Дорогой предков 1⁠⁠

— Ложись! — прогремело над самым ухом.

Рядовой Пашка Копылов рухнул на землю, прижался к сухим остовам прошлогодней травы. Ухнул взрыв, отозвался звоном в ушах и затих. Что-то тяжёлое упало сверху, больно упёрлось в спину. Пашка скосил глаза вправо. Рядом лежала рука комвзвода Васильича. Слева, впритык к Пашкиной, безвольно свесилась его голова. Пашка посмотрел вперёд. Метрах в десяти вновь взлетели к небу чёрные комья. Мир оглох, потерял звуки, но продолжал крутить немое кино из бегущих и падающих товарищей.

«Только вперёд», — подумал Пашка, сжался тугой пружиной, рывком скинул тело Васильича. Серое весеннее небо отразилось в остекленевших глазах комвзвода. Автомат ППШ, прижатый к груди, ощерился чёрным дулом. Пашка рванул оружие, но рука Васильича не раскрылась, вцепилась в ремень. «Папашу» нельзя бросать. Магазин, похожий на консервную банку, почти полный. Автомат да трёхлинейка хорошая пара – выигрышная. Копылов достал засапожный нож, резанул по ремню, выдернул ППШ и побежал сквозь застилающий дым.

Фриц возник неожиданно, напоролся на дуло, открыл рот, словно пытался докричаться до оглохшего Пашки. Рядовой Копылов уставился на испуганного врага. Палец сжал спусковой крючок. Фриц осел, продолжая смотреть на Пашку. Пришлось ударить прикладом. «Рогатая» каска сбилась назад, потянув за собой хозяина. Впереди прямо на Пашку бежало ещё пятеро «рогачей». Рядовой Копылов стиснул зубы и принялся палить, пока автомат не заглох. Пашка замешкался, снимая с плеча винтовку, почувствовал, как обожгло плечо, а затем ногу. Земля уткнулась в лицо. Пашка закрыл глаза и увидел маму. Она стояла на вокзале и махала рукой уходящему поезду.

— Ме́ка тӧк! — услышал Пашка крик, похожий на клёкот. — Ме́ка тӧк!

Открыв глаза и пытаясь сосредоточиться на звуке, Пашка заметил девушку. Пальто её было подбито мехом и вышито рваным орнаментом. На голове поверх тёмных волос проходила разноцветная тесьма. «На медсестру непохожа, на местную тоже», — думал Пашка, разглядывая незнакомку. Щемящее чувство захватило грудь, добралось до горла, зажгло в глазах. Время замедлилось, воздух завибрировал.

— Ме́ка тӧк! — произнесла девушка и поманила рукой.

Пашка помотал головой, опустил веки и промычал:

— Я не могу. Уходи.

— Иди за мной! — крик взорвался в тяжёлой голове, и Пашка открыл глаза. Лицо девушки было так близко, что он мог рассмотреть собственное отражение в карих слегка раскосых глазах. Взмахнув руками, она превратилась в красногрудую птицу и отлетела поодаль, продолжая клекотать: «Тӧк ты». В голове гремела одна и также фраза: «Иди сюда». Пашка двинул вперёд здоровым плечом и взвыл. Ползти было тяжело.

«Тӧк ты, тӧк ты», — не унималась птица, отлетая каждый раз, когда Пашка подползал к ней на расстояние вытянутой руки. Поле сменилось подлеском, а пичужка всё звала за собой. Наконец-то Пашка схватил надоевшую птицу. В глазах потемнело. Мир схлопнулся, превратившись в кусок мокрых перьев.

«Курлык-курлык!» — услышал Пашка и очнулся. Высоко в небе, еле заметные через игольчатое кружево векового кедра, летели журавли. Холод пробрался под шинель, мучил ноющую ногу. Пашка повернул голову. Рядом с лицом колыхались присыпанные хвоей засохшие веточки черники.

— Аве́шпал, — услышал Пашка знакомый голос и попытался сосредоточиться на источнике звука.

Меховые сапоги, тонкая бледная рука, срывающая ягоды и сующая Пашке в рот:

— Аве́шпал.

Пашка тянулся губами и жевал сморщенные ягоды, пока тьма не забрала его с собой. Свет. Яркий и звонкий до боли. Звон колокольчиков, обжигающие руки и клёкот красногрудой птицы, бьющейся с лебедем-смертью.

Пашка очнулся от жажды. Ночной морозец пощипывал руки, шею, лицо. Где-то рядом журчал ручей, но до него надо ползти, а последнее страшило больше всего. Тяжёлые веки давили на глаза, но чей-то пристальный взгляд изучал ослабевшего Пашку. Пришлось приподнять ресницы. Напротив в плетённой из бересты люльке-пите сидел пожилой мужчина в парке, расшитой железными пластинами.

— Карра, — произнёс Пашка, узнав на одной из них изображение журавля.

— Карра, — подтвердил мужчина. — Пашмак, очнись, иначе земля заберёт твоё тепло. Дочь Солнца уже навещала тебя, просила отца о свадьбе. Пашмак, ты должен подняться.

— Пашмак?

— Я дал тебе это имя, когда ты лежал в колыбели. Теперь она стала лодкой между мирами. Ну ́рэгу. Паэ! — закричал мужчина.

«Вспомни!» — разорвало звуком голову, и Пашка открыл глаза. Нож. Материнский подарок, сунутый впопыхах, завёрнутый в грубую ткань. Пашка носил его в голенище. Прятал. Не хотел, чтобы знали, стеснялся грубо отёсанной ручки с кривыми рисунками, словно сделанных нетвердой детской рукой. Пашка прижал к себе лезвие и застонал еле слышно. Остаётся одно – воткнуть себе в сердце, чтобы больше не мучиться. Куда он такой? Пашка тронул плечо. Пуля прошла навылет. Потянулся к ноге, значительно хуже – засела в голени, торчала наружу сердечником. Пашка потрогал пулю: «Подковырнуть бы ножом или дёрнуть рукой». Пальцы шевельнули кусок свинца. Озноб пробежал по спине. Пашка взвыл и отключился.

Солёные капли стекали по губам, проникали в рот через приоткрытые зубы, растворялись на языке. Пашка открыл глаза. Красногрудая птица держала в клюве красные камни.

— Что это? — из последних сил спросил Пашка.

— Твоя кровь, — заклекотала птица. – Я собрала её.

Пашка вздрогнул и очнулся. Утреннее солнце играло на тонкой изморози, покрывшей сухие стебли. «Я должен подняться», — подумал он и тихонько пополз спиной по шершавому стволу могучего кедра.

Подмосковный лес, окутанный золотыми лучами, сиял белыми стволами берёзы, качал тонкими прутьями ивы, играл изумрудными иголками разлапистых елей. Такой же родной, как под Томском за тысячу километров отсюда.

Надо вытащить пулю. Здоровая нога стянула сапог с больной. Зубы сжали подобранную с земли кедровую ветку. Кончик ножа скользнул по свинцовому боку, подцепил и взмыл вверх. Челюсть сжалась до хруста. Смятый сердечник упал на траву. Улыбка скривила лицо, из глаз брызнули слёзы. Пашка соскрёб со ствола кедра смолу и засунул липкий кусок в рану. Время остановилось, словно даря возможность набраться сил.

Холодно. В метрах пятнадцать ельник. Лапник согреет. Спасёт от проказ игривого апреля меняющего жару на снег. «Маленькой ёлочке», — запел Пашка и подался вперёд, сантиметр за сантиметром. Вот и зелёные иголки, осталось лишь замахнуться, срубить несколько веток и остаться в тени высокого дерева. Талый снег, спрятанный под нижними лапами, стал лучшей наградой. Пашка ел, не чувствуя хруста песка, и смотрел на белые облака, несущиеся по небу к родному дому. «Тӧк ты!» — запела красногрудая птица, зовя за собой. Пришлось вернуться к кедру. Пичуга настырная, не отстанет.

Зелёные лапы обдали жаром, затрясли ослабшее тело. «Мама, Мама!» — прохрипел Пашка и провалился в вязкую тьму. Стало легко. В центре берестяного чума тихо потрескивал очаг. Пашка почувствовал, что парит над хмурым отцом и серой от горя матерью. Вот и люлька, ставшая лодкой.