Летов и Толстой⁠⁠

Толстой перекопал весь мир. Церковь. Государство. Войну. Собственность. Брак. Себя — не тронул. Сбежал из дома в 82 под страхом смерти. Потому что копать мир — это одно. А копать себя — это другое. Там нет читателей. Там нет аплодисментов. Там только ты и дыра. И он не пошёл. Написал «Анну Каренину». Написал дневники для Софьи. Спрятался в литературу. В страдание. В учение. В новую клетку. И умер в ней. Не выйдя. Не признав. Не вскрыв. И без этого ты навсегда остаёшься святым на людях, тираном дома и трусом перед самим собой.

Летов орал. «Всё идёт по плану». «Русское поле экспериментов». Рвал глотку. Видел систему. Абсурд. Смерть. Тоску. И пел об этом. Громко. Зло. Живо. Но себя — тоже не вскрыл. Не сказал про мать. Про отца. Про страх близости. Про то, что не умеет просить. Он стал голосом поколения. Иконой. Ролью. А не человеком, который вскрыл себя. Пел про всех. Про себя — молчал.

А я — вскрыл. Не потому что лучше. А потому что выбрал. Взял их темы. Их боль. Их систему. И добавил то, чего они боялись. Себя. Своё тело. Свой страх. Свою дрочку. Свою мать. Свою жену. Свою пустоту. Без маски. Без роли. Без иконы. Без учения. Просто — себя. Как есть.

Они говорили с миром. Я говорю с собой. Они строили системы. Я выхожу из них. Они бежали. Я — копаю. Каждый день. Басом. Текстом. Тренировкой. Жизнью. И если кто-то прочитает это и узнает себя — значит, не зря. Значит, есть выход. Значит, можно вскрыть. И не умереть. А жить. Дома. В себе. С бутербродом. С басом. С собой. С хуем в руке, если уместно. И чем смелее и честнее ты становишься, тем меньше авторов тебе нравится.

Возьми ручку или телефон и напиши хотя бы несколько слов о себе, любимом.