Серия «На острове Буяне»

На крыльце, на трёхногом табурете, сидела старуха. Вся в морщинах, как печёное яблоко. Одна нога босая — лапоть она сняла и держала в руке. Другую ногу облегал почти готовый серый носок.

Она не подняла глаз. Только спицы мелькали — цок-цок-цок.

— А, вернулся, — сказала она спокойно. — Один. Без Доли. Как надо.

— Здравствуй, Макошь, — сказал Еремей.

Она отложила спицы. Положила лапоть на крыльцо между ними.

— Видишь — носок почти готов. Одна нога босая. Бери лапоть. Не бери. Меняй. Сиди молча. Твоя воля.

Еремей посмотрел на её босую ногу. На лапоть. Потом наклонился, взял лапоть — и осторожно надел ей на ногу.

— Вот. Теперь не студится.

Старуха замерла. Спицы выпали из рук, покатились с крыльца. Квочка проснулась и испуганно кудахтнула.

— Дурак, — сказала Макошь севшим голосом. — Так нельзя. Теперь я тебя запомню навсегда. А ты меня — нет. Забудешь, как только шагнёшь за песок. Такая плата.

— И пусть, — сказал Еремей. — Главное, чтобы тебе было тепло.

Макошь долго молчала. Потом наклонилась, подняла спицы, довязала последний ряд. Откусила нитку зубами. Носок готов.

Она встала. Сделала шаг в лапте — не захромала. Подошла к Еремею. Пахло от неё мятой, старыми тряпками и чем-то варёным.

— Смотри туда, — она махнула рукой за его спину.

Еремей обернулся.

Песок кончился. Из-под земли выступил асфальт. Пешеходный переход. Светофор. Слева — пустая стоянка. Справа — супермаркет с вывеской «КРУГЛОСУТОЧНО».

— Ступай, — сказала Макошь. — Там тебя ждут. Не сказка. Жизнь.

— А ты? — спросил Еремей, не оборачиваясь.

— А я довяжу второй. Для другой ноги. Для другого странника. Иди, Еремей. Ты своё на Буяне отходил.

Он шагнул на асфальт.

Позади скрипнула дверь. Кудахтнула квочка. И всё.

Еремей сделал несколько шагов по «зебре» — и вдруг что-то звякнуло у него под ногой.

Он нагнулся.

На асфальте лежал ржавый гвоздь. Кривой, согнутый, ни на что не годный. Рядом — ни души. С неба не упало. Из кармана не выпало. Просто — появился.

Еремей поднял гвоздь. Повертел в пальцах.

— Спасибо, — сказал он неизвестно кому.

Потом подумал — и сунул гвоздь в щель фонарного столба. Тот вошёл плотно, как влитой. Теперь столб держался крепче.

Или не крепче. Но гвоздь больше не валялся под ногами.

У столба стояла она. Светоотражающая жилетка, джинсы, кеды. Короткие светлые волосы, чуть растрёпанные. На щеке — едва заметная царапина.

— Здравствуй, Еремей, — сказала она тихо. — Долго же ты.

У него перехватило дыхание.

Потом Еремея накрыло. Её голос. Слова, которые он тогда не понял, а теперь услышал заново, внутри:

— Доля, твоя.

Не «меня зовут Доля». А «Доля — твоя».

— Ты с самого начала... — голос у него дрогнул.

Она усмехнулась. Той самой усмешкой — из леса, из Перевёрнутых Вещей.

— Ты понял.

— Ты — Ряха, — выдохнул он.

Она вытащила из-за пазухи пуговицу. Маленькую, круглую, с одной дырочкой. На тонкой лубяной нитке. Ту самую, которую Еремей взял у Макоши в самом начале и отдал ей — когда она ещё была Ряхой в лесу.

— Это моё, — сказала она. — Первое. Ты подарил. Мне никто никогда не дарил.

У Еремея защипало в глазах.

— Зачем ты проверяла?

Она посмотрела на него. Взяла за руку.

— Затем, что я боялась, — сказала она просто. — Что ты полюбишь только Долю. Ту, с парковки. В жилетке, с планшетом. Которая всё знает, никогда не плачет. А ту — босую, несуразную, с перьями в космах — разлюбишь. Или не заметишь.

— Я заметил, — сказал Еремей. — Я люблю тебя. Не Долю. Не Ряху. Одну. Тебя.

Она закрыла глаза на секунду. Когда открыла — в них блестело счастье.

Потом расстегнула жилетку. Сняла. Повесила на столб.

Осталась в чёрном свитере. Простая. Уставшая. Живая.

— А как тебя на самом деле зовут? — спросил Еремей.

Она улыбнулась сквозь слёзы.

— Софья, — сказала она. — Софьюшка. Так меня назвали. До того, как я стала Долей. До всего.

— Софья, — повторил Еремей.

Она шагнула к нему. Положила голову на плечо. Он обнял — крепко.

— Идём, — прошептала Софья. — Светофор зелёный.

Они шагнули на «зебру». Светофор мигнул в последний раз — и погас. Вместе с ним исчез переход, асфальт, стоянка, супермаркет.

Они стояли на лесной тропинке. Впереди, за поворотом, уже виднелось шоссе и огни города. И море. И Ждана.

— К сестре? — спросила Софья.

— К сестре, — ответил Еремей.

Он сжал её ладонь — тёплую, живую, свою — и они пошли вперёд.

Конец. Прочитал кто — молодец.

— Узнай имя, — сказала Макошь. Она положила слово в голову, как пряжу на веретено. И Еремей вдруг понял. Не своё имя должен вспомнить...

— Марья, — прошептал он.

Мышь на плече вздрогнула.

— Что? — переспросила она.

— Короче, твоё имя, — сказал Еремей. — Макошь велела на третьей заре узнать. Я узнал. Ты — Марья.

Мышь замолчала. А потом всхлипнула. Тихо, но уже не мышиным писком — почти человечьим голосом.

— Столько лет я ждала, — сказала она. — Ряха звала «эй, серая». Тихон — «грызунья». А ты...

Она не договорила. Уткнулась носом Еремею в шею.

— Пойдём, — сказал Еремей. — Камень вон ждёт.

И они подошли к валуну.

Камень лежал на самой середине острова. Огромный, серый, во мху да лишайнике. Руны на нём — одни стёрлись до гладкости, другие проступили острее, чем вчера. На камне — гнездо.

Свито оно было из веток кривой берёзы, из ниток, что с чьего-то веретена сбежали, из обрывков ткани — где кумач, где холстина, где шёлк, выцветший на солнце. И волосы в гнезде были. Чьи-то. Длинные, русые, с сединой. Еремей провёл по ним пальцем — и отдёрнул. Волосы были тёплые. Живые.

В гнезде лежало яйцо. Круглое, как солнце, гладкое, как щека младенца. Сквозь скорлупу проступало живое — не желток, не зародыш, а что-то иное. Земля. Леса. Реки. Буян весь, от края до края, уместился внутри. И сердце его там билось — глухо, ровно.

Еремей стоял долго. Ветер трепал его волосы. Марья сидела на плече и не пищала.

А потом за поясом пискнул планшет.

— Короче, — сказал Еремей и вытащил планшет.

Экран горел ровным светом. Буква «Д». Доля. Сама.

Текст высветился чётко, по слогам:

«Гнездо Буяна.

На камне — сердце острова.

Разобьёшь — уйдёт в Навь.

Не тронешь — замрёт навек.

Добавишь что — изменится.

Выбирай. Что в гнездо положишь — то и вырастет».

Еремей прочитал. Убрал планшет за пояс. Экран погас, но тепло ещё долго грело поясницу — будто Доля поддерживала за спину.

— Понял, — сказал он. — Выбирать мне.

И полез за пазуху.

Там лежали две вещи. Горошина — сморщенная, тёплая, живая. Та самая, что дала Макошь. И платок. Белый, с вышитыми красными петухами по углам — нитью алой, хвосты колечком, гребни горят. Тот самый платок, что вышила Ждана — сестра его.

Пуговицу он отдал Ряхе. Чешую бросил в колодец. Осталась только горошина.

— Если я просто положу горошину — она прорастёт, но я останусь без памяти, — сказал Еремей. — А если накрыть платком?

Он развернул платок. Пахнуло морем и детством. И Ряхой почему-то — травами и лесом.

— Короче, Ждана, я тебя не забуду, — сказал он тихо. — Это нужно, чтобы спасти остров.

Он положил горошину в гнездо, прямо на яйцо. А сверху накрыл платком.

— Лежи, — сказал он.

Платок лёг ровно. И тогда один петух — тот, что на правом верхнем углу — моргнул.

— Смотри, Марья, петушок ожил, — сказал Еремей.

Петух шагнул с платка. Сошёл с ткани, как с насеста. Алые нити стали перьями, гребень запылал. Он подошёл к гнезду, заглянул под платок, вытянул шею — и склюнул горошину. Проглотил. Повернулся к Еремею. Посмотрел в глаза. И запел.

Тихо. Внутрь — прямо в голову.

И вместе с пением в Еремея вошло знание. Не боль, не тяжесть. Лёгкость. И память — не о том, что потерял, а о том, что приобрёл.

Перед глазами встала Ряха. Как она тянется к пуговице, как глаза её — карий и зелёный — расширяются. Как говорит: «Моё первое». И смеётся — серебряным смехом, от которого в груди теплеет.

— По-моему, — выдохнул Еремей. — Я её люблю.

Мышь на плече замерла.

— Кого?

— Ряху, — сказал Еремей. — Короче, я её люблю. Не знал раньше. А теперь знаю.

Мышь молчала. И вдруг начала меняться.

Сначала руки — тонкие, в царапинах. Потом лицо. Потом она встала на две ноги прямо на Еремеевом плече — и он подхватил её, когда та падать начала. Поставил на землю.

Она стояла перед ним. Женщина. Лет тридцати с небольшим, русые волосы собраны в узел. В сером сарафане, с вышитым передником. И только крошечный клок серой шерсти за ухом напоминал, кем она была.

Марья подняла руку, потрогала свой узел. Посмотрела на свои руки — человеческие, розовые. И тихо сказала:

— Благодарю.

— На здоровье, — ответил Еремей.

Петух на платке моргнул второй раз, шагнул обратно и снова стал вышивкой. На груди у него осталось жёлтое пятнышко — след горошины.

Еремей сдёрнул платок с гнезда. Яйцо изменилось. По скорлупе прошли трещины — тонкие, как паутина. И из трещин потянуло утренней прохладой. Буян выдыхал зиму.

— Остров спасён? — спросил Еремей.

Марья кивнула, вытирая слёзы.

— Ты не дал ему умереть. Теперь он будет жить.

Еремей посмотрел на платок. По белому полю проступали алые нити. Его путь. Вот избушка Макоши. Стоянка у супермаркета. Вот печь Трифонова. Вот колодец. Вот мост. Вот лес Перевёрнутых Вещей — клубок стежков, из которого одна нить ведёт к пуговице (той самой, что теперь у Ряхи). А на самом краю — ещё не вышито — море и пирс. Сестра ждёт.

Но нить от вышитой пуговицы на платке тянулась к его имени — ещё не вышитому, но уже угадываемому. И Еремей понял: пуговица Ряхи — живая, за дверью леса. А эта — память о ней и обещание вернуться.

— Это Ряха, — сказал он, тронув вышитую пуговицу. — Я к ней вернусь. После сестры. Или сначала к ней — не знаю. Но вернусь.

Марья вытерла глаза, посмотрела на яйцо.

— Остров дальше будет жить сам, — ответила она. — Ты не разбил сердце, не дал ему замереть. Ты добавил в гнездо своё — горошину и платок. Теперь Буян тебя запомнил. И Ряху запомнил — через пуговицу. И сестру твою — через вышивку.

— Остров теперь не один, — сказал Еремей.

— И ты не один, — добавила Марья. — Ты знаешь, куда идти. К сестре за море. И знаешь, куда вернуться — в Перевёрнутый лес.

Еремей сунул платок за пазуху армяка — туда, где ещё недавно лежали горошина и платок, а теперь осталась только тёплая память. Тронул пальцем вышитую пуговицу через ткань.

— А ты? — спросил он. — Ты теперь человек. Что будешь делать?

Марья посмотрела на свои руки, на ладони.

— У меня дом был, — сказала она тихо. — Муж Григорий, дочка Арина. Я теперь знаю, где искать. Если Буян отпустит.

— Отпустит, — сказал Еремей. — Он теперь добрый. Я ему горошину отдал, а он тебя... только вот имя моё я так и не помню...

Марья улыбнулась.

— Вспомнишь.

— А Ряха? — спросила она. — Ты правда её любишь?

Еремей не ответил сразу. Посмотрел в сторону леса, откуда всё ещё доносился едва слышный серебряный смех.

— Правда, — сказал он. — Не знал раньше. А теперь знаю. Она — несуразность, лесная, чужая. А мне без неё тоскливо. Это и есть любовь, наверное.

— Это она и есть, — кивнула Марья.

Они постояли ещё немного у камня-алатыря. Ветер принёс запах земли и прелых листьев — Буян выдыхал зиму, готовился к весне.

— Идём, — сказал Еремей. — Мне — к сестре. Тебе — к дому. А потом — обратно, в лес.

— Ты вернёшься? — спросила Марья.

— А то, обещал, — ответил Еремей. — Пуговицу на нитке не бросают.

Планшет за поясом пискнул в последний раз. Еремей вытащил его — на экране горела строка:

«Задание выполнено. Буян спасён. Доля довольна. Благодарю, Еремей.»

И погас.

Еремей хотел было убрать планшет, но в тот же миг за пазухой армяка что-то дрогнуло. Толчок. Ещё один. Ровно, как сердце.

— Ты чего? — спросил он, расстёгивая чужой армяк.

Платок лежал на груди — белый, с красными петухами. И пульсировал. Живой свет бежал по вышитым стежкам от одного угла к другому, и в такт этому свету в груди Еремея отзывалось тепло.

Он вынул платок. Развернул на ладони.

Пустое пространство в углу, где ещё утром ничего не было, теперь заполнялось буквами. Буква за буквой, стежок за стежком. И он с улыбкой на лице прочитал по слогам:

Е_Р_Е_М_Е_Й.

— Короче, Еремей я! — крикнул он.

Перед глазами, как кадры кинофильма, пролетела вся прошлая жизнь. Мать. Отец. Ждана маленькая, с косичками. Море. Пирс. И — последним кадром — Ряха, протягивающая ладонь с пуговицей.

Платок на мгновение стал тёплым, почти горячим, а потом успокоился. Свет погас, но имя осталось — вышитое алым по белому навечно.

Потом посмотрел на Марью, улыбнулся, подхватил её и начал кружить. Та, запрокинув голову, смеялась как девчонка.

— Поставь на землю, ненормальный.

— Назови меня по имени — тогда поставлю.

— Еремей, оглашенный, пожалуйста.

Еремей опустил её на землю — и тут только заметил, что армяк исчез. Вместо него — его собственная куртка, а под ней футболка. Тёплые, знакомые, домашние.

— Смотри-ка, — сказала Марья. — Куртка на тебе, футболка... Отпускает тебя Буян.

Еремей потрогал ткань куртки, провёл ладонью по рукаву. Своё. Потом взял Марью за руку, и они шагнули с каменной площадки в зелёную мглу.

Но то была не та злая, тягучая мгла, что встречала их в начале. Теперь зелень расступалась мягко, и впереди уже слышался прибой.

Позади остался камень-алатырь, на камне — гнездо, в гнезде — яйцо с тонкими трещинами. Сердце Буяна билось ровно — спокойно, как у того, кто наконец впустил в дом не чужого, а своего.

У самой границы Еремей обернулся. Тронул платок за пазухой — через куртку, через футболку, прямо к сердцу.

— Я вернусь, — сказал он тихо, в сторону леса. — Ты только пуговицу не потеряй.

И ему показалось, что оттуда донёсся смех — высокий, серебряный, счастливый.

А вышитый красный петух на белом платке (за пазухой) моргнул и улыбнулся.

Они шли молча. Мышь на плече вцепилась в воротник, изредка пошёлкивала хвостом — то ли от нервов, то ли от того, что заскучала. Еремей смотрел под ноги. Земля под кроссовками была твёрдой, серой, с редкой жёсткой травой, которая не звенела и не шевелилась. Обычная. Скучная. Безопасная.

Так прошли они, наверное, с полчаса. А может, и больше. На Буяне время текло странно — то бежало, то застывало, как смола.

А потом земля кончилась.

Внезапно, будто кто-то провёл черту — и всё. Еремей шагнул — и остановился на краю широкой низины.

Впереди, насколько хватало глаз, расстилалась река.

Чёрная, широкая, она не текла, а дышала. Медленно, тяжело, как огромный зверь перед прыжком. Но никакой воды в реке не было.

Вместо воды — трава. Забудь-трава.

Высокая, чёрная, лоснящаяся, с длинными стеблями. Она не росла — она тлела. Горела невидимым огнём. Ни пламени, ни дыма, ни искр. Но жар от неё поднимался такой, что воздух над рекой дрожал и струился, как над раскалённой печью. Трава сама была углями. Каждый стебель — маленький, тлеющий, без света, но с температурой, которая плавила небо.

Пахло от травы не лесом и не супом. Пахло палёной шерстью, старым страхом и чем-то сладким — знакомым до тошноты. Яблоком. Печёным, с корицей.

А над этой чёрной шевелящейся рекой висел мост.

Еремей не знал, как его называть, но мышь шепнула:

— Калинов мост. В народе так говорят.

Доски были старыми, тёмными, в глубоких трещинах. Сквозь трещины пробивалось красное зарево — не от огня, от самого жара, который заставлял дерево светиться изнутри. Доски не горели. Кто-то или что-то держало их над адом, не пуская пламя наверх. Но жар проходил насквозь.

Ни перил. Ни ограждений. Просто узкая полоса старых досок над травой, которая горит, но не сгорает, тлеет, но не рассыпается.

Планшет за поясом пискнул — коротко, тревожно. Еремей вытащил его, глянул на экран.

«Задание №5. Мост через реку Забудь-трава. Живой не пройдёт. Только тот, кто стал легче. Выпей. Забудь. Иди».

Мышь заглянула на экран поверх его плеча:

— Видишь букву «Д»? Это Доля. Но иногда вместо неё появляется другая — «К». Или вообще пусто. Значит, задание от самого Буяна. И тогда цена ошибки — всё. Не просто память. Сама жизнь. Твоя и не только.

— Откуда ты знаешь? — спросил Еремей.

— Я мышь, — она пожала плечами. — Мы знаем, что творится в щелях. А планшет — это такая щель. Только квадратная.

— Это не река, — сказал Еремей, убирая планшет. Голос его сел от жара. — Это смерть.

— Смородина, — поправила мышь. — В народе её так называют. Река Смородина. Но суть не в имени. Суть в том, что живой по этому мосту не пройдёт. Только тот, кто отдал часть себя. Забыл что-то. Стал легче.

— Я живой.

— Вот именно.

Он сделал шаг к мосту — и остановился. Потому что на берегу, прямо перед настилом, стоял человек. Невысокий, коренастый, в чёрном, с веслом в руке. Глаза — пустые. Не злые, не добрые. Просто пустые.

Перевозчик.

— Хороший парень, — шепнула мышь. — Не навязчивый. Только если бы он ещё лицо сменил, а то страшно смотреть. Как на отработке у директора.

Еремей замер. Повернул голову к плечу:

— Откуда ты знаешь про «отработку у директора»?

Мышь закашлялась.

— Ну… во-первых, я мышь образованная. Во-вторых, я не всегда была мышью.

— А кем ты была?

— Ученицей. Самой обычной. Лет сорок назад. А потом меня заколдовали. Или сама заколдовалась. Детали размылись.

Еремей удивлённо моргнул. Потом уголки его губ дрогнули — и он улыбнулся. Впервые за всё время у этой чёрной реки.

— Ты, — сказал он тихо, — определённо самая странная мышь на свете.

— Благодарю, — чопорно кивнула мышь. — Лучший комплимент в моей карьере.

Она хотела добавить что-то ещё про портфель и привидение, но перевозчик шагнул вперёд. Разговор кончился.

Перевозчик поднял весло и преградил путь к мосту.

— Пусти, — сказал Еремей.

Перевозчик молчал. Потом опустил весло и достал из-за пазухи чашу. Глиняную, чёрную, без росписи. Внутри плескалось что-то мутное, серое, с зелёными разводами. Отвар пах полынью и мятой. И яблоком. Всё тем же печёным яблоком.

— Не пей, — прошептала мышь. — Это забудь-трава. Выпьешь — потеряешь воспоминание. Самое тяжёлое. Или самое дорогое. Не угадаешь.

— А если не выпью?

— Не перейдёшь мост, — сказала мышь. — Живой по Калинову мосту не пройдёт. Только тот, кто отдал часть себя. Забыл что-то. Стал легче.

Еремей посмотрел на чашу. Потом на мост.

— Я не хочу забывать, — сказал он.

— А я не хочу быть мышью, — ответила мышь. — Но мы здесь. Выбирай.

Перевозчик протянул чашу ближе.

Еремей взял. Чаша обжигала пальцы. Отвар пахнул сильнее — горько, сладко, до рези в глазах.

— Я не знаю, что забыть, — сказал он.

— А ты не выбираешь, — мышь спустилась с плеча, села на воротник, заглянула ему в глаза. — Отвар сам решает. Он забирает то, что больнее всего. Или то, что нужнее. Ты узнаешь только после глотка. Или не узнаешь — если забудешь.

— Это нечестно.

— Калинов мост, — мышь пожала плечами. — Здесь ничего честного нет.

Перевозчик подвинул чашу ближе — почти коснулась губ.

Еремей смотрел на отвар. Там, на дне, кружилось что-то жёлтое. Горошина? Платок? Пуговица? Или просто отражение его собственного страха?

И тут он вспомнил, как сидел на крыльце. Как ждал. Как рука отца легла на плечо и сказала: «Ничего, сынок. Я теперь с тобой». Он не помнил отца. Но руку — помнил. Тёплую, пахнущую дёгтем и сеном.

«Если я выпью, — подумал он, — я могу забыть это. Руку. Тепло. Голос. А если не выпью — не перейду мост. Ждана останется там, за лесом, за рекой, за травой. Я никогда её не найду».

— Нет, — сказал он.

Но чаша уже была у губ.

Перевозчик сделал последнее движение — третий раз. Не протянул, не подвинул. Он просто нажал. Легко, почти ласково. Край чаши стукнул Еремея по зубам. Отвар полился в рот.

Горький. Тёплый. Сладкий в конце.

Еремей выпил.

Он не успел выплюнуть. Не успел отвернуться. Отвар ушёл внутрь, и мир вокруг взорвался тишиной. Ни звона травы, ни жара моста, ни дыхания мыши на воротнике.

Только белый свет.

И одна мысль, которая гасла, как свеча на ветру.

Кто я?

Он забыл.

Не всё. Не Ждану. Не горошину. Не платок.

Он забыл руку. Тёплую, большую, пахнущую дёгтем и сеном. Он забыл голос, который сказал: «Ничего, сынок. Я теперь с тобой». Он забыл отца. Не лицо — лица и не было. А руку. Единственное тёплое воспоминание, которое у него осталось от того, кто ушёл.

Еремей открыл глаза.

В голове была пустота. Не большая, не маленькая — просто пустота. Как в комнате, из которой вынесли единственный стул. Можно жить. Но стоять неудобно.

— Ну что, — спросила мышь. Голос у неё дрожал. — Что ты забыл?

— Не помню, — сказал Еремей.

И это было правдой.

Он стоял на этом берегу, с пустой чашей в руке. Перевозчик забрал её, кивнул и отошёл в сторону. Мост больше не казался таким страшным. Доски остыли. Жар спал — или Еремей просто перестал его чувствовать.

— Можешь идти, — сказала мышь. — Теперь ты достаточно лёгкий. Ничего лишнего.

Еремей шагнул на мост.

Доски не прогибались. Трава под ними не звенела. Только ветер дул в спину, и где-то далеко, на другом берегу, его ждало что-то, о чём он не имел ни малейшего понятия.

Он шёл медленно. Мышь молчала. И только когда он ступил на твёрдую землю, она пискнула — тихо, будто боялась разбудить боль, которой больше не было.

— А говорил: «не хочу забывать». — Она вытерла лапкой глаз. — Нет, это не слёзы. Мыши не плачут. Это просто... пыльца от травы. Да. Точно.

Еремей ничего не ответил. Он не помнил, что потерял. Но внутри, там, где была пустота, что-то ныло. Как зуб, которого уже нет, а боль осталась.

Планшет за поясом пискнул. Еремей вытащил его, прочитал:

«Задание №5 выполнено. Память утрачена частично. Горошина в порядке».

Мышь вытерла лапку о лапку:

— Видишь? Буква «Д» всё ещё там. Значит, Доля довольна. А если бы она была недовольна... — Мышь не договорила. — Ладно. Идём. Ждана ждёт. И Буян ждёт. Не подведи.

Еремей убрал планшет за пояс, поправил армяк и шагнул вперёд. Туда, где за горизонтом его ждало что-то, о чём он не имел ни малейшего понятия.

Мышь на плече тихонько пискнула, будто хихикнула, но смех вышел невесёлым:

— Сказала же — футболку свою забыл, куртку тоже. Ходит в чужой рубахе и армяке. И ничего. Живёт. И даже улыбается иногда… Странные вы, люди.

Она помолчала и добавила уже совсем тихо:

— Особенно когда забываете то, что нельзя забывать. А даже не помните, что забыли.

Еремей не ответил. Он не слышал. Или сделал вид.

— Нелюдь, — мышь пожала плечами без плеч. — Бывает. Ты с ней не ссорься. Она не воровка. Она — несуразность. Любит, чтобы всё было не как у людей.

Еремей хотел спросить ещё — но передумал. И промолчал.

Сам не понял почему. Язык будто прилип к нёбу. Хотел спросить — а в голове пусто. Что-то пошло не так.

Он шагнул в лес.

И сразу понял: здесь всё неправильно.

Деревья росли корнями вверх. Могучие, перекрученные, они тянулись к небу, как скрюченные пальцы великана. А кроны уходили глубоко в землю — туда, где полагается быть корням. Листья шелестели под ногами. Еремей ступал по мягкой, влажной листве, проваливаясь по щиколотку. Воздух пах не лесом — супом. Горячим, с укропом и лавровым листом.

Вода текла по стволам снизу вверх — от земли к корням, которые торчали из верхушек. Птицы летали вниз головой. Грибы росли на ветках, а ягоды свисали с корней, как сосульки.

— Это Ряха балуется, — прошептала мышь. — Показывает, кто здесь хозяйка.

Еремей шёл осторожно, проваливаясь в листву, цепляясь за стволы. Кроссовки скользили по мокрым листьям. Ветки, торчащие из земли, хватали за рукава, но не больно — скорее любопытно, будто щупали: «А ты кто такой?»

На первой поляне он увидел сапоги.

Висели на корнях, которые торчали из верхушек деревьев. Пара. Кирзовые, старые, с заплатками. Правый на одном корне, левый чуть выше, болтается на тонкой ветке, растущей из корня, как груша. Под ними — ржавый таз. В тазу — моток проволоки и сломанные часы.

— Сапоги, — сказал Еремей. — На дереве. Зачем?

— А зачем тебе имя? — ответила мышь вопросом. — Здесь так. Не спрашивай «зачем». Спрашивай «что теперь».

Еремей хотел снять сапоги — не себе, просто чтобы положить на землю, по-человечьи. Протянул руку — и отдёрнул. Не надо. Не трогай. Что-то шепнуло: это не твоё. Иди мимо.

Он пошёл мимо.

Дальше — хлеб в дупле. Дупло было в стволе, на уровне пояса, но ствол рос из земли корнями вверх, поэтому дупло оказалось внизу, почти у самой земли. Ржаной, свежий, пахнущий тмином. Лежит себе на подстилке из сухих листьев. Рядом — кружка с молоком. Молоко тёплое, пар идёт.

Еремею захотелось есть. Сильно. До тошноты.

Он протянул руку — и снова отдёрнул.

— Нет, — сказал он вслух. — Нельзя. Это не моё. Это Ряхино. Или чьё-то ещё.

— Правильно, — одобрила мышь. — Не бери чужого в этом лесу. Иначе сам станешь вещью.

Он пошёл дальше, но в животе урчало, и с каждым шагом урчание становилось злее.

Поляна за поляной. Гнездо с ключами — старыми, ржавыми, от разных замков. Гнездо висело на корне, как качели. Ключи лежали в гнезде, перемешанные с костями и блестящими фантиками. Рядом — муравейник, а в муравейнике — часы. Наручные, женские, с посеребрённым браслетом. Муравьи ползали по циферблату, стрелки показывали без пяти двенадцать.

— Красивые, — сказал Еремей. — Чьи?

— Были чьи-то, — мышь зевнула. — Теперь ничьи. Как ты.

Он хотел обидеться — и не смог.

Правда.

Лес становился гуще. Света меньше. Ветки, торчащие из земли, переплетались так, что приходилось пролезать, сгибаясь в три погибели. Мышь вцепилась в воротник, пискнула один раз — коротко, тревожно.

А потом Еремей заметил.

Платок.

Тот самый, Жданин, с вышитым петухом — выпал из-за пазухи? Или его вытащили? Или он сам вылез? Платок лежал на земле, на подстилке из мха, аккуратно сложенный треугольником. Рядом — пуговица с одной дырочкой. Та самая, что дала Макошь.

А горошины не было.

Еремей похолодел.

— Горошина, — сказал он. — Где горошина? Пуговица здесь, платок здесь. А горошины нет.

Он схватил платок, сунул за пазуху. Пуговицу — туда же. Встал на колени, обшарил мох, листья, заглянул под корни, торчащие вверх.

Ничего.

— Ряха, — прошептал он. — Это Ряха. Взяла. Пока я шёл. Пока смотрел на сапоги, на хлеб. Она забрала горошину.

— Не забрала, — сказала мышь спокойно. — Переложила. Ищи. Она не ворует. Она играет.

— Как — ищи? — Еремей почти закричал. — Лес большой! Куда идти?

— Туда, где неправильно, — мышь ткнула носом в сторону. — Где вещь не на своём месте. Где её быть не должно.

Еремей хотел спросить «откуда ты знаешь?» — и не спросил. Промолчал. Потому что что-то снова пошло не так. Не страх, не боль — а какая-то странная покорность. Он должен был злиться, рвать и метать, топать ногами. А вместо этого стоял и смотрел в чащу, как заворожённый.

«Хотел спросить — промолчал. Хотел уйти — остался», — подумал он. — «Это лес. Это Ряха меня крутит».

Он остался.

Сел на корточки. Закрыл глаза. Прислушался.

Лес шумел. Но не ветром — вещами. Где-то слева звякнули ключи. Где-то справа хрустнул хлеб — будто его отломили. Где-то впереди, совсем близко, кто-то тихонько засмеялся. Смех был высокий, серебряный — не злой, не добрый, а удивлённый: «А нашёл? А нашёл?»

Еремей открыл глаза.

Прямо перед ним, на уровне лица, на тонкой ветке, растущей из корня, висела горошина.

Жёлтая, сморщенная, как старушечий зуб. Та самая.

Она была привязана к ветке ниткой. Нитка — красная, шерстяная. Такой не было у Макоши. Это Ряха придумала.

Еремей осторожно снял горошину. Нитку отвязал и повесил на ту же ветку — на память.

— Вернула, — сказал он в пустоту. — Спасибо.

Смех повторился. Теперь справа, ближе.

Он пошёл на смех.

Тропа вилась, петляла, возвращалась назад. Три раза он проходил мимо одного дерева — сломанной рябины, которая росла корнями вверх, поэтому её красные ягоды свисали с корней вниз, как кровавые сосульки. На четвёртый раз заметил: в дупле рябины, которое оказалось на уровне земли, что-то блестит.

Маленький, глиняный горшочек. В горшочке — мёд. Жидкий, янтарный, пахнущий липой.

— Угощение, — сказала мышь. — Ряха тебя проверяла. Ты не взял чужого — она уважила. Бери. Это теперь твоё. Она дарит.

Еремей взял горшочек. Мёд был тёплым и густым, как смола. По телу разлилось спокойствие. И вдруг — чёткое, ясное понимание: он не один. Кто-то рядом. Смотрит. Смеётся. Но не враг.

— Покажись, — сказал Еремей.

Из-за рябины вышла девушка.

Невысокая, в рваном сарафане, босая. Волосы — спутанные, с листьями и перьями. Глаза — разного цвета: один карий, другой зелёный. На щеке — полоска земли, будто она спала лицом в траве. На руках — бусы из жёлудей.

— Ряха, — представилась она. Голос — как тот смех: высокий, с переливами. — Не серчай. Я не злая. Мне скучно одной. Вещи перекладывать — всё занятие.

— Ты забрала мою горошину, — сказал Еремей. Он хотел рассердиться, нахмуриться, накричать. А вместо этого улыбнулся.

Сам не понял — почему. Или просто девушка была слишком нелепой, чтобы злиться.

— Забрала, — согласилась Ряха. — А ты нашёл. Значит, твоя. Я только поиграла. Ты в моём лесу — я с тобой играю. Честно?

— Нечестно, — сказал Еремей. И улыбнулся шире.

— А по-другому здесь нельзя, — Ряха присела на корточки, сорвала травинку, сунула в рот. — Хочешь, пойдём вместе? Мне надоело одной. А ты интересный. Безымянный, а имя сестры помнишь. И мышь у тебя умная. Я таких не видела.

Еремей хотел отказаться. Твёрдо, по-взрослому: «Нет, мне нужно одному. Сестра ждёт. Я обещал».

И сказал:

— Хорошо. Пойдём.

Он не понял, почему согласился. Ряха — дух несуразности. Она будет мешать, путать следы, прятать вещи. Но что-то в её разноцветных глазах было такое, от чего нельзя было уйти. Не страх, не жалость. Одиночество. Такое же, как у него на Буяне, когда он не помнил даже имени.

— Только без фокусов, — добавил он. — Вещи не трогать.

— А если скучно станет? — Ряха склонила голову набок, как воробей.

— Тогда скажешь. Поиграем в слова. Или в загадки. А вещи — нет. Вещи — это память. Их терять нельзя.

Ряха подумала. Пожевала травинку. Потом кивнула:

— Ладно. Договорились. Я буду помнить. Ты тоже помни.

Она встала, отряхнула сарафан, вытащила из волос лист и перо. Подошла к Еремею, тронула его за рукав — холодными, как у лягушки, пальцами.

— Идём, безымянный. Я выведу тебя к югу. Там за лесом — море. А за морем — твоя Ждана.

Еремей не двинулся с места. Постоял, глядя на её разноцветные глаза, на спутанные волосы с перьями, на бусы из жёлудей. Потом полез за пазуху, пошарил там и вытащил пуговицу. Маленькую, круглую, с одной дырочкой — ту самую, что дала Макошь у печи.

Ряха уставилась на пуговицу. Глаза её — карий и зелёный — расширились.

— Это... мне?

— Тебе, — сказал Еремей. — У меня есть платок. Есть горошина. А пуговица — лишняя. И она красивая. Как твои глаза. Только дырочка одна, но ты придумаешь, как пришить.

Он протянул пуговицу на ладони.

Ряха не сразу взяла. Смотрела то на неё, то на Еремея, будто проверяла — не шутит ли? Потом осторожно, кончиками пальцев, подхватила пуговицу.

— Погоди, — сказала она тихо.

Она опустилась на корточки, порылась в траве, подняла что-то — тонкую, прочную нитку, скрученную из лубяных волокон. Такую нитку не разорвать, не перетереть. Ряха ловко, по-птичьи склонила голову, продела нитку в дырочку пуговицы, завязала узелок — и повесила себе на шею.

Пуговица легла на грудь, прямо поверх рваного сарафана. Блеснула тускло, по-родному.

— Мне никто никогда не дарил, — сказала она. Голос потерял свой серебряный смех, стал тонким, почти человеческим. — Я вещи перекладываю. Чужие. А свои — у меня нет. Только то, что сама нашла. А это… это моё. Первое моё. На нитке. На сердце.

Она прижала пуговицу ладонью. Улыбнулась — не по-ряховски, не лукаво, а просто. По-детски. По-настоящему.

— Спасибо, безымянный. Я её никогда не потеряю. Даже если сама потеряюсь. Она теперь всегда со мной. Тепло от неё — как от тебя. Как от того, кто вспомнил имя.

Мышь на плече Еремея молчала. Но он чувствовал — одобряет. Даже хвостом не дёрнула, чтобы не спугнуть.

— Идём, — повторила Ряха, вставая. Пуговица на груди качнулась, блеснула. — Я выведу тебя. Быстро. Честно. Без фокусов.

Она пошла вперёд, легко ступая босыми ногами по мокрой листве. Еремей — за ней. И всё время смотрел на нитку у неё на шее — тонкую, лубяную, с маленьким круглым светом посередине.

Лес Перевёрнутых Вещей шелестел вслед. Сапоги на корнях качнулись, будто помахали. Хлеб в дупле зашевелился — отломился кусочек и упал на землю, под ноги уходящей Ряхи. Она не обернулась. Только махнула рукой — мол, прощайте, я теперь не одна.

Они шли молча. Еремей смотрел на её спину — в рваном сарафане, с выбившимися из косм волосами — и думал: «А ведь она не злая. Просто одна была. Очень долго».

Лес редел. Деревья постепенно выпрямлялись — корни уходили в землю, как положено, кроны поднимались к небу. Птицы летели правильно. Вода текла сверху вниз.

Ряха остановилась на границе.

— Дальше сам, — сказала она. — Я не могу за лес. Моя земля здесь. А там — другое.

Она повернулась к Еремею. Глаза её — карий и зелёный — блестели. То ли от света, то ли от чего-то ещё.

— Ты запомнил меня? — спросила она.

— Запомнил, — сказал Еремей.

— И пуговицу не забудешь?

— Не забуду.

Ряха кивнула, будто себе самой. Потом вдруг шагнула вперёд, быстро-быстро, ткнулась лбом ему в плечо — и сразу отпрянула.

— Иди, — сказала она. — Ждана ждёт. А я... я тут буду. Пуговицу хранить. На нитке. На сердце.

Она развернулась и пошла обратно в лес — босиком по листве, между стволов, которые снова росли корнями вверх, потому что за её спиной Буян не кончался. Пуговица на её груди светилась тусклым, тёплым светом — как маленькое окошко в ночи.

Еремей смотрел ей вслед, пока белое пятно — единственное светлое в этом перевёрнутом мире — не растворилось в зелёном сумраке.

— Хороший подарок, — сказала мышь. Голос у неё был странный — будто она улыбалась, хотя мыши не умеют. — Теперь у Ряхи есть своя вещь. На нитке, на шее, на сердце. Она тебя не забудет. А это на Буяне дороже, чем ключ или хлеб.

Еремей выдохнул. Повернулся к югу.

Впереди серело небо — не такое низкое, как над красным песком, — и пахло солью.

Он шагнул вперёд.

Из кармана армяка выглядывала мышь. Серая, с белым пятнышком на лбу. Выбралась, вскарабкалась по рукаву, замерла на плече.

— Ты из печи, — сказал Еремей. Голос дрогнул — от неожиданности, от того, что кто-то всё-таки есть рядом. — Ты та самая, из картошки.

Мышь молчала. Только носом повела.

— Говорить умеешь? — спросил он. В горле пересохло.

— Баять-то баю, — ответила мышь голосом сухим, как шелест сена. — Да не охотница. Я свидетель. Моё дело — глядеть. Хозяин этого армяка до колодца не дошёл. Струхнул, поди ж ты. А ты иди, безымянный. Я погляжу.

— Почему безымянный? — Еремею стало обидно. Обидно и страшно, будто без имени он и правда рассыплется, как тот песок под ногами.

— А кто ты есть? — мышь склонила голову набок. — Песок имя имеет? Нет. И ты пока нет. Будешь — назовём.

У Еремея защипало в глазах. Он не знал — от ветра или от этих слов.

Мышь замолчала. Еремей пожал плечами — мышь удержалась. Планшет в руке пискнул: компас дёрнулся и замер. Поляна была прямо перед ним.

Трава здесь оказалась серой и жёсткой, как конский волос. А посреди поляны стоял колодец.

Старый, замшелый, покосившийся. Сруб уходил в землю под таким углом, будто его кто-то толкнул и бросил. Вместо журавля — просто дыра, обитая почерневшим железом. Пахло оттуда не водой — погребом, сыростью и чем-то сладковатым, как от прошлогодних яблок. Сладковатым и гнилым одновременно. У Еремея засосало под ложечкой.

Его мучила жажда. Не та, что утоляется кружкой, — другая, глубокая, будто он не пил много лет, хотя не помнил этого. Губы потрескались, язык прилипал к нёбу. Он хотел пить так, что кружилась голова.

— Положи планшет, — сказала мышь. — Уронишь. Вещь нужная, не гоже её терять.

Еремей послушался. Положил планшет на землю экраном вверх. Компас на нём всё ещё крутился, но медленно, будто засыпал.

Он наклонился над колодцем.

В чёрной воде, в глубине, зашевелилась картинка. Без звука, но с запахами.

Еремей увидел кухню. Обычную, с плиткой на стене, с холодильником, с занавеской в горошек. На столе — тарелка с кашей, остывшей. За столом сидит девочка лет пяти, светлая, худенькая, ложку держит неправильно — в кулаке. Она смотрит на дверь и ждёт. Рядом с ней пустой стул.

Входит Еремей. Тот Еремей, прежний, в своей куртке на молнии. Он не смотрит на девочку. Он надевает ботинки, берёт ключи. Девочка что-то говорит — по губам читается: «Ты вернёшься?»

Он в картинке не отвечает. Он уходит. Хлопает дверь.

Девочка остаётся одна. Каша стынет. Она всё смотрит на дверь.

У Еремея что-то оборвалось внутри. Он не помнил этого — но тело помнило. Плечи вдруг стали тяжёлыми, в груди заныло, будто кто-то сжал сердце ледяной рукой.

— Нет, — прошептал он. — Не надо. Не хочу смотреть.

Но колодец не слушался.

Картинка менялась. Море. Пустой берег. Чайки. И эта же девочка, только старше на несколько лет, стоит на пирсе и держит в руке платок — белый, с красным петухом по углам. Такой же, как у Еремея за пазухой. Она смотрит в воду и не плачет. Она ждёт.

Ветер треплет её волосы. Платок выцветает на солнце. А она всё стоит. День, два, год, пять лет.

И голос — не мыши, не колодца, а какой-то третий, глубокий, как дно — прозвучал в голове у Еремея:

«Она свой платок бережёт. А ты свой потерял — и нашёл только на Буяне. Она помнит. А ты нет. Вот твой стыд, безымянный».

Еремей отшатнулся от колодца, едва не упал. Глаза защипало, по щекам потекло — он не понимал, что это, не помнил, когда плакал в последний раз. Всё тело тряслось.

— Кто это? — выдохнул он, голос сел до шёпота. — Чья это память? Моя?

— А чья ж ещё, — ответила мышь. — Стыдно — значит твоя.

— Но я не помню! — почти закричал Еремей. — Я ничего не помню! Ни её, ни себя, ни этого чёртова платка!

— Потому и плачешь, — тихо сказала мышь. — Не помнишь, а больно. Значит, глубоко зашито. Глубже памяти.

Еремей вытер лицо рукавом чужого армяка. Рукав пах золой — и от этого запаха стало ещё тоскливее.

Он выдохнул. Потрогал за пазухой платок — тот был тёплым, пульсировал, как второе сердце. Вытащил дрожащими руками. Развязал узел.

На серой тряпице лежали три вещицы: пуговица с одной дырочкой, круглая, как луна в затмение; чёрная сухая чешуя с острым краем; сморщенная жёлтая горошина, похожая на старушечий зуб.

Макошь дала их. Трифон в печи сказал про горошину. Но колодец — не печь. Колодец — это вода, граница, низ. Для воды нужна чешуя.

Еремей взял чёрную чешую. Подержал на ладони — холодная, острая, пахнет морем и тиной. Она больно впилась в кожу — или это ему показалось?

— Прости, — сказал он тихо. Губы дрожали. — Прости, что не вернулся. Прости, что забыл. Прости...

Он не знал, у кого просит прощения — у девочки из картинки, у себя прежнего, у пустого неба. Но слова лились сами, и остановиться он не мог.

И бросил чешую в колодец.

Она падала долго. Чёрная, сухая, кружилась, как лист в безветрии. Блеснула в темноте последний раз — и пропала.

Колодец вздохнул. Вода засветилась снизу белым, как луна в полную силу. Картинка поплыла, размылась — и сложилась заново.

Еремей увидел не стыд. Не дверь, которую он закрыл. А то, что было после.

Девочка — уже подросток — стоит на пирсе. Платок в её руке уже не белый, а серый, выцветший. Она не плачет. Она смотрит на горизонт и улыбается. И говорит кому-то рядом — не ему, другому:

— Он вернётся. Я знаю. Я ему платок вышила. На память. Значит, помнит.

По лицу Еремея снова потекло, но теперь это было не от боли. В груди разливалось тепло — слабое, как первый луч на рассвете, но живое.

Вода в колодце успокоилась. Стала чёрной и неподвижной, как базальт. В ней отражалось уже не прошлое — настоящее лицо Еремея: усталое, небритое, в чужом армяке, со следами слёз на щеках. Глаза сначала были чужими, пустыми. Но чем дольше он смотрел, тем больше в них появлялось света.

И вдруг имя пришло.

Не из головы — из груди, из того места, где лежал платок. Тёплое, круглое, как горошина, но мягче. Оно вырвалось само, не спросив разрешения.

— Ждана, — сказал он вслух. И сам удивился — как легко вышло. Будто всё это время имя сидело на языке, ждало своей очереди. Будто сама девочка шепнула ему через воду.

По спине пробежали мурашки. Он улыбнулся — в первый раз с тех пор, как море выкинуло его на Буян.

— Ждана, — повторил он, и имя грело губы, как глоток парного молока.

Мышь на плече шевельнулась.

— Вот и имя сестры вспомнил, — сказала она. В её сухом голосе впервые послышалось что-то мягкое. — А своё — за ним подтянется. Как нитка за иголкой. Пока ты для нас безымянный. Как песок. Но песок — он терпеливый. Подождёт.

— Откуда ты знаешь, что сестры? — спросил Еремей. Голос ещё дрожал, но уже не от боли — от надежды.

— А кто ж ещё станет ждать столько лет с платком в руке? — мышь почесала лапкой ухо. — Не мать — та бы прокляла. Не жена — та бы нового нашла. А сестра — она помнит. Сестра — это корень. Ты корень вспомнил — теперь и ствол найдёшь.

Еремей потрогал платок за пазухой. Тот был тёплым, но уже не обжигал — грел, как печка в мороз, как чьи-то ладони, прижатые к щекам.

— Ждана, — сказал он в третий раз, уже тише, пробуя имя на вкус. — Я вернусь. Не знаю когда, но вернусь. Обещаю.

Мышь молчала. Но он чувствовал — одобряет.

Он поднял планшет с земли. Компас на экране ожил, стрелка дёрнулась и указала на юг. Туда, где за поляной снова начинался красный песок, а на горизонте маячили чёрные силуэты — то ли деревья, то ли мачты, то ли пальцы великана.

Еремей глубоко вздохнул. Грудь расправилась. В первый раз за долгое время (сколько — он не знал) ему захотелось идти дальше. Не потому, что надо. А потому, что есть куда.

— Идём, — сказал он мыши. И в голосе его впервые зазвучало что-то похожее на твёрдость.

— Идём, — ответила та. — Теперь есть кому имя называть. Хоть и не своё пока, а всё легче.

Он шагнул за стрелкой.

Песок под ногами больше не казался безликим. Теперь он знал — где-то там, за морем, стоит на пирсе девушка с серым платком и ждёт. И пока ждёт — он есть. Даже без имени. Даже в чужом армяке.

— Чьи они?

— А тебе какая разница? Ты и своего-то не помнишь.

Она поправила на нём ворот, отступила на шаг, подмигнула — и исчезла. Просто выдохнулась, как пар изо рта в мороз. Остался только планшет на асфальте, а на экране — одинокая иконка компаса, который крутился, никак не мог найти север.

Еремей постоял, похлопал себя по карманам. В новом армяке нашлись: спичка и записка на греческом, которую он не мог прочитать, но почему-то знал, что там написано «не возвращайся».

Он пошёл туда, куда показывала стёртая стрелка на планшете.

Сначала асфальт кончился — и началась земля, серая, вытоптанная, в редких пучках полыни. Потом и земля кончилась. Остался только песок, мелкий, как толчёный кирпич, и ржавые железки, торчащие из него, будто кости. Ветер нёс запах горелой проводки и сухой глины. Ни птиц, ни собак — только планшет в руке тихо светился, показывая дорогу к одной-единственной цели.

Дорога привела к печи.

Она стояла посреди пустыря, одна-одинёшенька. Беленая, труба целая. Известь местами облупилась, но не от старости — скорее от ожогов, будто печь горела изнутри так сильно, что выжигала себя наружу. Вокруг — ни соринки, ни уголька, только ровный слой серого пепла, присыпанного пылью. И из трубы вился дым — густой, пахучий, будто внутри топили мокрыми травами и старыми письмами.

Еремей обошёл печь. Сзади оказалась дверца — чугунная, с круглым глазком-заслонкой.

— О чём печалуешься? — вопросила печь голосом скрипучим, но незлобным. — Входи, коли задумал. Не входить — тоже путь. Но тогда зачем топтал землю?

Еремей толкнул дверцу. Внутри было просторно, как в избе. В очаге горели дрова — синим пламенем, без жара. На шестке сидел маленький мужичок в зипуне, в валенках на босу ногу. Лицо сажею измазано, глаза светлые, быстрые.

— Дух-печный я, — молвил мужичок. — Зовут меня Трифоном. А тебя как величать?

— Не ведаю, — честно сказал Еремей.

— И то ладно. У нас в печах имён не спрашивают, а спрашивают: голоден ли? Так голоден али сыт?

— Вроде нет.

— Тогда слушай советы. Даю три — один правдивый. Остальные — пустое. Запомнил?

Еремей кивнул.

Трифон помолчал. Почесал лоб — и сажа посыпалась с пальца. Молвил тихо:

— Первое. Возвернись к синему морю. Отыщи избушку на гусьих ногах. Скажи старухе: «Макошь, развяжи плат». Она развяжет. Увидишь пуговицу, чешую рыбью и горошину. Съешь ту горошину. Воспомнишь всё — даже то, чего не хотел бы помнить. И станешь свободен, яко птица.

— А второе? — спросил Еремей.

— Второе. Забудь про плат. Иди прямо через пустырь — там старая бензоколонка, за ней колодец. В колодце — зеркало. Посмотрись. Имя твоё на раме написано. Прочтёшь — сразу в дом попадёшь. Только дом тот тебе не очень обрадуется.

— Третье.

Трифон помолчал, немного, и молвил тихо:

— Третье. Не ешь горошину, не смотрись в зеркало. Сядь вот тут, на шесток. Жди. Кто придёт — с тем и иди. Кто позовёт — к тому и ступай. Долго. Страшно. Зато не ошибёшься.

Печь кашлянула. Дым из трубы повалил гуще.

— Выбирай, — молвил Трифон. — Я умолк.

Еремей посмотрел на свои руки в чужих рукавах. Потрогал платок за пазухой — тот был тёплым, пульсировал слабо, как второе сердце.

— А ты сам, — спросил он, — если б забыл всё, что выбрал бы?

Трифон усмехнулся, достал из углей печёную картошку, перекинул из ладони в ладонь.

— Я бы пошёл туда, где плачут и смеются одновременно. Как ты и шёл. Но это не совет. Это так, к слову.

Он дунул на картошку. Она обернулась мышью, пискнула и юркнула в угол.

— Ступай, — молвил Трифон. — Печи надобно топиться. А разговоры — они огонь студят, не горят как следует.

Еремей вылез из печи наружу.

Пустырь кончился. Впереди — снова песок, только теперь не серый и не бурый, а красный, как ржавчина, как сухая кровь, как глина на черепице старой крыши. Он был глубоким — нога утопала по щиколотку, а на поверхности оставались чёткими три следа. Один к морю. Один к колодцу с бензоколонкой. А третий — прямо, в никуда, где не было ничего, кроме низкого неба и одного-единственного звука.

Небо здесь висело низко, серое, с редкими разрывами, сквозь которые не проглядывало солнце, а только белесая муть, как на старом фото. Воздух пах железом и сушёной рыбой, хотя моря отсюда не было видно. И звук — тот самый, с третьего следа — доносился отовсюду и ниоткуда: кто-то плакал и смеялся одновременно.

Еремей выдохнул. Сжал платок в кулаке.

И шагнул...

И тут рядом кто-то кудахтнул.

Еремей обернулся. Прямо за его спиной, у самой воды, переминалась с ноги на ногу избушка. Не на курьих ногах — на двух гусиных, перевязанных у колен проволокой. Дверь ходила ходуном, труба дымила сизым дымком, а под крыльцом спала рыжая квочка с перебитым гребнем.

Избушка чихнула — и открыла дверь сама.

Внутри пахло мятой, старыми тряпками и чем-то варёным. В углу, на трёхногом табурете, сидела старуха — вся в морщинах, как печёное яблоко. Она вязала носок из серой пряжи, и носок этот уже уходил куда-то под пол, будто врастал в землю.

Старуха не подняла глаз. Только рукой — корявой, с чёрными ногтями — пододвинула к Еремею три вещицы.

На столе лежали: пуговица с одной дырочкой, круглая, как луна в затмение; рыбья чешуя, чёрная и сухая, с острым краем; и горошина — сморщенная, жёлтая, похожая на старушечий зуб.

— Бери, — сказала старуха. — Только не рукой.

— А чем?

— Чем захочешь. Но рука — для памяти. А памяти у тебя нет. Значит, и рукам делать нечего.

Еремей пошарил по карманам. В одном — дыра. В другом — ничего. И вдруг нащупал в подкладке тряпицу. Вытащил. Платок. Чистый, белый, с вышитым красным петухом по углам. Откуда взялся — непонятно. Не помнил он никакого платка.

— Сгодится, — сказал Еремей.

Он расстелил платок на столе, концами к себе. Осторожно, не касаясь пальцами, смахнул на него пуговицу, чешую и горошину. Завязал узелком. Платок вздохнул — показалось, или в самом деле? — и стал тяжёлым, будто внутри лежали не три пустяковые вещицы, а целая судьба.

— Умно, — сказала старуха. — Платком. Платок — это граница. Что в нём завязано — ни туда, ни сюда. Пока не развяжешь.

Еремей сунул платок за пазуху. Платок прижался к груди, тёплый, живой.

— А ты кто? — спросил он.

Старуха отложила спицы. Посмотрела на Еремея. И усмехнулась — одними глазами, потому что рта у неё почти не осталось.

— Я? Дырявая память, а звали когда-то Макошью, да имя забыли. Я та, что прячет концы ниток, чтобы никто не распустил вязанье. В каждом моём носке — чей-то шаг, который так и не сделали.

Она чихнула. Избушка вздрогнула и переступила на другую ногу.

— Ступай, Еремей. Тропа одна — вокруг острова. На третий восход солнце спросит тебя, как тебя звать. Ответишь — пойдёшь дальше. Нет — останешься здесь, чаек ловить ртом.

— А куда идти-то? — спросил Еремей.

Но избушка уже заковыляла прочь, громко кудахча, а старуха высунулась из окна и крикнула вдогонку:

— Туда, где плачут и смеются одновременно! Самое нужное место на острове!

И пропала за дюнами.

Еремей постоял, потрогал узелок за пазухой. В голове — пустота и один-единственный вопрос: чей это был глаз в темноте? Женский? Или его собственный?

Впереди, из-за чёрного мыса, доносилось: то ли плач, то ли хохот, то ли ветер воет в пустых котлах.

— А, была не была, — сказал Еремей и шагнул.

Песок под ногой тоненько взвизгнул. Потому что на Буяне без имени — не человек, а так, песчинка.

— Куда прёшь, безымянный?

— Домой, — сказал Еремей. Просто так, чтобы что-то сказать.

Песок притих. И в этой тишине стало слышно, как где-то за мысом кто-то всхлипывает и хохочет одновременно.

Он сделал шаг по песку. И тут песок кончился.

Под ногой хрустнул асфальт.

Еремей замер. Прямо перед ним, на том месте, где должны были быть дюны и чёрный мыс, тянулась серая лента дороги. Столб с фонарём. Знак «Пешеходный переход». И за ним — парковка ночного супермаркета с вывеской «Круглосуточно».

Песок остался только позади — мокрый, настоящий, сказочный. А впереди была Явь. Или то, что люди называют Явью.

На парковке, прислонившись к фонарному столбу, стояла девушка. Светоотражающая жилетка поверх чёрного свитера, джинсы, кеды. Короткие светлые волосы, глаза — один карий, другой зелёный. В руках — планшет.

Она посмотрела на Еремея, усмехнулась и помахала рукой.

— Здравствуй, безымянный, — сказала девушка. — Долго тебя ждать?

— Ты кто? — спросил Еремей.

— Я? — девушка поправила жилетку. — Доля... Твоя.

Она подмигнула.

— Идём, что ли? Там за переходом кое-кто плачет и смеётся. Самое нужное место на острове.

— А откуда ты знаешь, что мне туда?

— Я же твоя Доля, — сказала девушка. — Я всё про тебя знаю. Кроме одного.

— Чего?

— Кто ты такой. Это ты сам должен вспомнить. Или не вспомнить. Мне, честно говоря, всё равно. У меня работа такая — водить потерянных.

Она взяла Еремея за руку.

Повела через дорогу. Асфальт под ногами был тёплым. Песок остался где-то за спиной.