На острове Буяне⁠⁠

Глава №1 Переступи порог

Море выдохнуло Еремея на песок. Мокрый, мелкий, холодный. Он лежал носом вниз, и вода уходила из-под щёк, из ушей, из-под закрытых век, оставляя на коже соль.

Чихнул. Откашлялся. Протёр глаза. Потом открыл их — и ничего не вспомнил.

Еремей поднялся на ноги, качнулся. Был он росту среднего, широк в плечах, но по-жилистому — не развалистый, не тяжёлый, и совсем не страшен. Русые волосы слиплись сосульками, на скуле — свежий шрам, ещё не заживший, но лицо открытое, даже доброе. Глаза серые, растерянные. Одет: джинсы, кеды, куртка на молнии. Всё мокрое, но своё.

Остров Буян. Древний, заветный, за семью ветрами. Небо висело бельмом — мутное, тяжёлое. Берег усеивали серые камни, похожие на спящих тюленей. Из дюн торчали ржавые котелки, разбитые горшки да старый башмак без подошвы.

И тут рядом кто-то кудахтнул.

Еремей обернулся. Прямо за его спиной, у самой воды, переминалась с ноги на ногу избушка. Не на курьих ногах — на двух гусиных, перевязанных у колен проволокой. Дверь ходила ходуном, труба дымила сизым дымком, а под крыльцом спала рыжая квочка с перебитым гребнем.

Избушка чихнула — и открыла дверь сама.

Внутри пахло мятой, старыми тряпками и чем-то варёным. В углу, на трёхногом табурете, сидела старуха — вся в морщинах, как печёное яблоко. Она вязала носок из серой пряжи, и носок этот уже уходил куда-то под пол, будто врастал в землю.

Старуха не подняла глаз. Только рукой — корявой, с чёрными ногтями — пододвинула к Еремею три вещицы.

На столе лежали: пуговица с одной дырочкой, круглая, как луна в затмение; рыбья чешуя, чёрная и сухая, с острым краем; и горошина — сморщенная, жёлтая, похожая на старушечий зуб.

— Бери, — сказала старуха. — Только не рукой.

— А чем?

— Чем захочешь. Но рука — для памяти. А памяти у тебя нет. Значит, и рукам делать нечего.

Еремей пошарил по карманам. В одном — дыра. В другом — ничего. И вдруг нащупал в подкладке тряпицу. Вытащил. Платок. Чистый, белый, с вышитым красным петухом по углам. Откуда взялся — непонятно. Не помнил он никакого платка.

— Сгодится, — сказал Еремей.

Он расстелил платок на столе, концами к себе. Осторожно, не касаясь пальцами, смахнул на него пуговицу, чешую и горошину. Завязал узелком. Платок вздохнул — показалось, или в самом деле? — и стал тяжёлым, будто внутри лежали не три пустяковые вещицы, а целая судьба.

— Умно, — сказала старуха. — Платком. Платок — это граница. Что в нём завязано — ни туда, ни сюда. Пока не развяжешь.

Еремей сунул платок за пазуху. Платок прижался к груди, тёплый, живой.

— А ты кто? — спросил он.

Старуха отложила спицы. Посмотрела на Еремея. И усмехнулась — одними глазами, потому что рта у неё почти не осталось.

— Я? Дырявая память, а звали когда-то Макошью, да имя забыли. Я та, что прячет концы ниток, чтобы никто не распустил вязанье. В каждом моём носке — чей-то шаг, который так и не сделали.

Она чихнула. Избушка вздрогнула и переступила на другую ногу.

— Ступай, Еремей. Тропа одна — вокруг острова. На третий восход солнце спросит тебя, как тебя звать. Ответишь — пойдёшь дальше. Нет — останешься здесь, чаек ловить ртом.

— А куда идти-то? — спросил Еремей.

Но избушка уже заковыляла прочь, громко кудахча, а старуха высунулась из окна и крикнула вдогонку:

— Туда, где плачут и смеются одновременно! Самое нужное место на острове!

И пропала за дюнами.

Еремей постоял, потрогал узелок за пазухой. В голове — пустота и один-единственный вопрос: чей это был глаз в темноте? Женский? Или его собственный?

Впереди, из-за чёрного мыса, доносилось: то ли плач, то ли хохот, то ли ветер воет в пустых котлах.

— А, была не была, — сказал Еремей и шагнул.

Песок под ногой тоненько взвизгнул. Потому что на Буяне без имени — не человек, а так, песчинка.

— Куда прёшь, безымянный?

— Домой, — сказал Еремей. Просто так, чтобы что-то сказать.

Песок притих. И в этой тишине стало слышно, как где-то за мысом кто-то всхлипывает и хохочет одновременно.

Он сделал шаг по песку. И тут песок кончился.

Под ногой хрустнул асфальт.

Еремей замер. Прямо перед ним, на том месте, где должны были быть дюны и чёрный мыс, тянулась серая лента дороги. Столб с фонарём. Знак «Пешеходный переход». И за ним — парковка ночного супермаркета с вывеской «Круглосуточно».

Песок остался только позади — мокрый, настоящий, сказочный. А впереди была Явь. Или то, что люди называют Явью.

На парковке, прислонившись к фонарному столбу, стояла девушка. Светоотражающая жилетка поверх чёрного свитера, джинсы, кеды. Короткие светлые волосы, глаза — один карий, другой зелёный. В руках — планшет.

Она посмотрела на Еремея, усмехнулась и помахала рукой.

— Здравствуй, безымянный, — сказала девушка. — Долго тебя ждать?

— Ты кто? — спросил Еремей.

— Я? — девушка поправила жилетку. — Доля... Твоя.

Она подмигнула.

— Идём, что ли? Там за переходом кое-кто плачет и смеётся. Самое нужное место на острове.

— А откуда ты знаешь, что мне туда?

— Я же твоя Доля, — сказала девушка. — Я всё про тебя знаю. Кроме одного.

— Чего?

— Кто ты такой. Это ты сам должен вспомнить. Или не вспомнить. Мне, честно говоря, всё равно. У меня работа такая — водить потерянных.

Она взяла Еремея за руку.

Повела через дорогу. Асфальт под ногами был тёплым. Песок остался где-то за спиной.