О том, чего не хватает (окончание)⁠⁠

Сцена 3

Темнота облепила и проглотила Андрея. В деревне, кроме как возле сельсовета и больницы, не работал ни один фонарь, лишь у некоторых домов самодельные «светлячки», одиноко мерцая, подмигивали изредка гуляющей молодежи.

Через некоторое время он оказался у развилки: протоптанная среди лопухов тропка вела к музейскому дому, где Андрею предоставили комнату, а дорога – на выезд из деревни. Там, если срезать через овраг, можно выйти на другую дорогу – к Упалихе, что располагалась километрах в четырех от деревни.

Интуиция подсказывала бежать, не оглядываясь, домой: «умыться, подмыться и в койку завалиться», - как любили поговаривать местные. «Все время следуя голосу разума, можно лишь пятиться назад. Без необдуманных поступков не раскачать жизнь на рывок вперед», - так подумал Андрей и свернул в сторону от дома. Сердце екнуло и заиграло на расстроенной гитаре знакомый мотивчик о глупости обреченных.

Когда он вышел на дорогу из укатанного щебня, то понял: сильнее всего  пугает не что-то, что ты можешь себе представить, каким бы жутким это не было, а то, что может прятаться в непроглядной тьме безлунной ночи. Да, это ЧТОУГОДНО! В зарослях высохших ив, в ложбинках по обе стороны дороги может затаиться кто угодно: маньяк, изнасиловавший шесть девушек и до сих пор не пойманный; потерявшаяся корова или стая спящих воробьев; да хоть срущая Макаровна – все они могут одинаково сильно напугать, потому что ты не знаешь, кто из них будет причиной треснувшей ветки.

Ворчливая тишина обступила со всех сторон. Звуки федеральной трассы сюда уже не долетали. Андрей быстро шел вперед. В начале пути мелькнула мысль достать мобильник и посветить им, но он отказался от очевидной затеи, посчитав, что так тьма станет еще осязаемее и еще злее в своем желании поглотить кусочек земли, освещенный перед ногами. Не надо тревожить тьму. И, может быть тогда, тьма передумает тревожить тебя.

Чтобы хоть как-то отвлечься и скоротать путь, Андрей стал представлять, что идет с Аней, что они просто гуляют и общаются.

«Говоришь: не ходи, дно илистое, берег слабый… да тут все вокруг сгнило и обветшало! Все! Особенно люди!

Родители хотели, чтобы я учился на юриста, хотя я им сто раз твердил, что не мое это. «Тогда иди работать!» - говорят. Я уехал, хоть и знал, что останусь без поддержки! А ведь предки воспитывали меня так, чтобы я ни в чем не нуждался. Себя ограничивали, все мне… Ах, да, ты тоже думаешь, что я мажор? Вынужден тебя огорчить: папа – водитель цементовоза, а мама – кухарка в больнице. Жизнь в кредит, все деньги в сына. Чтобы я не повторял их съехавшей под откос жизни. А что же я? Приехал в богом забытую деревню, где все срут друг другу на головы, а некоторые еще и в саду кучи накладывают. Где на полях сторожат горы свеклы, и не потому, что кто-то может стащить эту самую свеклу, - нет! Охраняют брезент, которым ее накрывают! А свекла никому не нужна, потому что ни у кого и скотины-то нет. Это в деревне! Я приехал в медленно умирающий мир, спивающийся и разлагающийся. Зачем? Чтобы вызреть морально? А я ведь уехал от упругих, свежих, без гнили, людей, которые суетятся себе, планируют…

И ты планируешь, представляешь: как и что это будет, для чего? Изыскиваешь мотивы и стимулы, откладываешь деньги, пытаешься расписывать жизнь, но потом что-то просто происходит, и все твои планы щемятся коту под хвост. Это ПРОСТО ПРОИСХОДИТ! И ты такой: и у кого же это гребаное перо с чернилами, если я не могу написать ни строчки своей жалкой жизни? Наверное, думаешь: что за ересь я несу? Никто в здравом уме не едет работать из города в деревню! Кроме пятидесятилетних…

- Может быть, ты пока еще не знаешь, чего хочешь, что для тебя важно? – спрашивает воображаемая Аня. Да, она именно так и спросила бы.

Может и так… или я действительно слабовольная никчемность.

- Ты просто боишься перемен.

Перемен? Я вообще не представляю, как вы тут выживаете? В среду бобры на затоне отгрызли ногу какому-то алкашу из соседней Дубровки. Бобры! Я вообще думал, что они травоядные! Точат себе там веточки, складывают и вздрагивают от каждого шороха. А мужики на них с ружьями ходили! Тимофей-то еще и припугивал: мол, да он тебе одним хвостом хребет сломает! Ань, это не нормально!

Ты как-то водила меня на кладбище к маме и рассказывала о покойниках: этот утонул, этот повесился, эти на мотоцикле разбились, - и все молодые! Тут мрут, Ань! Это умирающая земля…

Слезы. Да, Анька пустит слезу, она легко раскисает. Чуть эмоции внахлест и сразу глаза на мокром месте.

Прости…

- А помнишь, на Мае ты обратил внимание на девушку, одетую не по-летнему в больших очках? Она была укутана с головы до ног: в длинном, ниже колен, платье, кофточке под горло. – Анька непременно вернется к тому дню, когда мы купались, бесились, и я глазел на странную женщину. – А потом я рассказала тебе ее историю. Это случилось три года назад. Оля, так ее зовут, с младшей сестрой Галей, моей одноклассницей, и другими девчонками возвращались ночью с клуба. Было холодно, но куртки нараспашку, голову задрали – песни орут звездам, пьяные. Оля стала на дороге тормозить мотоциклиста с люлькой. Подруги ее держали за рукава, она и вывалилась. Прямо под колеса… Водитель – местный, сразу остановился. Погрузили ее и в больничку сельскую. А там дежурная медсестра осмотрела ее, пощупала пульс и даже не стала врача вызывать, говорит: «Переломана страшно. Вся. Не жилец». Да вот только сестричка не поверила ей. «Как же так? – кричит. - Вот только что мы танцевали на дискотеке, она мне секрет про Сашку рассказывала, а сейчас – не жилец? Быть этого не может! Вызывайте скорую, везите в город!» Медсестра ей: «А смысл? Пульс не прощупывается, она умирает – смиритесь». Но упрямая Галя стала визжать и махать кулаками, она вытолкала дежурную к телефону и заставила позвонить в городское отделение. Скорая приехала, забрала Олю. Та выжила. Перенесла кучу операций, полгода, а то и больше, провалялась дома. А потом встала, вышла замуж за парня, с которым познакомилась в больнице, родила от него двух дочек. Сама. Устроилась на работу. Живет! Но тело все в шрамах, искалечено, поэтому ходит, укутавшись и пряча от всех следы ран.

Я помолчу немного, вспоминая тот день, когда Аня поведала мне про Олю. Сам был впечатлен, а уж у нее – ручьи слез и губы соленые. Не оторваться!

А мне еще рассказывали про вашего учителя истории. У него же нет обеих рук. Оказывается, он потерял их, когда прыгнул на высоковольтные провода после ссоры с родителями в одиннадцатом классе из-за оценок. А теперь что? – преподает! Ставит оценки, зажав ручку в зубах.

И откуда у вас эти самородки берутся? По идее тут все поголовно – спившееся отрепье должны быть, но… Как?

- Просто «так происходит». Ты это сказал. Люди, они как… пакетики, в котором ты принес сладости, - мягкие, бесформенные, принимают в себя любые невзгоды, какими бы большими и тяжелыми те не были. Но есть прочные пакеты, а есть те, что рвутся в клочья даже от несущественного груза, не выдерживают.

Цена?..

Анька, будучи отличницей, любила поучать любого, кто попадет под руку, и, конечно же, объяснит так, словно отвечает по зазубренному конспекту:

- Внешняя оценка человека – параметр не определяющий. Важно качество материала, из чего ты сделан. А тесто заквашивается в семье. Среда – сусеки.

В семье…»

Немой монолог прервал громкий чих, раздавшийся в кустах. Андрей вздрогнул и остановился. Сердце сжалось в комок, но он заставил его расслабиться. Удалось на удивление легко.

- Будь здоров! – крикнул во тьму Андрей и напряг слух.

Через несколько секунд тьма нерешительно, полувопросом ответила:

- Спасибо…

Андрей продолжил путь. Дорога шла через поле, засеянное озимой пшеницей. Горизонт чернел полоской леса. Небо едва отличалось от земли, а порывистый осенний ветер так и норовил свалить Андрея с насыпи.

«А что, если я упаду, - подумал он, - а когда встану, перепутаю небо с землей и буду идти по засеянному небу?» Потом тряхнул головой и согласился с мыслью, что пил в гостях явно не обычный чай.

Заброшенная усадьба Шереметьевых представляла собой парковую зону, ухоженную, но мало посещаемую. От самой постройки остался лишь фундамент.

Громоздкое тело Упалихи, укутанное вековыми кронами, покоилось на холме. Оно дышало, и ветер щекотал его, теребя подсохшие листья.

Как только Андрей ступил на выложенную кирпичом дорожку, парк притих, принимая и обнюхивая незваного гостя. Гвардеец замедлил шаг и свернул на тропу, уходящую вниз, краем парка, к реке. Он старался смотреть лишь вперед и не споткнуться, попав ногой в сточный желоб. Деревья сомкнули над головой густой лабиринт сплетающихся веток. Все время мерещились белые цветочки под ногами. Андрей пару раз даже сходил с тропы и разгребал листву в месте показавшихся полянок, но все тщетно: цветы пропадали, а пелена отчаяния, припухшая от осознания человеческой глупости, окутывала и давила на плечи.

Впервые белое покрывало мелькнуло, когда Андрей спускался по тропе мимо аккуратно сложенных напиленных поленьев. Мелькнуло со стороны речки. Андрей остановился и присел. Напряг глаза. Да, что-то определенно белое лежало на берегу. Будто кто-то оставил простыню.

Успокаивающе погладив трясущиеся лодыжки и подавив последние сомнения, он решил выяснить что это. И срезал путь, свернув в крутой овражек. Спускаться старался тихо, цепляясь за стволы деревьев и торчащие из земли корни. Белесый материал то исчезал, то снова появлялся в зоне видимости. Пока Андрей не услышал всплеск воды. От этого звука он инстинктивно прижался к земле, сев на корточки, а потом и вовсе распластался на пожухлой траве. Затаил дыхание и прислушался. Снова всплеск. Рыба? Андрей приподнялся на локтях. Нет, не видно. Нужно подползти. Тихо. Зацепился за колючку, задрав китель, рубаху, и расцарапав бок. Сжал зубы.

Еще усилие, еще... Вот и тропа. От нее до берега должно быть несколько метров пологого спуска. Медленно и глубоко вдохнув, Андрей замер. Осторожно приподнялся. И увидел следующее: у самой воды, черная гладь которой отражала склонившиеся ивы, спиной к наблюдателю лежала женщина в белой ночной рубахе. Длинные седые космы развевались на холодном покорном ветру, ноги спущены в воду и раздвинуты в позе роженицы. Она лежала, оперевшись на локти и постанывала.

Андрея охватил озноб. Коротко стриженые волосы вдруг ожили и зашушукались покалываниями в голове. «Макаровна», - возникла догадка.

Края ночнушки полоскались в воде. Руки женщины сжимали по охапке травы, будто она держалась за них. Мелкие, как у кашицы, бледные цветочки копошились на берегу. «Те самые», - понял Андрей.

Страх, попытавшийся подчинить разум Андрея, нехотя отступил и растворился в убаюканном сознании. Он решительно не понимал, что творится с ним и что происходит на берегу, но ему определенно нравилось то, что это непонимание не пугает.

Поверхность воды в одном месте вдруг стала надуваться. Андрею почудилось, что это утопленник, вот  голова приподнялась и… лопнула пузырем воздуха. Стон старухи теребил нервы, то срываясь в протяжный скрип, то уходя в подвальное уныние.

Надо было что-то делать, и вариантов представлялось только два. Либо стать частью причудливой картины тихого безумства, и постараться незаметно нарвать заветной травы, либо внести свой размашистый мазок и прервать прибрежный экстаз директрисы. Исполнить ни разу не озвученную  мечту каждого работника музея-усадьбы в этот вечер Андрей не планировал, поэтому, надеясь на то, что Макаровна занята и не будет обращать внимания на неприметный шелест позади, стал подбираться ближе.

Ветер гуще зашумел листвой. С реки повеяло промозглой сыростью, да так, что резью пробило нос. Макаровна, еще секунду назад извивавшаяся в экзальтационном танце, вдруг замерла и медленно повернула голову к Андрею.

Не удивлена, не испугана, будто ждала – улыбнулась, растянув сморщенные, тонкие губы и прошипела:

- Что? Знатного чифирку тебе наварил Захар?

И как вскинула длинные руки, обвила лентами рукав гвардейского кителя и, набросив распахнувшийся подол, потянула в воду. А та с жадность приняла его, пронзив миллионом хищных игл потустороннего мрака. Андрей закричал, и потоки обжигающей черной лавы ринулись в легкие. Ноги свело судорогой, их обхватило вязкое дно. Он дернул руками, но те онемели, скованные холодом. Все тело сжалось, словно испугавшись смыкающихся стен. На мгновение слух пробило шумом воды и безумным криком Макаровны:

- Он родился!

Корявые руки утопленников вытягивали Андрея из чрева директрисы, один бобер перегрызал пуповину, другой настегивал хвостом по щекам рожденного. Сознание то взрывалось сверхновой, то искрилось угасающими конвульсиями. И вдруг все исчезло и стало необычайно тихо.

Однажды зимой, лет десять назад,  они с папой поехали на строящийся объект. Андрей тогда закрыл глаза, а низкое солнце мельтешило за посадками и заливало его желтым, дрожащим теплом. Он повернулся к отцу и, не открывая глаз, попробовал представить его сосредоточенное лицо, нахмуренные брови, нос с горбинкой и черные ерошащиеся усы.

- Где ты сейчас? – услышал он знакомый голос.

Кто-то схватил его за руку, за волосы и выдернул из уютного зимнего дня.

Грудь сжимали колючие кольца холода, ноги гудели  и наливались свинцом, голова кружилась в вихре обрывков воспоминаний. Андрея рвало водой.

Минут пять пляска в голове и перед глазами не успокаивалась, а потом красные линии и светлые пятна начали таять, картинка постепенно восстанавливалась. Немного подождав, пока каждая часть тела не отозвалась на призыв мозга обозначить свое состояние, Андрей открыл глаза и увидел склонившуюся над ним Аню. Та испуганно таращилась и гладила его по щеке, голове и плечам. Ее лицо, такое прекрасное и чистое, освещал фонарь, лежащий тут же, в траве. Неподалеку сидел Захар Петрович, недовольно фырчал и огромными ручищами выжимал рубаху.

Неожиданно Андрею стало тепло. Эмоциональное марево разливалось по конечностям и переполняло сердце. Он понял, что продлиться это недолго, что вот-вот и холод вернется, чтобы завладеть вновь телом, и тогда Андрей приподнял руку, разжал кулак и показал Ане намокшую и лежащую в ладони траву.

- Вот, - с трудом разлепил Андрей окоченевшие губы. – Теперь поедем знакомиться с моими родителями…

Аня не смогла сдержаться и разревелась.