На острове Буяне⁠⁠

Продолжение

Глава №3.🔥Колодец забвения

Красный песок хрустел под ногами. Планшет в руке Еремея тихо светился — компас на экране наконец успокоился и показывал строго вперёд, на поляну, которая маячила в отдалении. Звук — плач и смех одновременно — доносился оттуда же.

Еремей не помнил себя. Ни имени, ни лица, ни того, откуда пришёл. В голове — пустота, холодная и звенящая, как прорубь. Для песка, для колодца, для этого низкого неба он был безымянный, как сам песок. Пустое место в чужом армяке, пахнущем страхом и старой золой. Иногда ему казалось, что и тела нет — только эта пустота, закутанная в грубое тряпьё.

И вдруг — взгляд.

Острый, невесомый. Еремей обернулся — никого. Сделал шаг — опять. Сердце ёкнуло. Тогда опустил глаза.

Из кармана армяка выглядывала мышь. Серая, с белым пятнышком на лбу. Выбралась, вскарабкалась по рукаву, замерла на плече.

— Ты из печи, — сказал Еремей. Голос дрогнул — от неожиданности, от того, что кто-то всё-таки есть рядом. — Ты та самая, из картошки.

Мышь молчала. Только носом повела.

— Говорить умеешь? — спросил он. В горле пересохло.

— Баять-то баю, — ответила мышь голосом сухим, как шелест сена. — Да не охотница. Я свидетель. Моё дело — глядеть. Хозяин этого армяка до колодца не дошёл. Струхнул, поди ж ты. А ты иди, безымянный. Я погляжу.

— Почему безымянный? — Еремею стало обидно. Обидно и страшно, будто без имени он и правда рассыплется, как тот песок под ногами.

— А кто ты есть? — мышь склонила голову набок. — Песок имя имеет? Нет. И ты пока нет. Будешь — назовём.

У Еремея защипало в глазах. Он не знал — от ветра или от этих слов.

Мышь замолчала. Еремей пожал плечами — мышь удержалась. Планшет в руке пискнул: компас дёрнулся и замер. Поляна была прямо перед ним.

Трава здесь оказалась серой и жёсткой, как конский волос. А посреди поляны стоял колодец.

Старый, замшелый, покосившийся. Сруб уходил в землю под таким углом, будто его кто-то толкнул и бросил. Вместо журавля — просто дыра, обитая почерневшим железом. Пахло оттуда не водой — погребом, сыростью и чем-то сладковатым, как от прошлогодних яблок. Сладковатым и гнилым одновременно. У Еремея засосало под ложечкой.

Его мучила жажда. Не та, что утоляется кружкой, — другая, глубокая, будто он не пил много лет, хотя не помнил этого. Губы потрескались, язык прилипал к нёбу. Он хотел пить так, что кружилась голова.

— Положи планшет, — сказала мышь. — Уронишь. Вещь нужная, не гоже её терять.

Еремей послушался. Положил планшет на землю экраном вверх. Компас на нём всё ещё крутился, но медленно, будто засыпал.

Он наклонился над колодцем.

В чёрной воде, в глубине, зашевелилась картинка. Без звука, но с запахами.

Еремей увидел кухню. Обычную, с плиткой на стене, с холодильником, с занавеской в горошек. На столе — тарелка с кашей, остывшей. За столом сидит девочка лет пяти, светлая, худенькая, ложку держит неправильно — в кулаке. Она смотрит на дверь и ждёт. Рядом с ней пустой стул.

Входит Еремей. Тот Еремей, прежний, в своей куртке на молнии. Он не смотрит на девочку. Он надевает ботинки, берёт ключи. Девочка что-то говорит — по губам читается: «Ты вернёшься?»

Он в картинке не отвечает. Он уходит. Хлопает дверь.

Девочка остаётся одна. Каша стынет. Она всё смотрит на дверь.

У Еремея что-то оборвалось внутри. Он не помнил этого — но тело помнило. Плечи вдруг стали тяжёлыми, в груди заныло, будто кто-то сжал сердце ледяной рукой.

— Нет, — прошептал он. — Не надо. Не хочу смотреть.

Но колодец не слушался.

Картинка менялась. Море. Пустой берег. Чайки. И эта же девочка, только старше на несколько лет, стоит на пирсе и держит в руке платок — белый, с красным петухом по углам. Такой же, как у Еремея за пазухой. Она смотрит в воду и не плачет. Она ждёт.

Ветер треплет её волосы. Платок выцветает на солнце. А она всё стоит. День, два, год, пять лет.

И голос — не мыши, не колодца, а какой-то третий, глубокий, как дно — прозвучал в голове у Еремея:

«Она свой платок бережёт. А ты свой потерял — и нашёл только на Буяне. Она помнит. А ты нет. Вот твой стыд, безымянный».

Еремей отшатнулся от колодца, едва не упал. Глаза защипало, по щекам потекло — он не понимал, что это, не помнил, когда плакал в последний раз. Всё тело тряслось.

— Кто это? — выдохнул он, голос сел до шёпота. — Чья это память? Моя?

— А чья ж ещё, — ответила мышь. — Стыдно — значит твоя.

— Но я не помню! — почти закричал Еремей. — Я ничего не помню! Ни её, ни себя, ни этого чёртова платка!

— Потому и плачешь, — тихо сказала мышь. — Не помнишь, а больно. Значит, глубоко зашито. Глубже памяти.

Еремей вытер лицо рукавом чужого армяка. Рукав пах золой — и от этого запаха стало ещё тоскливее.

Он выдохнул. Потрогал за пазухой платок — тот был тёплым, пульсировал, как второе сердце. Вытащил дрожащими руками. Развязал узел.

На серой тряпице лежали три вещицы: пуговица с одной дырочкой, круглая, как луна в затмение; чёрная сухая чешуя с острым краем; сморщенная жёлтая горошина, похожая на старушечий зуб.

Макошь дала их. Трифон в печи сказал про горошину. Но колодец — не печь. Колодец — это вода, граница, низ. Для воды нужна чешуя.

Еремей взял чёрную чешую. Подержал на ладони — холодная, острая, пахнет морем и тиной. Она больно впилась в кожу — или это ему показалось?

— Прости, — сказал он тихо. Губы дрожали. — Прости, что не вернулся. Прости, что забыл. Прости...

Он не знал, у кого просит прощения — у девочки из картинки, у себя прежнего, у пустого неба. Но слова лились сами, и остановиться он не мог.

И бросил чешую в колодец.

Она падала долго. Чёрная, сухая, кружилась, как лист в безветрии. Блеснула в темноте последний раз — и пропала.

Колодец вздохнул. Вода засветилась снизу белым, как луна в полную силу. Картинка поплыла, размылась — и сложилась заново.

Еремей увидел не стыд. Не дверь, которую он закрыл. А то, что было после.

Девочка — уже подросток — стоит на пирсе. Платок в её руке уже не белый, а серый, выцветший. Она не плачет. Она смотрит на горизонт и улыбается. И говорит кому-то рядом — не ему, другому:

— Он вернётся. Я знаю. Я ему платок вышила. На память. Значит, помнит.

По лицу Еремея снова потекло, но теперь это было не от боли. В груди разливалось тепло — слабое, как первый луч на рассвете, но живое.

Вода в колодце успокоилась. Стала чёрной и неподвижной, как базальт. В ней отражалось уже не прошлое — настоящее лицо Еремея: усталое, небритое, в чужом армяке, со следами слёз на щеках. Глаза сначала были чужими, пустыми. Но чем дольше он смотрел, тем больше в них появлялось света.

И вдруг имя пришло.

Не из головы — из груди, из того места, где лежал платок. Тёплое, круглое, как горошина, но мягче. Оно вырвалось само, не спросив разрешения.

— Ждана, — сказал он вслух. И сам удивился — как легко вышло. Будто всё это время имя сидело на языке, ждало своей очереди. Будто сама девочка шепнула ему через воду.

По спине пробежали мурашки. Он улыбнулся — в первый раз с тех пор, как море выкинуло его на Буян.

— Ждана, — повторил он, и имя грело губы, как глоток парного молока.

Мышь на плече шевельнулась.

— Вот и имя сестры вспомнил, — сказала она. В её сухом голосе впервые послышалось что-то мягкое. — А своё — за ним подтянется. Как нитка за иголкой. Пока ты для нас безымянный. Как песок. Но песок — он терпеливый. Подождёт.

— Откуда ты знаешь, что сестры? — спросил Еремей. Голос ещё дрожал, но уже не от боли — от надежды.

— А кто ж ещё станет ждать столько лет с платком в руке? — мышь почесала лапкой ухо. — Не мать — та бы прокляла. Не жена — та бы нового нашла. А сестра — она помнит. Сестра — это корень. Ты корень вспомнил — теперь и ствол найдёшь.

Еремей потрогал платок за пазухой. Тот был тёплым, но уже не обжигал — грел, как печка в мороз, как чьи-то ладони, прижатые к щекам.

— Ждана, — сказал он в третий раз, уже тише, пробуя имя на вкус. — Я вернусь. Не знаю когда, но вернусь. Обещаю.

Мышь молчала. Но он чувствовал — одобряет.

Он поднял планшет с земли. Компас на экране ожил, стрелка дёрнулась и указала на юг. Туда, где за поляной снова начинался красный песок, а на горизонте маячили чёрные силуэты — то ли деревья, то ли мачты, то ли пальцы великана.

Еремей глубоко вздохнул. Грудь расправилась. В первый раз за долгое время (сколько — он не знал) ему захотелось идти дальше. Не потому, что надо. А потому, что есть куда.

— Идём, — сказал он мыши. И в голосе его впервые зазвучало что-то похожее на твёрдость.

— Идём, — ответила та. — Теперь есть кому имя называть. Хоть и не своё пока, а всё легче.

Он шагнул за стрелкой.

Песок под ногами больше не казался безликим. Теперь он знал — где-то там, за морем, стоит на пирсе девушка с серым платком и ждёт. И пока ждёт — он есть. Даже без имени. Даже в чужом армяке.