Магистратура (1)⁠⁠

Извечная война за умы между наукой и религией, судьбы Галилея, Джордано Бруно и других мучеников науки будят наше воображение. На самом деле, не всё так просто. Церковь и наука – не враги. Кто говорит обратное – занимается мифотворчеством. Развенчанию подобных мифов посвящена книга британского историка и популяризатора науки Ника Спенсера.

Автор выделяет два вопроса, вызывающих разногласия из века в век. Первый: кто имеет право авторитетно судить о том, что нас окружает? И второй: что есть человек и какого его место в мире? Касательно второго, большинство религий утверждает, что у нас есть нечто неосязаемое, что остаётся после смерти, а именно душа.

Римскую империю потрясло убийство уважаемой учёной древности Гипатии Александрийской толпой фанатиков-христиан. Это убийство сделало её языческой мученицей и использовалось в антирелигиозной пропаганде уже в наше время. Однако, если разобраться, то можно прийти к выводу, что смерть эта имела причиной не науку или религию, но борьбу за власть в Александрии между патриархом Кириллом и префектом Орестом. Последнего поддержала Гипатия. Против неё распустили слухи, что она злая колдунья, которая настраивает Ореста против патриарха, а толпа фанатиков сделала своё гнусное дело.

Признаться, в те годы наука «кишела» богами, а отцы церкви не интересовались чем-то большим, чем забота о душах своей паствы. Кого они действительно терпеть не могли – так это астрологов. Ведь иначе пришлось бы признать, что на судьбу человека влияет не только Бог, но какие-то планеты. А в остальном – занятия наукой считались бесполезными. Августин Блаженный называл любознательность болезнью. Да и, что греха таить, наука сама собой потеряла авторитет к началу четвёртого века. Падение Рима ускорило коллапс. Города, библиотеки, школы рушились, накопленные «бесполезные» знания терялись, и если что-то осталось, то за это мы должны быть благодарны не кому-нибудь, а христианским монахам, которые переписывали древние рукописи, в том числе языческие.

Мусульмане переняли факел науки от античности и несли его на протяжении нескольких столетий. После этого научные традиции пошли на убыль, но не исчезли вовсе. Аббасидский халифат был открыт чужим культурам и учениям, чтобы иметь возможность перенять всё лучшее. Существовала потребность в научных знаниях. Одно лишь требование молиться, обратившись в сторону Мекки, стало катализатором исламской астрономии, геометрии и тригонометрии. Греческая наука чаще всего (но не всегда) имела статус приглашённого гостя. Не обошлось без трений и проблем. Размышления Аристотеля о вечном неизменном космосе были для некоторых несовместимы с верой. Ведь Аллах всемогущ и повелевает и небом, и звёздами. Ещё одна проблема: на что опираться в первую очередь – на научные знания или на божественное Откровение? Кому верить: учёному, юристу или суфию? В ответ на эти вопросы Аль-Ашари заявил, что все события и процессы управляются, начиная с атомного уровня, Всевышним. Для аль-Газали просто опоры на разум было недостаточно. Наука должна оцениваться сообразно её полезности для религии.

Занятие науками в мусульманском мире было делом рискованным. Во-первых, легко прийти к опасному выводу, во-вторых, у образовательных центров не было юридической независимости, а в-третьих, они изучали, главным образом, Коран. Поменяется власть – и новая метла запросто выметет все многообещающие начинания. Даже обсерватории имели недолгий век на Востоке: Марагинская продержалась пятьдесят лет, Улугбека – тридцать, а стамбульская вовсе три года. Авторитет естественных наук был уязвим.

Параллельно арабам, научные традиции сохраняло иудейство. Однако единого подхода к древней греческой науке у иудеев не было. Несмотря на то, что Господом был дан закон, священные тексты содержали столько противоречивых утверждений, что сформировать единую непротиворечивую картину мира на их основе было затруднительно. Иудеи с древних времён стремились к учёности. До половины лекарей в средневековых Испании и Провансе были евреями. Известны и еврейские астрономы, и математики. Однако естественная философия склонна вносить центробежные силы в общину и потому должна была компенсироваться объединяющим изучением Закона Божьего. Это породило традицию баланса согласия и диспута в еврейских общинах.

Выдающимся учёным был Маймонид, который занимался и философией, и религией. Он был готов слушать голос разума, от кого бы он ни исходил, но в то же время знал об ограниченности разума как такового. На науке далеко не уедешь, и потому она должна служить религии. Священные тексты не могут противоречить научным выводам. Нужно просто уметь правильно их толковать. Все последующее еврейские мыслители находятся в долгу у Маймонида, с которым можно спорить, но которого нельзя игнорировать. Его тексты запрещали, но это приводило лишь к разжиганию интереса к ним и к науке. Появлялись новые мыслители, такие, как Герсонид, которые творили во враждебном окружении европейского Средневековья.

Если поверить некоторым научно-популярным передачам, то в Средние века не было не только науки, но даже сколь-нибудь серьёзной школы мысли. Это не так. Автор приводит примеры Роберта Гроссетеста и Иоанна Сакробоско. Тем не менее, многое из наследия античной мысли было на самом деле утеряно. Тем живительней был поток мысли, открывшийся через переводы с арабского, поставленные на поток на Иберском полуострове, который служил местом контакта культур. Европейцы заново открыли для себя Евклида, Птолемея, Аль-Хорезми и, конечно же, Аристотеля, прокатившийся по умам, подобно лесному пожару.

Даже в самые тёмные времена Латинское христианство сохраняло свои школы и библиотеки, хоть они и были не сравнимы с арабскими. В двенадцатом веке на волне кодификации права родилась идея независимой легальной корпорации – университета. Их открывали не королевским указом, а по инициативе снизу. Знания, получаемые там, базировались на науке, и в то же время средневековые университеты были христианскими заведениями. Свежий ветер науки язычника Аристотеля не всем был по душе, и незадолго после того, как были переведены все его сохранившиеся труды, их преподавание запретили под угрозой отлучения от церкви. Запрет не продержался и полвека. Но возражения теологов не иссякли, и они стали запрещать отдельные идеи знаменитого грека-язычника. Несмотря на это, университеты полюбили Аристотеля всей душой, что говорит о широте мысли средневековых учёных. Пусть критики говорят, что разум должен служить теологии. Это не мешало философам доверять разуму вплоть до крамольной точки, при которой божье Откровение становилось излишним. К Аристотелю и Аверроэсу просто относились с особой предосторожностью.

Аристотель учил, что мир вечен, что нет других миров, что природа не терпит пустоты. Не сказать, что это противоречило христианству. Но сомнение во всемогуществе Божьем могло закрасться в неокрепшие умы. А что если представить себе, что было бы, если бы Господь сделал нечто такое, что «запрещал» Аристотель? Из подобных идей родилась практика первых мысленных экспериментов. Так осуждение науки в конечном счёте приводит к ускорению её развития. Прошли годы, и учёные-схоласты полностью интегрировали знаменитого грека в средневековый канон религиозной мысли.