из-за сосны кудрявый мальчишка улыбнулся зверю, а затем обрушил на его голову камень.

Добрый улов был нынче у цыганёнка Владю. Ёжики в Березняках были славные: жирные крупные, глупые. Владю́ наловил силками пяток, привязал к задним лапкам верёвки и нацепил на палку, а теперь шел в табор, перекинув палку через плечо, словно дорожный узел. Вдруг невдалеке увидел парнишка троицу незнакомцев. Приложив к глазам руку козырьком мальчик попытался разглядеть пришельцев, но вот у одного в глазах блеснули и тут же погасли золотые обручи. Парнишка вздрогнул и припустил к огням у фургонов.

У выставленных в круг цыганских повозок забрехали собаки. Владю поднырнул под ось фургона, влетел в круг света от костров и подбежал к матери. Руби как раз месила глину для запекания.

– Что, что случилось, золотой? -  спросила встревоженная цыганка, поднимаясь с земли, завидев сына.

Владю ткнул пальцем в сторону, где он увидел пришельцев, но те уже приблизились и в приветствии махали руками.

– Помогай бог! – вскрикнул Гир, протискиваясь между повозками. – Не пустите у огонька погреться?

Цыганка прищурила чёрные глаза, обтёрла перепачканные руки о фартук и ответила:

– Проходите, коли с добром пришли!

Полицмейстер и так и эдак примерялся, чтобы пройти, да мешало брюшко, а Следчий вперёд Игната идти отказался. Тогда потревоженный шорканьем железных пуговиц о стенку фургона рослый цыган вышел и с лёгкостью передвинул своё жилище, дав чиновникам больше места для прохода.

Лошади, дремали, прижавшись друг к другу для тепла. Медведь, которому отродясь не давали залегать в зимнюю спячку сидел в клети, изучая свои когтистые лапы, на углу клетки висела украшенная красным бантом балалайка. В фургонах переругивались и смеялись, кто-то грустно напевал вполголоса, дети играли в догонялки.

– С чем пожаловали господа? – спросила Руби, подпустив незнакомцев ближе, Полицмейстер заметил, как она украдкой принюхалась, чая различить запах хмельного.

– Да так, поговорить,- пожал плечами Гир и уселся у огня выставив к нему руки.

Руби сказала что-то сыну по-цыгански и мальчик, бросив ежей, побежал к самому большому, украшенного на двери атласными отрезами фургону. Через минуту оттуда вышел широкоплечий цыган с длинными волосами и окладистой бородой. Подойдя к незнакомцам он окинул всех оценивающим взглядом, затем поглядел женщине в глаза. Будто бы перемолвившись о чём-то без слов они оба сели к огню. Руби принялась потрошить ежей и набивать их нутро травами, а барон заговорил:

– Меня зовут Злотан. Какое дело вас привело, судари?

*

Ефросиний дьяк сидел в исповедальне уже порядком захмелевший и распевал псламы. Внезапно дверь церкви хлопнула и по залу разнеслись гулкие тяжелые шаги. За перегородкой жалобно скрипнула скамейка и басовитый голос сообщил:

– Господи, я согрешил…

Дьяк тут же узнал по голосу Григория. Он повёл косящими с хмелю глазами и едва ворочающимся языком ответил:

– Не усрамись и не убойся меня, но всё скажи открыто, и ты получишь прощение от Бога.

– Жонка моя скорбна стала с тех пор как дочка-то пропала, уж и думалось мне что разума она лишилась, да вот явился накануне в мой дом Диавол. Смутил он мою супружницу, сказавшись Проськой, - послышалось как Григорий шумно высморкался. – Да словно разум ей вернул. Ходит тепереча по хозяйству хлопочет как прежде. А я видал-то, как значится Сатана её смущал, да Полицмейсетр гад не дал вдарить ему как следует! Вот моё прегрешение, Батюшка, отпустите мой грех!