Пересвет глава пятая⁠⁠

Вадик и банда

Вадика били не сильно, но больно, думали, - соглядатай. Правда, быстро прекратили, потому что он закричал, что раненым может помочь. Главарь шайки, напавшей на ладью с Дионисием, махнул рукой, дескать, отойдите.

— Потом замучаем, если не понравится, — сказал невысокий, но очень плечистый, чуть ссутуленный главарь. Его звали Рыдай.

— Иди сюда, добрый человек, — подозвал он Вадика. — Так ты лечить можешь?

Тот кивнул, морщась и трогая распухшее от ударов лицо.

— Помоги, — Рыдай мотнул головой в сторону сидевших под берегом раненых. Тех было трое, дробь Светлова угодила по лицам, у одного дробинка шарахнула по большому пальцу и тот опух.

Через час возни, когда Вадик вскипячённой и затем остуженной водой промыл раны и даже смог с помощью ножа и щепок вытащить несколько дробинок, его позвали к главарю.

— Молодец, вижу, что понимаешь, — Рыдай глянул Вадику в глаза. — Ты кто такой?

— Я за своим врагом следил, он на паруснике этом плыл, — сказал Вадик. — Мне надо его убить. Можете и вы его убить, я не против. Это он по вам стрелял.

— Да, слыхал я про греческий огонь, а сейчас и увидал, — кивнул Рыдай. — Хорошая штука оказалась. Умеешь пользоваться?

— А то, — Вадик развёл руками.

Больше его ни о чём не расспрашивали. Разбойникам было не до него. Рыдай велел отабориться и с двумя товарищами отошёл в сторону, посовещаться.

Уже потом, когда все похлебали кулеша и попили горячей воды с заваренными листьями малины, главарь осмотрел свою шайку и встал.

— Ну что, орлы-молодцы, товарищи мои славные! — громко сказал он, покачивая головой. — Злата-серебра хочется ещё? Карманы набить, да сладко в Новгороде пожить-погулять? Или в Царьград махнуть? Не испугались?

Разбойники засмеялись.

— Наше дело такое, пить да гулять, да богатую мошну потрошить, — прохрипел один из них. — А что голову снесут, так это хоть как непременно.

Остальные загудели, видно, говорить были не мастера. Больше ножами да палицами орудовать. Рыдай велел всем отдыхать, а Вадику кивнул, дескать, иди сюда.

— Как тебя зовут и откуда ты, мне неинтересно, — сказал он. — Всё равно наврёшь, а как проверить? Пойдёшь с нами? Парень ты крепкий, врачевать умеешь. Долю дам, не обижу. А если не согласен, прямо сейчас утоплю!

Вадик кхекнул, вытер отчего-то вдруг вспотевший лоб и кивнул.

— Согласен с вами, но только помогите мне этого мужика, с ружьём, прикончить, — сказал он.

— Попадётся, так прибьём, — Рыдай исподлобья глянул на него. — Ты его просто кончить хочешь или помучить?

— Убить и всё!

— Ну пока мы за твоим приятелем гоняться не будем, — сказал Рыдай. — Дело важнецкое у нас есть. Про него товарищи мои знают, и тебе всё равно расскажут. Чтобы ты понимал, я сам скажу, какое дело у нас.

Вытащив пачку сигарет, Вадик закурил. Рыдай выпучил глаза и захохотал. Подошли ещё разбойники и тыкая пальцами в дымящую сигарету, ржали, как жеребцы перед случкой.

— Видал я в Царьграде таких, тоже дым курили, — вытирая глаза, сказал разбойник Косторук. — Целое облако напустят, потом кошели срезают. Так ты грек, получается.

Посмеявшись, разбойники улеглись на песок и раскинувшись, захрапели.

— В Нижнем Новгороде сейчас гостит москвич Микула Вельяминов, зять княжеский, — Рыдай искоса посмотрел на Вадика. — Я ему одну ценную вещь когда-то отдал, сейчас забрать надо.

— Он не хочет вернуть?

— Не знает, что нужно её отдать, — Рыдай поцокал языком. — Но если заберём, то большое дело сделаем. Лучше всего, если он сам отдаст. Посмотрим.

— А что за вещь? — спросил Вадик. — Дорогая?

— Очень, — Рыдай вздохнул. — Пояс золотой княжеский.

Он чуть прищурясь, глянул в глаза Вадику, но ничего там не увидел. Для Рыдая этот поход в Нижний Новгород оказался самой большой ставкой в жизни. И если всё получится, то будут и слава, и богатство, и власть, и уделы с деревеньками. Если нет, то в лучшем случае станет дынями торговать в Астрахани. Сейчас Рыдая потряхивало от волнения, он и Вадику рассказал — неожиданно для себя — о поясе, чтобы хоть немного снять с себя неимоверное напряжение, которое давило с самого начала похода в Нижний Новгород. Выслушав, Вадик вытащил сигареты и решив экономить газ в зажигалке, подошёл к костру и прикурив от головёшки, улёгся на песок отдохнуть.

Рыдай усмехнулся, глядя на него, засунул руки подмышки и прикрыл глаза.

— Ты, Иван Васильевич, много помощи мне окажешь, если пояс князя Егория, победителя змеев, добудешь, — вспомнил он разговор с тверским князем Михаилом. — Твой отец хотел его для своих внуков сберечь, да время подошло такое, что ждать нельзя. Я тебе тайно денег дам, шайку свою опять собери и гайда! С этим поясом мне к Токтамышу явиться надо, он ярлык великого князя у Дмитрия в Москве заберёт и мне даст. Тогда вся Русь наша будет!

Золотой пояс императора Византии и римский клинок победы

Патриарх Константинопольский Лев Стипп с удовольствием развалился в низком мягком кресле. Пощупав боковую подушку, он тоном знатока произнёс: «Конский волос, причём арабских лошадей».

Отставив в сторону чашу с вином, Иоанн Комнин, император Византии, пару раз кивнул, соглашаясь с иерархом. Он не знал, чем набито кресло, но при заносчивом патриархе нельзя это показывать — начнёт при случае ввёртывать в разговор, дескать, если уж император в креслах не разбирается, как ему Византией управлять.

— Как дела, владыка? — спросил Иоанн. — С ересями разобрался?

— Сожгли рукописи, четыре воза, — махнул рукой Лев. — В прошлом году больше было. Меньше писать стали еретики, обленились. Я принёс эдикт, так, посмотреть, да чтоб ты поправил, как полагаешь.

— Какой эдикт?

— О запрете колдовства, магических сеансов и гаданий при дворе императора.

— Ах да, — поморщился Иоанн. — Бабы придворные совсем с ума сошли, волшебников, магов тащат отовсюду. Сдурели. Ладно бы дома у себя или на виллах, нет, прутся во дворец, здесь им удобнее. Воровать этим шарлатанам удобней, стащили уже бронзовые перила наборные. Давай, посмотрю.

Прочитав эдикт и внеся своей рукой правки, император отдал бумагу патриарху. Тот удовлетворенно кивнул, увидев, что везде смертная казнь заменена на высылку из столицы и взыскание расходов на очищение двора от злокозненных чар. Причём, деньги от этого шли в доход церкви.

— И ещё, сестра твоя Ольга замуж выходит за князя русов, Георгия, — сказал патриарх. — Я подарки освящал намедни и подумал, надо этим дикарям сакральное что-то преподнести. Не просто золото и бирюзу, мечи и шелка, а что-то такое, чтоб они берегли и считали самым дорогим.

Император наморщился. Патриарх был человек толковый, но склонный к возвышенным разговорам, причём, начинал он всегда далеко от сути. А Иоанн, боец и солдат, не любил многословия, предпочитая ему краткие советы или команды, заранее обдуманные и выверенные.

— Перестань! — император махнул рукой. — Говори быстро, что ещё. А то уйду.

— Князю Георгию надо преподнести дар, — сказал патриарх. — Особенный. Чтоб он молился ему, почитал. Чтоб силу Византия чуял через него. У меня сейчас епископ Фёдор из Киева, помощник митрополита Микифория. Я при нём отдельно молитву прочту над подарком этим, а ты сам лично вручишь посланнику к русам. Торжественно, красиво надо всё сделать и сказать, что, дескать, кто императорским святым даром владеет, тот и дети его вечно править станут в своей Руси, или как там княжество называется.

Император встал и повёл плечами. Русы были хорошими воинами и лучше, чтоб они были на стороне Византии. А такой подарок, многозначительный, мог и на самом деле помочь. Люди склонны верить всякой сверкающей чепухе больше, чем своим глазам.

— Отлично! — Иоанн кивнул. — Я даже знаю, что им подарю. Мне из Дамаска прислали чудовищно безвкусную вещь, которую и надеть противно, но варварам северных лесов понравится. Они же, как сороки, так и тянутся на блеск фальшивых сущностей.

Через пять месяцев, в киевском соборе святой Софии после венчания великого князя Юрия с византийской принцессой Ольгой патрикий Фока, глава императорского посольства, вручил супругу роскошный золотой пояс, украшенный сотнями неистово сверкающих драгоценных камней.

— Благословен этот дар басилевса Иоанна, освящённый патриархом нашим, — склоняясь перед Юрием, сказал Фока. — Свет империи сияет над тем, кто им обладает и над детьми его. Да правят они вечно!

Тоска и зависть вспыхнули в глазах князей, бывших в соборе. Все они Рюриковичи и все имели право на великокняжеский престол, но Юрий всех сильнее и могущественней. Княжич Андрей, сын первой жены Юрия, бросил быстрый взгляд на принцессу Царьграда. Та надменно, не смотря по сторонам, прямая, как архиерейская свеча, стояла, не двигаясь, у алтаря.

— Для своих выродков приготовила пояс, — подумал Андрей, прославившийся потом постройкой соборов во Владимире, похищением иконы Богородицы, которую сейчас целовали отец и мачеха и возведением боголюбовского замка. — Ничего, всё равно моя сила будет, и пояс императоров Византии на себя надену!

Но хитрая принцесса провела пасынка. Пояс достался любимому её сыну Всеволоду, тому великому князю, чья дружина могла вёслами реки выплескать. Владел византийским подарком и его сын Ярослав. А когда тесть Ярослава князь рязанский Игорь Глебович подарил ему на свадьбе меч императора Священной Римской империи Генриха Чёрного, поняли все, что Русь наследница двух империй.

— У нашего пращура святого князя черниговского Святослава Ярославича жена была императорского рода, Ода из Штадена, — говорил утром, похмеляясь, рязанский князь Ярославу. — Там лихая родня, били всех подряд. А меч этот, как сказано и записано в книгах наших, римский папа Виктор вручил этому Генриху. Хранился он в тайнике святого престола со времён императора Рима Александра Севера. На ножнах имя его написано. Так что, владей Русью, владей Западом и Востоком, дорогой мой зятюшка и внуков мне побольше наплоди. Фрося девка в самом соку, так что ночами то не спи.

Ярослав же разделил дары. Меч отдал старшему сыну Александру, как боевитому и отважному, а пояс достался второму сыну Андрею. И пошли от того беды на Руси, Батухан Киев спалил, да и Москву, да и много горя было.

Меч императора Севера где-то сгинул, а пояс хранился у потомков Андреевых. Так и было, пока один из них, князь нижегородский Дмитрий Константинович, не подарил его своему зятю на свадьбе. Юный князь московский Дмитрий Иванович женился на Евдокии, такой же молоденькой княжне.

— Быть тебе и детям твоим, а моим внукам, правителями на Руси, — сказал тесть. — Меч ещё отыщется и никто уж нашу власть не пошатнёт.

Однако той же ночью пропал золотой пояс. И сыскать его не могли, и пошли разговоры, что не хочет он даваться в руки Дмитрия Ивановича.

Украл пояс тысяцкий Вельяминов. Он считал князя московского молодым да бестолковым, за которого попы всё решали. И к тому же мечта у него была свой род на престол возвести. Вельяминов хотел старшего сына женить на старшей дочери нижегородского князя, да Иван заупрямился, дерзостей наговорил, отказался. Второй сын Микула женился на той девице — Марии, и породнился этим сразу и с московским князем и с нижегородским.

— А внуки мои сами князьями станут, — лелеял мечту Вельяминов. Берёг он пояс, а когда невестка — жена Микулы начала детей рожать, он ей открылся. Самое время, когда у бабы дети появляются. Ничего дороже их нету для неё и только о том, как хорошую жизнь им обеспечить, они и думают. Выслушала Мария Дмитриевна свёкра своего, покивала, пояс византийский приняла, да убрала далеко.

А тысяцкий Вельяминов не выдержал, да когда со старшим сыном Иваном пировал в одной из своих усадеб, похвалился, что внуки у него князьями будут. Иван рукой тогда махнул. А отца вскоре зарезали, кто — так и не дознались.

Только Мария Дмитриевна, жена его сына Микулы, заказала по свёкру богатую память и долго по монастырям ездила, грехи какие то замаливала.

А сейчас Иван Вельяминов, главарь шайки, которого все Рыдаем звали за жестокость и лютость, пробирался лесами в Нижний Новгород, где его брат в гостях у тестя пировал. Пояс он должен был для князя тверского добыть. Тот полагал, что с ним проще будет ярлык на великое княжение у Токтамыша получить.

Идти Светлову никуда не хотелось. Бедные избы, грязь, на реке мелькают лодки. Какое-то убогое прошлое, даже фоткать нечего. Кстати, смартфон зарядился, павербанка ещё на пол-раза хватит и можно будет забыть о гаджетах. Фотки, может, сохранятся. Эх, попал!

С берега нанесло какой-то вонью, где-то что-то сгнило и смердело. Сморщившись, Светлов закурил. Около лодьи зашуршали шаги. Подошли два монаха, Светлов уж знал, что если в чёрных ермолках, то монахи, хотя по одежде истинные бродяги. Воилко сказал ему, что в монахи идут смерды, кому неохота на земле горбатиться. Здесь сытые, в тепле, только работай в огородах, да по хозяйству.

— Привет, боговые! — крикнул им рулевой. — Чего пришли, стражу держать будете?

— Ага, — кивнул один нечёсаной башкой, из-под ермолки выбивались длинные грязные засаленные волосы. — На обход вышли. Отец настоятель велел лодью сторожить, чтоб не украли чего с неё.

Светлов бросил окурок в воду — монахи проводили взглядом полёт дымящегося чебона — и решил обдумать, как ему быть. Но тут Воилко, копавшийся в своих мешках, почесал затылок.

— Александр, приглядишь тут, ладно? — спросил он. — Мне надо сбегать, верёвки найти. А то эти изгнили.

— Валяй, беги, — Светлов растянулся на скамье, кинув под себя пенку. Решил подремать, а потом подумать, чем заняться. Вообще, удивительно, сколько читал о попаданцах, с ними приключения всякие, причём, даже синяков не остаётся после всех сражений. А у него ухо опухло, как стрела ударила вчера, левый бок побаливает — Агашимола всё таки достал слегка. И прохладно, и воняет постоянно. А, ещё красавица должна быть, и денег он как-то получит много, станет богачом. Все попаданцы так попадают.

— Неправильно со мной, — мрачно решил Светлов. — Курево ещё кончится, что делать?

— Боярин, боярин! — завопил кто-то за бортом. Оказалось, парнишка молодой, в лаптях, как и все (Светлов уж знал, что сапоги есть у многих, но их берегут, и потому в лаптях бродят).

— Князь тебя зовёт, и владыка, поспешай скореича, — протараторил парнишка. Монахи-сторожа глядели на него, открыв рты.

— Хайло закройте, а то муха залетит! — засмеялся парнишка и снова Светлову: — Иди, не бойся, князь весёлый, владыка хочет тебя показать ему.

Парнишка сплюнул под ногам монахам и умчался.

— Это кто такой был? — спросил Светлов.

— Федька, бегунец княжий, — ответил один из монахов и почесал голову. — Шустрый какой.

— А ты иди, не мешкай, — сказал другой монах. — Князь ждать не любит, возьмёт, да выпорет.

Разобрав двустволку, Светлов сунул её в чехол — с собой ружьё взять. Патроны, нож, сигареты, зажигалка. Всё.

— Эй, парни, вы тут присматривайте, — сказал он сторожам. — Если чего пропадёт, утоплю. У меня ярлык на это есть.

Монахи снова открыли рты.

Светлов спрыгнул с борта, закинул чехол за спину и зашагал к воротам монастыря.

Только он затерялся среди заборов и сараев, как вернулся Воилко. Он забросил моток верёвок в лодью и подошёл к сторожам, те палили костерок на берегу.

— А где боярин? — спросил он.

— Ушёл к князю, его позвали, — ответили ему.

— Один ушёл? — насторожился Воилко. Монахи кивнули.

— Зачем вы его отпустили?! Идолища тупые! — заорал рулевой. — Его же татары сейчас кончат!

Он метнулся к лодье, зашипел от боли, ударившись раненой рукой о борт, достал свою палицу и помчался к монастырским избам.

Сторожа переглянулись.

— Если татары боярина убьют, его барахло ничейным будет, я слыхал, он один, сам по себе, — сказал один. — Надо прибрать, пока никто не взял.

Второй кивнул и они полезли в лодью.

Светлов плутал среди изб, обходя лужи и мусор, как вдруг правая нога ступила в что-то мягкое.

— Нет, — сказал Светлов, не глядя вниз. — Нет, не надо! Только не оно!

Но это было оно — свежее дерьмо.

— А-а-а! — заорал Светлов так, что несколько прохожих бросились к заборам и там прилегли, вжав головы в плечи, а народ на берегу, у судов, посмотрел в его сторону.

— Ну почему, почему, как только начинаешь идти по России, сразу влазишь в дерьмо!? — орал Светлов. Он вытирал правую берцу о жухлую траву, и морщился, так как растревоженное дерьмо испустило свой поганый аромат.

— Нет, надо успокоиться, это нервный срыв, — забормотал Светлов. — Я устал, переволновался, — но тут же не сдержался и снова заорал: — Дерьмо, всё дерьмо! Почему в России дерьмо!

— Стоп, стоп, — он медленно выдохнул. — Зачем орать? Я же не либерал. И потому всё это классно. Это же нормально.

Отойдя немного, Светлов подумал, что такое ядрёное дерьмо может пропитать его берцу и тогда от него всегда будет вонять. Надо вымыть, спуститься к Волге. И кстати, надо узнать, куда ему идти? Где князь-то живёт?

— Эй, добрый человек, — раздувая ноздри и очень желая дать кому-нибудь по башке, обратился он к одному из тех, что забился под забор. — А где мне князя найти? Дело к нему срочное есть.

Мужичонка в рваном полушубке, рогожных штанах и лаптях махнул рукой.

— Где? — сморщился Светлов.

— В Кремле князь, — просипел мужичонка.

— А, ну логично, — кивнул Светлов. — А то пошёл и дороги не спросил. Где князь, там и Кремль. Точнее, где Кремль, там и князь!

Он быстрым шагом направился к реке, торопясь поскорее помыть берцы. Ему казалось, что остатки дерьма активно впитываются в них.

Среди услышавших вопль Светлова был и рыжий татарин, приходивший утром с Агашимолой. Зоркие глаза степняка сразу углядели обидчика ханского посла.

— Эй, Касим, Шахрух! — он бросился к шатру, где жили посланники Токтамыша. — Наглый урус идёт, айда его резать!

Лежавший на ковре Агашимола начал подниматься, но рыжий положил ему руку на грудь: — Лежи, казак, мы сами его кончим.

Агашимола застонал, еле сел, баюкая правую руку. Её хоть и вправил знахарь, но она опухла и болела.